Дом Культуры

За столом вечерами втроем они сидели редко, больше поодиночке ужиная, кто когда. Матушка всегда ела рано, часов в шесть, Лиза — по приходе с учебы или прямо на ней, минуя домашние приемы пищи, отец либо поздней ночью, либо пропуская, потому что засиделся на заводе, цокая рюмками, и точно там не голодал. Иногда привычный порядок вещей нарушался, но это вряд ли кого-то радовало. — И все на пятерки сдала? — родитель отпил чаю из граненого стакана, пока дочь пожевывала сушку, глядя прямо перед собой, стараясь не дышать. — Зачетку покажи. — Все сдала, — девушка мотнула головой в сторону рюкзака, который так и не открыла со дня последнего экзамена, потому что на улицу прекратила выходить, альбом оставив ещё тогда на столе, не брать же с собой, изредка только с Машей созваниваясь, что отвечала все реже и больше нехотя, ссылаясь на занятость и бабушку. — Мне сходить? — Сходи. Ровный ряд «отлично», выстраданных кровью и потом, ничего отцу не сказал, и Лиза это знала, только сидящая рядом с ним матушка чуть качнула головой, позволив себе проронить: — Не так уж и плохо, молодец. Может, врачом потом станешь. — Ага, станет она. Они относились друг к другу прохладно, как персонажи театральной постановки, и когда дети друзей семьи достигали мало-мальски значимых успехов, никто не считал зазорным ткнуть дочь носом в чужие достижения. Она все терпела, попивая горький чай без сахара, смотря прямо перед собой, дожевывая вторую сушку. — У Гены вон сын — инженер, а у меня что? — даже не «кто», а презрительное «что», будто о вещи, а не о человеке. — А у тебя — не инженер, — девушка подняла взгляд, на секунду оторвав его от пустоты застенок своего сознания. — К сожалению, такое случается, мне жаль, что я тебя подвела, — отвечать она не любила, но и выносить не могла сверлящий взгляд голубых глаз. — Она еще огрызается! К себе иди, — о грудь ударилась зачетка, — и филькину грамоту свою забирай. Сказано — сделано, защищать никто не будет, и только тихо скрипит дверь без засова и замка, отрезая Лизу от родителей, разговоров, Кота Леопольда, всего самого лучшего, что у нее есть, оставляя только окно, позволяющее поглядывать на подернутую туманом улицу, пока не заледенеет от прохлады дерева рамы висок. Ее не ненавидят, но и не любят, кажется, хотя себя обманывать и тешить не хочется — черт его знает, что у взрослых людей в головах. Так-то она сама себе — взрослая, клюющая носом на свет в чужих окнах, тренирующихся на турниках пацанов, считающая проезжающие машины. То белые, то черные, то одна красная, кажется, ИЖ. Дорогая… и куда в ночь на такой ездить? И не страшно же на улице или в гараже оставлять? А если украдут, побьют стекло? За редкие дневные прогулки ее не ругали, но и не хвалили, только бурчали, что беду на себя навлечет, иногда запирая дома «для профилактики», чтобы «училась лучше», хотя куда уж там лучше, если даже строгая Анна Павловна уже успела похвалить, пригласив вступить в феврале в комсомол. С соседкой матушка уже помирилась, и та принесла свежеиспечённых пирожков с капустой, каким-то бесцветным днем, но как раз выходным, когда отец опять ушел то ли к друзьям, то ли к любовнице, они сидели на кухне, попивая чай и болтая о своем, пока Лиза дремала в постели — еще неделю ей можно было отдыхать, а потом светили курсы, на которые все же выделили двадцать рублей нехотя. Может быть и практика в августе ее уже ждала, чтобы подзаработать немного не только денег — опыта, а после… Опять учеба. С однокурсниками девушка так и не сошлась, они были людьми других полетов, то ли возвышенных, то ли наоборот, она не знала, но уже подмечала про себя пару раз, что девчонки иные бегают во все тот же злосчастный ДК. Зараза бандитизма уже добралась и до них, готовая скоро захватить Казанские университеты, если уже этого не сделала. Общалась, конечно, и с Нелей, и с Полиной, но скорее в шутку, понарошку, боялась открыться. С мальчиками — ни-ни, чтобы проблем не было, это для себя Лиза уже решила однозначно, изредка рисуя в голове чьи-то кудри, такие же светлые, как и у нее, или металлическую оправу очков, но не вспоминая лиц. На альбомных листах рождались и умирали люди, в квартире рождались и умирали чувства. Столько лет жила, будто не дышала, но отчего-то сейчас — зацвела, распахнулась, и стало тесно среди четырех стен, хоть рисунок бы добить, еще разок увидеть человека с опасным взглядом, притворяющегося простым смертным, сыграть с ним на рубль просто так, без причины, чтобы эмоции поймать не от игры — от чего-то большего, почти таинства только между ними, и то — на миг. — Лиза! Прекращай спать, соня, тебя к телефону, Игорь какой-то, — мазнул голос матери оплеухой. — Только быстрее давай. Уже поняла, что потом будут вопросы, на которые еще надо попытаться ответить, а не получится, хоть ты тресни, особенно когда на кухне соседка, и целые две пары ушей да глаз направлены в твою сторону рупорами. — Алло? — Привет, Лиз. Я все же твой номер узнал, — послышалось что-то знакомое, но — не то, хотя тоже человек приличный, одногруппник, тот самый, с кудрями светлыми, как солнечные лучики, — не хочешь в кино сходить? Вечером фильм новый покажут, я билеты куплю и мороженое… — Не хочу, извини. — Почему? — ткнулось с той стороны, как лбом о стену. — Времени нет, дела, к курсам готовлюсь, ты же знаешь. — Девушка натянула на лицо тусклую улыбку, не в силах даже из коридора выйти — все одно нельзя, раз мальчик какой-то позвонил. — Да и увидят, потом спрашивать будут. — Кто увидит-то? — Номер мой откуда взял? — Лиза дернула плечом, косясь в сторону кухни, откуда на нее посматривали в ответ. — Староста? — Она. — Голос насупился, посерьезнел, притух, наполнился обидой — всем сразу понемногу, и ей самой вдруг стало до горечи печально, как на похоронах, хотя причин для этого чувства не было. — Ты точно не сможешь пойти? — Точно. Щелчок. Гудки. — И кто это был? — поинтересовалась первой матушка, не давая и секунды продохнуть. — Из училища твоего? Или со двора? — Из училища, в кино позвали. — А ты? — голос женщины стал крепче, приобрел нажим, хотя она и так знала ответ, слышала его уже мгновением ранее. — А я отказалась. — Чего отказалась-то? Молодость — она одна! — заумно фыркнула соседка, закусив свои слова маслянистым пирожком. — А то замуж не выйдешь и что делать будешь, а? Без мужа, без детей, одна-одинешенька… — Работать буду. Не хотелось огрызаться, не хотелось говорить, хотелось сползти на пол, вцепившись в колени, обхватив их руками, и долго-долго выть, глядя на потолочную люстру, покуда из легких не выйдет последняя капелька воздуха. Почему? Если бы Лиза знала… но ее всю скрутило жгуче и болезненно аж до дрожи в коленях. — Странная она у вас, Люб, так и помрет в девках. — Сама пусть разбирается, — матушка качнула головой, — все одно потерялась уже, черт ее знает, что вырастет. Пока учится — пусть тут живет, а потом — на все четыре стороны, куда распределят, туда и поедет, муж так сказал, я ему перечить не буду. — И правильно сказал! Нечего дармоедов плодить, — Зина хряцнула по столу кулаком, привычно затараторив что-то про свою дочку после, но слушать ее речи Лиза не стала, не подхватывая рюкзака дернув себя за дверь, будто выпинывая собственное тело прочь, клацгув замком в провороте, едва не скатившись по лестнице на импульсе, от которого тупой болью простучало в груди. — А ну! Куда намылилась? — крикнули в спину, но было поздно — девушка скрылась, будто и не было ее, вылетев из подъезда в день солнечный, яркий, от отсветов — пылающий, будто костер посреди январского снежного поля. И что теперь? Оставалось лишь застыть в нерешительности, глядя глупо перед собой, зная, что следом не кинется никто, позоря репутацию, и возвратиться придется, притом сегодня же, если не прямо сейчас, чтобы потом с три ведра выслушать, а если уж соседка чего разнесет… то головы, конечно, не сносить, но она и так сорока та еще, не даром ведь уже шептаться люди начали, что у Стрельницких дочка не в себе? Ох, не даром… — Лиз, ты чего, — за руку ее вдруг подхватила Маша, будто из-под земли вынырнувшая, — здесь стоишь? — …погулять выбежала, — нашла она в себе силы улыбнуться, после мотнув головой в сторону, привычно сглатывая слезы. — Погода хорошая, чего б и не выбраться. — Не верю я тебе, хоть ты тресни, — ласково приметила подруга, будто и не было меж ними того расстояния из десятка вытянутых рук, что появилось из-за проклятого ДК, — опять что-то случилось? Напугал кто или окно снова разбили? Пойдем, поговорим хоть, а то все никак, — она потянула Лизу за тонкое запястье, и та внезапно для себя поддалась, как была, в тапках, выбравшись сначала на асфальт, а после — на зеленеющую траву на углу двора, где солнце было скрыто древесной листвой и не опаляло бледные щеки, подернутые плешинками веснушек. — Ну, что с тобой? — А с тобой что? Не звонишь даже. — Да так… познакомилась тут с одним, уже как неделю общаемся, в кино вот меня водил, по телефону-то и не рассказать, бабушка ж рядом все время, услышит еще, — Маша скосила взгляд в землю, улыбнувшись забавно, с ямочками: — Его Игорем звать. — Откуда он? Только не говори, что из группировки, пожалуйста, не говори, лучше соври, что угодно ляпни, только не… — С «Универсама». Все, что было в горле, встало а нем же тугим комом, и Лиза стиснула зубы, чтобы не выпалить лишнего, тоскливо глянув прямо перед собой. Столько лет бегали, считай с тринадцати, три года продержались вместе в стороне от всей этой грязи, но в конце концов… то ли подруга первой сломалась, то ли и правда жизнь стала такова, что выход из безнадеги только один — и не самый светлый. — Хороший хоть? — Самый лучший. Провожает до дома, а вчера, представляешь, жевательной резинки притащил! Пять штук пластинок, — заулыбалась Маша снова, кажется, действительно счастливая, и не в тапках на траве, а все в той же кофте и шортах с сандалиями, прямо как в тот день, когда… — А пошли на рынок? — попросила вдруг девушка, уже поняв, что слушать ее не будет никто, да и не нужно это подруге сейчас, ей бы радоваться — свое еще успеет отгоревать, и дай бог чтобы не как Света, а по-доброму, пускай даже и через смерть возлюбленного, но не через собственную боль. — Прямо так? Давай хоть ко мне зайдешь, переоденешься. Куда ж ты такая. — Давай. У Маши своей комнаты не было, спала она с бабушкой в одной, на раскладном кресле, да и шифоньер у них был напополам, прямо около серванта, только в углу, и под хор из скрипящих досок девушки на цыпочках, не разуваясь, прокрались мимо кухни, в которой Алевтина Андреевна внимательно смотрела в маленький экранчик черно-белого телевизора, включенного на полную громкость. — Глуховата она, — буднично бросила подруга, вытаскивая свое любимое платье — черное, в маленький белый цветок. — Вот, тебе как раз будет. — Не короткое? — без придирчивости, а скорее задумчиво спросила Лиза, стягивая пижамную майку, благо что хоть белье на себе было, а то вышел бы смех смехом. — Хотя вроде бы и нормально, — она крутанулась перед зеркалом, висящим на гвоздике, над которым тихо тикали круглые белые часики, застегнув молнию. — Я не знаю. — Нормальное! А с обувью посложнее будет, у тебя же тридцать восьмой?.. — Тридцать девятый. — Девушка рассмотрела себя повнимательнее, отметив только то, что руки болезненно похудели — видать, перенервничала, пока готовилась к экзаменам, кусок в горло не лез совсем, и стала ещё более «бацильной», будто сбежавшая из туберкулезника. — Да я и в тапках пойду. — Пошутила она беззлобно, ущипнув себя за запястье с проглядывающими нитками иссиня-зеленых вен, будто проверяя на жизнь. — Фиг тебе, а не тапки. — Маш, ты с кем там, а? Пришел кто-то? — крикнула с кухни Алевтина Андреевна, кажется, поднявшись со стула. — Здравствуйте! — Лиза, ты что ли? — признала ее бабушка, и половицы противно заскрипели, заранее сообщая о ее приближении. — И правда — ты! Давно что-то к нам заходила, чего сразу не сказала-то, что пришла? Я б чаю налила! — обезоруживающая приветливость пришлась как раз кстати, вызвав появление в горле очередного кома. — Да я на пять минут, Алевтина Андреевна, мы с Машей прогуляться хотим… — А чего ты в ее платье-то? — Так получилось, ба, я ее вытащила, а дома-то Лизин папа, ты ж его знаешь, строгий такой! А мы что, а мы ничего, просто в парк хотим, — подруга отступила в сторону, заметая тапки Лизы под кровать — все одно никто не заметит. — Мороженого поесть. А у нее все в стирке, представляешь! Каждая кофточка! Банный день. — Правда что ли, что все? И ты сюда в майке, Лиз? Ну и ну… — покачала Алевтина Андреевна головой, вновь скрываясь в шумной глотке кухни. — Смотрите, аккуратнее там! И не допоздна, как Машка повадилась, а то знаю я ваши гулянки. — Мои балетки налезут? Как думаешь? — продолжила шариться в шифоньере хозяйка вещей. — Мы их на размер больше брали, какие уж были. — Налезут. И что ее так к рынку этому теперь магнитило? Раз спустя пару недель он так и не вышел из головы, а скорее наоборот оброс ценностью сакральной, мечтательной, зыбкой, будто запретное место, дверца в чужой мир, замочная скважина? Хуже всего было то, что мутный образ мужчины в черной рубашке тоже закрепился намертво, припаялся к сердцу, выраженный в десятке зарисовок уже не в альбоме, а в маленькой тетради по анатомии, запрятанной аж под кровать, чтобы никто не увидел, хоть Лиза и была уверена, что с ее стороны это не влюбленность, не инстинкт и не чувство, но она совершенно не понимала, что испытывает и почему. Наверное, так ощущала себя Маша, когда мечтала попасть в ДК, вернее не просто в ДК, а в самый его центр, чтобы ее заметили, коснулись, защитили, укрыли от невзгод, шепнув на ухо, что все будет хорошо. Как же Лизе на самом деле хотелось в кино. И, кажется, все равно, с кем. — Сейчас уже не утро, поэтому… может и увидим кого, а? Я теперь многих знаю! — важно щебетнула подруга, придерживая девушку под локоть, будто боясь, что та вот-вот упадет. — И меня знают. — Тебя-то откуда? Или познакомил? — спросила она, кажется, уже зная ответ, ведь у каждой стены Казани были и глаза, и уши, и языки. — Да увидели, конечно, еще подошли потом, спросили, а Игорь так и сказал, что с ним хожу. С Черепом, прозвище у него от фамилии. У них там еще место такое… знаешь же, где собираются? — спросила Маша, но ответа не дождалась, закадычно шепнув прямо в ухо: — Так вот, у них же еще свой подвал есть! И даже не один! Подвал… воображение шустро дорисовало стены в кафельной плитке, обязательно зеленушный пол, грязь и стоптанность, кровавые разводы и гадкий сигаретный дым сизым туманом. Спиртовый запах вперемешку с железным проскользнули следом. — И как там? — Я еще не была, если честно, Игорь сказал, что там их «старший» часто показывается, поэтому он меня туда не поведет, да и нечего мне среди пацанов делать, — пожала плечами подруга, кажется, обиженно. — Но это только пока, я уверена, потому что мне жуть как интересно! Вдалеке послышались звон бьющегося стекла и последовавший за ним смех. — Он в таком тоже участвует? Ну… в происходящем на улицах? — Лиза шустро огляделась, не бежит ли кто? Мало ли, что случилось, а то и перестрелка грянет, лучше тогда уж поближе к стенам да деревьям держаться. — Приходится. Именно так. Безнадежно и скупо. Приходится. Выбора нет. Значит ли это, что они так же зажаты в тиски системы и за неимением выхода ломятся в единственное распахнутое окно, напарываясь на колючую проволоку и штыки арматуры? — Мне жаль. — Да ладно тебе, это же все несерьезно, — жизнерадостно отозвалась Маша, разбивая в пух и прах последние надежды, — почти игра, как мне кажется. Ну, чуть поопаснее, но все же! Иначе милиция бы их повязала уже давно, разве нет? И снова ответ жгучий, неправильный, но как есть: — Я не знаю, Маш. Я ничего не знаю, щупая жизнь лишь пальцами по рамке, никогда не охватывая ее целиком, будто рассматривая картину по мазку. Школа — дом, дом — училище. Все, что скребется в памяти, это редкие прогулки, твое лицо, нарисованные прохожие, с которыми даже не заговорить — и треклятые наперстки, переходящие из ладони в ладонь, забравшие целый рубль прямо из пальцев не во зло — во благо. Будто кто-то коснулся губами щеки и вдохнул через сухой поцелуй жизнь, оставив чернильный отпечаток морщинок тонкой кожи на порах. Пора вырасти, но чужие руки ухватывают за лодыжки, не дают наконец встать, опереться, выпрямить спину, посмотреть по сторонам, сбросить с плеч навязанную ношу, продохнуть. — И опять никого, — Маша сказала уже без обиды, скорее как факт произнесла, хотя небо захмурилось приближающимся вечером, прохладными сумерками. — Обидно даже… и как ты вообще на него тогда нарвалась? — Да случайно, знаешь? Просто шла. — И хочешь снова встретиться, да? Красивый, небось? — спросила вдруг подруга без ехидства или насмешки, а просто и великодушно. — Понравился? — Нет, — Лиза пожала плечами, опускаясь на старую деревянную скамью, попытавшись сосредоточиться на лице собеседницы, пока окружающие их люди вновь начали смазываться, переплетаться пятнами, исчезать. — Не понравился. Совсем. — Она даже не задумалась ни на секунду, уверенная в своих словах. — Тогда почему нарисовала? — Я не знаю. И правда — не знала, себя впервые не понимала совсем, и ситуация вышла не как со злосчастным медицинским, когда тычок от отца в грудь воспринялся вызовом, а иначе, как головомка, где можно все переломать, но так и не подобрать ключ. Куда уж ей, еще жизни не познавшей, такие тонкости щупать? — Я же люблю рисовать, чтобы запоминать, разве нет? Дядь Толю же нарисовала, хотя он вон по подворотням и подъездам спит считай каждый вечер, — наконец, нашлась Лиза, скрестившая пальцы напротив своего лба. — Потому что он смешной. А этот… он забавным мне показался, как игла, тронешь — уколешься. Я таких еще не видела. — Забавный — и как игла? Ну и сравнения у тебя, — отшутилась совсем не понявшая ее Маша, присев рядом. — А все же — запомнился.