Курсы

Несчастной Лиза, если так подумать, не была, пускай образ ее и бывал печален, особенно благодаря измученному внешнему виду. Домой вернуться в конце концов пришлось, не позвонив, постучав в дверь, почти поскребя по ней нетвердыми ногтями, чтобы открыли. — Подумать только! Как маленькая, из дома удрала, — привычно сердитая матушка только цокнула языком, выписав нетяжелую оплеуху, но все же пустив в квартиру, как не пустить, — надо же, расстроилась. А мы не расстраиваемся, думаешь? Когда о будущем твоём думаем? Слезы не льем? Крокодильи, разве что. — Хватит уже, — ощущение праздника от недавнего разговора быстро выветрилось, оставляя после себя дыру, плешь. — Мне к курсам готовиться надо. — Конечно! Тебе всегда все надо, и, уверяю, теперь времени на подготовку у тебя навалом, пока курсы твои не начнутся — из дома чтобы и шагу не делала, даже за хлебом, — послышался из кухни голос отца, — ты меня поняла? Иначе в следующий раз там же, на улице, и останешься, ни гроша не получишь и пойдешь в общагу своего ПТУ, если ее ещё дадут. — Поняла. Домашний арест… Не самое страшное, что могло бы быть, даже неплохой исход событий получился, в конце концов, за эту половину месяца девушка уже успела выгулять свою душу достаточно для того, чтобы звонкие образы прохожих закрепились в ней потуже, как винтами прикрученные. И Маша со своим Игорем засела глубоко воткнутым шилом, самым кончиком его, хотелось послушать ее рассказы побольше, подольше, не за капелькой пломбира на жаркой улице, а за чаем в граненом стакане где-то в уголке кухни, и это с лёгкостью можно было во время ареста устроить, было б желание. Обычно ее нахождение дома проверяли звонками, и если не было ответа долгое время — матушка могла и всыпать по первое число по возвращении, пока отец бы просто кричал, прожигая взглядом. Схема была уже отработана, а потому — неинтересна. — Есть будешь? — Люба хлопнула дверью. — Тапки свои протри, нашла же, в чем бегать. — И в таком виде сбежала, хочешь сказать? Хочешь, чтобы нас здесь всех за умалишённых считали? Хочешь здесь филиал Кащенко открыть? — помянул показавшийся из кухни родитель, уперевший себе руку в бок, с нажимом добавив: — Хочешь нас опозорить, да? Чтобы все знали? — Я ничего не хочу, есть тоже, мы у Маши перекусили, бабушка ее бутербродов сделала, — Лиза скользнула в ванную, включив воду, спуская ее, холодную и кажущуюся вязкой, в раковину. — Спасибо. — Ты благодарна быть должна, что тебя здесь вообще держат. И кто это сказал? Чей голос послышался? Сквозь шум и не различить, особенно когда ныряешь в него с головой, пытаясь смыть с лица накопившуюся за день грязь. Дома ее красивой не считали, миловидной, если подумать, тоже. Девушка была чуть выше даже собственного отца, пойдя невесть в кого, и фигурой больше напоминала плоскую картонку, выложенную не стол, из которой забыли вырезать ёлочку или снежинку. Невыразительная, бледная, с кудлатыми волосами, вечно то ли вьющимися, то ли нет, обрезанными по плечи, чтобы не мешались, Лиза представляла собой зрелище усталое, напряжённое по-своему, покоцанное, особенно на фоне злосчастного туберкулезника, куда ее едва не пихнули местные врачи, когда случилась аллергическая реакция на манту. Зелёные глаза, темные ресницы, но светлые брови — сочетание странное, его хотелось рассматривать подольше, щупая пальцами перед зеркалом собственные щеки, не понимая, как же свезло такой уродиться, что ни в мать, ни в отца, ни в живых только на чёрно-белых фотографиях бабушку с дедушкой, ни в кого. — Хватит воду лить. — Брякнули у лица винтом крана. К курсам действительно нужно было готовиться, читать побольше, учить несложные темы, вроде первой помощи, чтобы прийти уже с какой-никакой базой — тогда и меньше проблем ждало, и засчитать что-нибудь заранее могли, например, сердечно-легочную реанимацию. Лиза щупала свои артерии, слушала пульс, равнодушно перебирала блистеры лекарств на кухне, изучая аптечку, когда родители были на работе. Валерьянка, уголь, перекись, аспирин, парацетамол, цитрамон. Скромно, но как есть, дома никто особо и не болел никогда, кроме самой девушки, то и дело падавшей то с сезонной, то с внесезонной простудой. Она часто выбивала лодыжки, простужала шею, промораживала суставы, как только умудрялась? Из-за страха высокого роста ещё сутулилась, сужая плечи, неуверенная даже в походке — и все равно ж без желания исхитрялась нравиться кому-то, взять хоть Колю из училища. Колю… — Звонил, значит? А ты и не сказала, — Маша по-хозяйски взяла из вазочки вафлю, хрустнув ей на зубах, подперев кулаком щеку. — Ещё и прождала сколько. Неделю? — Неделю. Думала, отпустит, а все одно — тошно. — Лиза подлила себе на этот раз не чаю — облепихового морса без сахара, опустившись напротив. — Хотя он мне не нравится. — А почему? Хороший же парень, наверное. — Наверное. — Расплывчатый ответ подругу не впечатлил, судя по взгляду, а потому пришлось объяснить: — Мы толком и не знакомы, Юле, одногруппнице моей, он симпатичен, зачем я буду ей мешать? — Если б не она — согласилась бы на кино? — спросила тогда Маша, хлопнув густо накрашенными ресницами. — …не знаю. Правильного ответа не было, и девушка это понимала прекрасно, слушая чириканье воробьев за окном и стараясь попутно не пропустить возможный звонок, из-за которого даже подремать дома днём стало непосильной задачей. — Ну почему ты такая? И правда, останешься сидеть в девках до старости, — беззлобно поддела ее подруга, подопнув ножку стола. — Шучу, если что. — Не зацепил он меня. Мне всегда казалось, что отношения — это про чувства, чтобы взглянуть — и утонуть, как у тебя с Игорем. — Лиза нахмурилась, отпив морса, взявшись за обломок печенья из вазы самыми кончиками пальцев, чтобы сунуть его в рот и проглотить почти не жуя. — А на него я смотрю и… наставления родителей вспоминаю, что «только попробуй чего вытворить». — Ну меня ж мать как-то в шестнадцать родила, — Маша тихо хмыкнула, — и ничего. А правда ли ничего? Подумалось, что виделась подруга со своей матерью только в раннем детстве, потом-то в аварии, как поговаривали раньше — подстроенной, оба ее родителя погибли, потому с малолетства шефство бабушка взяла, чтобы в детский дом не отправили, так и прожили, считай, целую жизнь. — Да я не об этом. Об этом и речи нет, — махнула Лиза рукой. — Ты не подумай, просто правда не интересно, как если с тобой о географии говорить. — А зачем о ней со мной говорить? — Вот и я о том же, незачем. Так и со мной о семье не стоит, ну не хочу я ее заводить, отношения строить, мужа на кухне борщом встречать, надоело. Что толку, если отец по любовницам шляется, а матушка меня дома оплеухами приветствует? У меня ж так же будет, если не хуже, я себя знаю. — Пророчески улыбнулась тогда девушка с видимой горечью, но не для жалости, скорее из чувства вины скрытого, неочевидного, что не такая, как все, что действительно не хочет ничего, и с мальчиком бы может и встретилась, но только чтобы в кино сходить — и все, без этих ваших продолжений, о которых каждая вторая поет тайком. — На твоей свадьбе ещё погуляю, вот увидишь. С Игорем или нет. — Никаких «или нет»! — рассмеялась Маша, отвлекаясь тут же на трель звонка. — Тебя к телефону, родители, сто процентов. Пришлось отвечать. — Алло? — Окна помыть не забудь, запылились, — послышался голос матушки с той стороны, усталый и тихий. — Я сегодня раньше приду, ужин не готовь, отец снова задержится, работа у него. Целую. Щелчок. Гудки. — …не забуду, — ответила Лиза с опозданием, все равно, что никто не услышал. — Маш, поможешь окна помыть? Я одна боюсь. — Обратилась она к подруге, опуская трубку, прикрывая глаза. — Помогу, только воды в ведро налей, — кивнула та. Вдвоем-то все делается легче, как ни крути, ещё и поесть можно не искать, не лезть к холодильнику — подобная роскошь дорогого стоила, хоть все дома и знали, что повар из дочери так себе, но это не мешало ругать ее, упрекая в очередной подгоревший яичнице. Дом цвел и пах, в нем играла музыка с затертых до дыр кассет, кажется, это была группа «Beatles». Отец иностранную музыку любил, поэтому включать ее можно было в любое время суток, особенно, когда его не было в квартире, а не было мужчины почти всегда. Лиза дожила до курсов только благодаря заботе Маши, здоровому сну и альбому, который исчиркала наконец вдоль и поперек, каждую страницу как-то разукрасив и пометив, где-то портрет изобразив, где-то — дерево, на одном из листов и вовсе красноречиво раскинулась ваза с вафлями, срисованная с натуры. Только в тетрадке под кроватью ничего нового не добавилось, только девушка иногда пролистывала ее, прорисовывая, прорабатывая уже знакомые наизусть детали, которые старалась лишний раз не вспомнить. Вьющиеся волосы покороче. Продольные морщины. Подвижная мимика. Острый взгляд карих глаз. Замершая в зубах сигарета, источающая зловонный дым. Линия белой майки под черной рубашкой, узловатые пальцы, которые рассмотреть удалось только со стороны ладони. Вальяжная осанка, расправленные плечи, голос с заливистый хрипотцой, расслабленный и тихий, и если не знать, с кем говорить, то может показаться, что вот-вот влюбишься в эту харизму, но… Но что? — И где-то здесь живёт… — Лиза тиранула кончик носа почти с обидой в голосе прошептав: — Надеюсь, не из «Универсамовских». Она не знала местных старших и младших, никогда не ныряла под оболочку криминального мирика, паутиной оплетающего каждый Казанский район, старалась держаться как можно дальше от сплетен и слухов, живых людей, но… Кажется, предыдущие годы были лишь удачным стечением обстоятельств, которое случайно прервалось игрой в наперстки. — Что у тебя сегодня? Занятие первое? — матушка проснулась даже раньше обычного, теперь просиживая на кухне с тарелкой гречки без всего, явно не голодная. — Во сколько дома будешь? — Не знаю, часов в пять или шесть. — Будешь задерживаться — позвони с автомата, чтобы я не волновалась, — попросила она, зачерпнув вилкой немного крупы. — А то мало ли. — Произошло что-то? — догадалась Лиза, не поднимая взгляда, взяв из холодильника завтрак — творожный сырок с вареным сгущённым молоком в качестве начинки. — У Насти дочку увезли какие-то сволочи, пять дней с милицией искали — нашли вчера, — матушка вздохнула, — к сожалению, она уже ничего не расскажет. Вот оно как. — Похороны сегодня будут. Ещё и похороны… Значит, хотя бы есть, что хоронить — уже неплохо, но от такого злого осознания противно скрутились жилки в животе, захотелось пить. — Передай мои соболезнования. — Если у тебя что-то случится, пристанет кто, ты мне только скажи, даже не отцу — мне, мы все решим, — с ощущаемой в голосе горечью сказала женщина, и дочь только медленно кивнула, в своей голове, однако, с ней не согласившись. Не будет никакого решения, только злые тычки, насмешки, пренебрежение, как и всегда. Как и в школе, когда одноклассники всю душу вытрепали, дёргали за волосы, дылдой дразнили, порвали как-то по литературе учебник, и сама виноватой она тогда осталась, сказали, что спровоцировала, а матушка поверила, не стала спорить, лишь бы люди дурного не сказали, прижала ребенка, родную кровь, к ногтю, извиняться заставила перед извергами. А Лиза не простила, не сумела простить. До курсов шла привычной дорогой, остерегаясь проезжающих машин, одна только затормозила рядом, когда уже дошла до училища почти, по сторонам не смотря. — Красавица, подвезти? — учтиво ляпнули с водительского, показывая белые зубы. — Куда хочешь подброшу. — Нет, спасибо. — Девушка только ускорила шаг. — А чего так? Не нравлюсь, что ли? — начал заводиться собеседник, желваки заиграли, это видно было, а лица-то Лиза и не разглядела — опять все расплылось перед глазами, будто так и нужно. — Не нравитесь. — Сучка крашенная, — рявкнули зло, ударив по тормозам, и то ли Волга, то ли Нива замерла на краю дороги на расстоянии вытянутой руки. — Иди сюда. — Ноль реакции. — Сюда иди, я сказал. Уважение — это зыбкий, как песок, миф, поддерживаемый сказками и сплетнями, но никак не реальностью. Пацан девчонку не обидит, да? И тут же — пытается ухватить за запястье, за волосы, дёргая на себя лямку рюкзака извернувшейся Лизы, кинувшейся вперёд. Ее дёрнуло назад, и девушка едва не упала на подломившиеся колени, а то и на копчик, предприняв решение отчаянное, единственно-верное — сбросить груз. К черту учебники. — А ну стой! — она не ожидала, что отнятое швырнут в спину, и свалилась на живот, а когда ухватили за лодыжку — изо всех сил врезала пяткой босоножки по чему попало, по ладони, не дав протащить себя назад. — Помогите! — истошно визгнула, кое-как перекарабкавшись на бок, саданув и свободной ногой пацану по руке. — Отпусти! — в довершение швырнув в лицо рюкзак, тут же согнувшись от пинка по животу, подлетел он резво, неожиданно и сильно. Что, и сейчас сама спровоцировала? Мимо красивая шла? С волосами в коротком хвосте? В рубашке поверх майки и бриджах ниже колен? — Отойди от нее! — вот из училища вывалился пожилой вахтёр, потрясая кулаком, ещё пара человек откуда-то сорвалась, заслышав истошные визги, Лиза их даже не разглядела, внезапно для себя оказавшись лежащей на земле, смотрящей на синее-синее, как океан, небо, готовое проглотить ее с головой, пока в уголке рта собралась кровь от удара уже по лицу. Десна разбилась. Хоть бы не зашивать. Ее оттянули куда-то вглубь училища, не держащуюся на ногах, кое-как заставив подняться, дали вдохнуть нашатырного спирта с ватки, поводили ладонью перед зелёными глазами, потерявшими на добрый десяток минут всякий блеск. Лиза наблюдала за происходящим со стороны, будто находясь снаружи собственного тела, смотря на свои руки, на синяк на животе прямо сквозь одежду, храня гробовое молчание. — Только родителям не звоните. Попросила, пошире распахнув глаза, не услышав собственных слов, а потому повторила снова, ляпая кровью на одежду, прокашлявшись на пол, согнувшись в три погибели, прижимая ладони к ноющему животу. — Пожалуйста, только родителям не звоните. Пожалуйста, не звоните. Пожалуйста, не говорите им. Пожалуйста. Прошу. — Тебе домой бы, — ласково сказала медсестра, ватным тампоном, смоченным в перекиси, протирая уголки губ Лизы, — отлежаться. Пойдешь домой? — Я на курсы пришла, — девушка шмыгнула носом, все ещё не в силах сфокусироваться, — отучусь и пойду. — Ну куда ты такая? Проставят тебе одно занятие, не звери же. — Я не уйду. Все в порядке. Будет синяк… все в порядке, — говорить что-то ещё, кроме повторений, сил не оказалось, оставалось только устремить тягучий, болезненный взгляд в чужие глаза, чтобы шепнуть на выдохе: — …дома ругать будут, Вы поймите, никак нельзя, чтобы я в таком виде пришла. — Учиться-то сможешь? Голова же болит, наверное. А если скорую придется вызывать? Она беспокоилась не за Лизу — за проблемы, которые та могла создать, пострадав на территории училища. Отчаянное желание не видеть причин и следствий давно ослепило жителей не то что Казани — целого СССР, и отдельно взятые треснутые винтики системы совершенно не волновали целые, неиспорченные части. — Не придется. Повезло, что рюкзак не украли, только надорвали чуть лямку, зашивать теперь нужно будет, но это — мелочь. Девушка досидела до вечера честно и почти не в тумане, старательно записывая в тетрадь последовательность действий при ударе электрическим током сначала и не менее старательно штопая свиную кожу в конце, выводя ровный, аккуратный шов. — Ну это на тройку, — покачала головой старенькая преподавательница, Дарья Юрьевна. — Смотри, как нить торчит, ты же это с живым человеком делать будешь, а не с мертвым! — Я переделаю, — сонно отозвалась Лиза, разрезав свой труд ножницами, — не надо мне «три». Она не запомнила ни дальнейшего разговора, ни лиц однокурсников, ни того, как направилась домой, судорожно прижимая к груди розовый рюкзак, в который наспех сунула тетрадь. Внутри все дрожало и, кажется, плакало, только снаружи стыла ледяной коркой тишина. Путь через открытый рынок показался бесконечным путешествием сквозь серую Казань, но вдруг оборвался пронзительным, резким, как выстрел из револьвера в грудь: — Я приехал из Америки на зелёном велике, велик сломался — а я здесь остался! Это был голос. Тот самый. С хрипотцой. Со звоном. Со всем. Вновь черная рубашка, под ней — белая майка ровным краем, прохожих окидывает лукавый взгляд, заигрывание с публикой тысячей ничего не значащих слов начинается, и Лиза чувствует удушье, подходя к краю толпы, замирая в немом ожидании. — Куда лезешь? — отпихнули ее в сторону, но девушка удержалась на ногах, найдя в себе силы промолчать, только вымученно улыбнувшись. — Смотрите внимательно, выиграете обязательно! Кто играть боится — в разведку не годится. — И под наперстками шустро прокатывается шарик то в одну, то в другую сторону, пока какой-то парнишка наблюдает, кажется, считая в уме. — Я думаю, он здесь, — наконец, тычет в самый центр. — Здесь? — мужчина щурится, посмеиваясь, а после отворачивает в сторону с картонки белый стаканчик. Надо же — угадал! — Ну, держи свой выигрыш, удваиваю! — из ладони в ладонь переходят три рубля, но в глазах мошенника нет ни капли сожаления, только жгучий азарт, горящие на дне дьявольского колодца огни. Неужели подставной? С собой у Лизы было копеек тридцать, мусор, почти плевок, и на булку хлеба в ларьке не хватит, но она вдруг сунулась ближе, опускаясь на колени перед картонкой, чтобы сравняться в росте, даже стать чуть ниже, прижимая к груди рюкзак. День был ужасен от начала и до конца, у нее болела голова, страшно хотелось пить, в уголке рта, кажется, запеклась кровь. Живот противно ныл. — На тридцать копеек разыграете? — протянула три монетки, задержав дыхание. — Чего б не разыграть? Немецкая рулетка, она же и татарское лото, можно выиграть кофту, а можно и пальто! — мужчина принял ставку, отчего-то всмотревшись ей в лицо на мгновение дольше обычного, то ли признав, то ли приметив, кто б его знал? Наперстки заходили один вокруг одного, но Лиза даже не следила за шариком, все больше глядя на него, этого забавного шулера, чью забавность она даже не могла объяснить. Сигаретами пах, одеколоном все тем же, любимым, кажется, раз неизменным, и улыбался, зубы показывая, не хищно — игриво, но в то же время смотрел странно, чуть наклоняя голову влево, вправо, будто примериваясь. Ждал. Или изображал, что ждёт. — Ну давай. Под каким наперстком шарик? — спросил, как показалось, в тишине, подняв обе руки, показывая пустые ладони. — Да в левом он, — сказал кто-то сверху, но девушка не услышала, глядя не на стаканчики, а прямо в карие глаза, такие же безучастные, как и далёкие звёзды. — Играть научите? — вдруг шепнула одними губами, механически указав на один из наперстков, зная уже, что не угадала, не попыталась угадать, проследить, ведь махинация не привлекала, не за тем сюда пришла. И уже громче добавила, чтобы точно все услышали: — Думаю, под этим. Ухмыльнулся. То ли в шутку, то ли просто потому что мог, всмотревшись в ответ снова, мазнув взглядом, пройдясь не только по лицу — по ней всей. Нет, они друг друга ничем не привлекли, и Лиза это знала, чувствовала, мгновение тишины продлилось всего-ничего, никто и не заметил их разговора без слов, но почему-то под наперстком вдруг оказался белый шарик, а в ладонь чужая, но уже знакомая по паре случайных встреч рука сунула шестьдесят копеек, закрыв их в кулаке. — Научу. — Мужчина подмигнул, улыбнувшись, обнажив верхние зубы, ту самую щербинку, столь запомнившуюся девушке в десятках рисунков, приподняв вверх морщинки в уголках губ.