Отец

Согласился. Так просто, без увиливаний, смотря в глаза, отпуская сжатую в кулак ладонь Лизы, чтобы после пропеть полушепотом: — Придёшь… — прозвучал адрес, который ей сказал немногим больше, чем ничего, но улица была смутно знакома — раньше вдоль нее в школу ходила, когда ещё в черном платье и фартуке на праздниках показывалась, заплетая длинные светлые волосы в косу. До того, как обстригла. Она отпрянула, убирая деньги в карман, сжираемая заживо взглядом не наперсточника, кого-то неподалеку, и шустро оглянулась, пытаясь понять, что вызвало это жуткое чувство. Или же кто. — Фартовая, — хмыкнул какой-то мужик с короткой стрижкой, замерший за спиной, отворачивая лицо. — Ну, повезло… Тридцать копеек заработала, мороженое купишь, — успокаивающе проговорила худощавая женщина, коснувшись плеча Лизы, будто пытаясь прогнать из ее головы текст из улицы, подъезда и квартиры даже без этажа. — Подходи народ, расступись толпа! Чтобы всем было видно, никому не обидно! Если очень постараться, каждый сможет отыграться. — Затянул мошенник свою шарманку, но даже его голос утонул в созвучии букв, пляшущих в голове. В гости пригласил, значит? Девушка начиркала адрес ручкой в прихваченной из дома тетрадке посреди медицинской писанины, когда смогла отойти достаточно далеко и успокоить задрожавшие в неврозе руки. Ну не на улице же учить играть в наперстки, правда? И к чему вообще она это ляпнула? Почему сама предложила эту авантюру, смотря в карие глаза со зрачками-точками? Почему не испугалась? Подкатившая к горлу муть наконец вывалилась наружу тошнотой в кусты, и головная боль свалила Лизу на колени, вынудив затрястись, будто в ломке. Ее морозило, скручивало изнутри, а содержимое желудка пыталось выбраться, выкарабкаться, царапало горло когтями, хотя вот и поесть сегодня забыла, только на завтрак сырок в себя забросила, а после… — Ты чего? Что случилось?.. — склонилась над девушкой какая-то старушка в водолазке, потрепав ее за костистое плечо. — Тебе скорую надо? Ты присядь, вот скамейка. — …я в порядке, в порядке, — Лиза всхлипнула, слезы подползи к уголкам глаз и вдруг закапали из них, потекли по веснушчатым щекам, просолили скользкие дорожки, — я правда в порядке. Это — слабость. Это — горький аспирин. Но почему так страшно, больно и холодно одновременно? И почему хочется закричать, смотря на чужое морщинистое лицо, присаживаясь послушно на дощатый край скамейки? Она не слабая — сильная, все способная пережить, из любой ситуации выкрутиться, найти выход, ведь так? Но ей всего шестнадцать, юный возраст, когда только кажется, что ума палата, а на самом деле его и нет толком, и опыта нет тоже, только чужая насмотренность и спасает да лживая мирская доброта. — Менты! — послышался вдалеке чей-то крик, и толпа схлопнулась, был наперсточник — и не стало его с подельниками, испарились, исчезли. До дома путь снова не запомнился, превратился в растянутый фильм ужасов, но вера в людей не подвела — старушка проводила до квартиры, вызнав адрес сквозь тошноту и слезы, из рук в руки передала, стеная что-то про давление. — Вы б поменьше ее нагружали да кормили побольше, — ляпнула зябко перед закрывающейся дверью, пока матушка уже по коридору волокла, ухватив за шиворот, — вон худая какая… — Ты что, напилась? — она сунула дочь затылком под кран с холодной водой в ванну на самое дно, подтолкнув на дрожащие колени, и Лизу, кажется, вырвало снова, а после свалило вниз, в зыбкую темноту, расплывающуюся зелёными пятнами перед глазами наркозом. Выспаться бы. А что такого страшного в том, чтобы напиться? Никогда не хотелось, но родители грозились часто, что пьяной увидят — прибьют. Не проснулась и под утро, всю ночь проведя в зыбких судорогах, то распахивая зеленые глаза, то вновь жмурясь, проживая заново весь скопившийся испуг, сменившийся болезненным напряжением, натяжением в груди тугой красной нитки, которая билась, будто сердце, качая бурую и алую кровь. Плюшевый пёс Полкан, белая подушка в наволочке в цветок, шкаф с зеркалом, полный ненужных, будто чужих, вещей, обои в тошнотворную зеленую полоску, поскрипывающий пол. Лиза любила свою маленькую комнату, но сейчас словно бы находилась не в ней, забившись под простынь и пытаясь прийти в себя. Получалось плохо и никак. Время бежало. — Да что с ней такое, а?! — прошипел за прикрытой дверью отец, ударяя по стене сжатым кулаком. — Это все твои гены… — Мои, говоришь? Да это твоя мать бы в Бехтеревке сгнила, если б ты ее икрой не выкупил! Помнишь, сколько банок утащил, а? Пока мы с Лизой дома сидели, жрать было нечего, а ты на баб своих все спускал! Шлепок. Хлопок. Визг. — Сволочь неблагодарная! — рявкнул родитель, и все вокруг, казалось, затряслось, сужаясь в точку. — Подонок! Это из-за тебя у нас проблемы, из-за тебя окна бьют, а я говорила: «Давай переедем, Сережа!» Уже все руки в порезах, да как жить-то можно-о… — затянула матушка, тихо хныча, но голос ее быстро сошел на звериный визг: — Я на тебя всю жизнь положила, а ты со мной так! — Положила?! На меня положила? Да если б я тебе не встретился, ты б всю жизнь одни сухари сушила и жрала! — крик сменился ударом, Лиза рывком села, глядя сквозь стеклянные плашки на сплетающиеся в комок тени, на свалившуюся вешалку, на взметнувшийся в воздух ботинок. Дрались они редко, но всегда — по-скотски, жарко, с душком. — Ненавижу тебя! Провались на своей работе! — криком в спину, все равно на завод обоим пора, но матушка вместо работы тянется к спальне дочери, пошире распахивая дверь: — Это из-за тебя, из-за твоих тупых выходок, все — из-за тебя! — бросается в слезы, скатываясь вниз, закрывая ладонями синяк на правом глазу, рассыпающиеся на оттенки желтого, синего, зеленого, как радуга. — Из-за тебя все… Девушка протиснулась мимо, по коридору на кухню, к аптечке, вытащив стеклянную колбочку, налив в стакан из чайника кипяченой воды. — Пей, — села напротив, приложив таблетку валерьянки к губам плачущей, — поможет. На курсы пора собираться, браться за рюкзак… не забыла хоть его на улице? Лиза огляделась бегло, выдохнув с облегчением — все же приволокла, так и замер он в коридоре на полке для обуви брошенной вещью, надорванный и пыльный. Времени зашивать не было, позавтракать бы, но и не до этого оказалось, девушка подняла лежащую на полу вешалку, водрузив ее на место, подопнула ногой босоножки, попутно бросив косой взгляд на отрывной календарь. Прошло второе число только вчера, а уже вдруг стукнуло четвертое. Сутки она, что ли, проспала? Или даже двое… совсем с ума сошла, кажется, все, что с ней же и происходило, пропустила. — Мне сильно плохо было? Будто сейчас стало хорошо, но хоть губа больше не горела, а в голове проснулась удивительная ясность мысли, только желудок противно покручивался внутри от голода. — Да тебе всегда плохо, и во всем я виновата, да? Даже ты, скотина, меня во всем винишь… — захныкало в ногах, и Лиза отшатнулась, наконец взявшись за лямку рюкзака, закидывая ее за спину. — Я теть Зину позову, — немного подумав, она двинулась к телефону, прокрутив кольцо несколько раз, чтобы набрать знакомый номер — побоялась живой встречи. — Алло? Зинаида Алексеевна? Здесь маме плохо, придите, пожалуйста, мне на учебу надо, ей очень плохо. Нет, скорую не нужно, просто придите, пожалуйста. Что говорили в ответ? Не разобрать. Да и не вслушивалась как-то. — Сейчас Зинаида Алексеевна придет, все, мам, давай, пока, — Лиза в чем была, в том и подхватилась, накинув сверху ветровку как по наитию, не прогадав — дождь уже начал накрапывать, а бежать пешком было нужно прилично. Следом о дверь ударился стакан, осыпав спину мелкими осколками. Хорошо хоть босоножки за ремешки в последний момент стянула, переодев их бегло на ступеньках под удивленный взгляд спускающегося мимо с сигаретой в руках соседа — Геннадия Никифоровича, откуда только запомнился? Он сторожем в детском садике работает местном, точно. Тапки в тот же рюкзак бросила поверх тетрадки, галопом полетев дальше, стараясь теперь всюду успеть, лишь бы не опоздать, и без того опозорилась, сутки пропустила. И из-за чего? Из-за вязкого бреда, невроза хронического? Такое даже не объяснить, сразу отправят куда нужно, хоть в ту же «Бехтеревку», куда как-то съездить уже довелось. Лизе там били молоточком по колену, задавали странные вопросы, показывали чернильные пятна, а она только пожимала плечами, отвечая коротко и по существу, держа руки сложенными на ногах, как настоящая девочка. Было ей тогда лет семь. Казань сегодня была теплой, но влажной, не покусывающей щеки, а размазывающей по ним тушь и турецкие румяна. Гуляющие ребята уже попрятались под деревья, попивая лимонад, а спешащие на работу граждане только неодобрительно на них косились, потому что усталость потихоньку подъедала в них человечность. Денег у девушки с собой оказалось шестьдесят копеек, и в попавшемся по пути ларьке она купила булочку со смешным названием «ромашку» за десять, принявшись жевать на ходу. — Куда бежишь-то? Лиз! — ухватилась за руку проходящая мимо Маша, чмокнув в щеку в знак приветствия. — Опаздываешь? — Опаздываю, да, учеба, а ты что? Сдала свои вступительные? Со мной хочешь пройтись? Или тоже спешишь? — Лиза неловко сглотнула, оглядев подругу в спортивной кофте и ношеных кроссовках. — Классный костюм, где купила? — Мой подогнал, к нему вот иду, он позвал в гости чаю попить, я бабушке сказала, что у тебя ночую сегодня, ты же меня не сдашь? — взмолилась подруга, переминувшись с ноги на ногу. — И давно у меня ночуешь? — Было пару раз. Ты же не обижаешься, правда? — Маша хлопнула глазами, после потянув за собой. — Бросай ты свою учебу! Я тебя с такими ребятами познакомлю — закачаешься! На тебя, говорят, глаз уже кто-то положил. Вот оно как. Приглянулась все же кому-то… а чем? Ни кожи, ни рожи, да еще с день назад домой притащили никакую, бледную и с испариной. — И кто положил? Ты же точно знаешь. — Лиза всмотрелась в лицо подруги, лишенное синяков и ссадин, привычно улыбчивое и простое, с примазанными «Балетом» прыщиками, которые у самой девушки терялись среди россыпи глупых веснушек, будто шрамов от поцелуев солнца. — Расскажи, удели пять минут, я с тобой все равно не пойду, у меня мед. — Скучная ты… Гришей его звать, в кепочке такой еще ходит, — припомнила Маша, — может и встречаться предложит, а ты присмотрись! Он видный, конечно не как мой Игорек, но тоже ничего, не обидит! Этого еще не хватало. — Тебя что, ударил кто-то? Вон синяк какой… тональник дать? — подруга ахнула, тронув за подбородок там, где уже не болело, но все равно было красно и неприятно. — Что случилось, Лиз? Это дома?.. у тебя же папа хороший, он тебя ни-ни, мама что ли? Что произошло, Лиз? — На улице это, мне бежать пора, не бойся — заживет, — выкрутилась наконец из поглощающей беседы девушка, тиранув свою щеку чуть выше. А десна-то припухшая была все еще, — обещаю. — Лиз! Не ответила, сбежала, стискивая зубы. В зеркало, дура, посмотреть не догадалась, ясно теперь, почему сосед так печально косился, наверняка то же самое, что и Маша подумал, а ведь дома ее так сильно никогда! Только пару раз, но не до синяков же, скорее до первой крови, бегущей по зубам. Дороги знакомые все, переплетенные, раз так часто пересекаться удается, вон вдалеке и Катя с кем-то щебечет, ластится, жует подтаявшее, вымокшее мороженное и, кажется, счастлива. А Лиза что? А Лиза ничего, сбежала от реальности, заперлась в медицинском училище, прописывая вокруг да около чужого адреса то дозировки, то пределы пульса, отсчитывая последний по своему запястью, задерживая дыхание через раз. Людям помогать захотела, пошла наперекор, а зачем? Всю жизнь теперь корячиться, полы намывать на практике, даже не по вызовам ездить — просто в душных кабинетах, пропахших спиртом, сидеть в белом халате, натягивая на лицо улыбку. Это-то как раз привычно — улыбка. В ста оттенках, на любой вкус. А кто, если не она? — Вчера тебя не видела, — саданула Дарья Юрьевна словами, как ножом, по сердцу, — не хочешь учиться, а зачем пришла тогда? Деньги у родителей взяла и все пропустила, у соседей хоть спиши чего, раз шить не умеешь. — Спишу. В художке пять лет отпахала, с десяти до пятнадцати, лавируя меж школьными уроками и кисточками с пастелью, была бита по худым пальцам за то, что не так держала карандаши, все вытерпела, не сломалась, даже когда Даздраперма Елисеевна в лицо прямо крикнула, что катиться бы ей, Лизе, куда подальше со своими «не дышащими» яблоками и «мертвыми» кувшинами. Пионеркой еще успела побыть, потаскать на шее красный галстук. Всюду промчалась, а только себя захотела догнать — и тут же получила злое «всю жизнь тебе поломойкой теперь быть, бестолочь». — Дашь тетрадь после занятий? Завтра верну, — девушка коснулась плеча соседки кончиками пальцев, — честно. — Дам, конечно. Это тебя позавчера ругали, да? — рыжеволосая красавица с веснушками кивнула в сторону преподавательницы, проверявшей чей-то почерк. — Она что-то не в духе совсем, вон какая злая. — Да, точно не в духе. А позавчера… так, пожурили. — Стрельницкая, Шакирова! Вам поговорить негде, а? Учиться они пришли… никаких корочек у меня не получите! — взъелась Дарья Юрьевна, а Лиза только коротко кивнула ей, бегло строча из соседской тетрадки в свою все наспех перехваченное, чтобы дома поменьше писать. Обратно шли вместе. Звали новую знакомую Софией, и она была старше на пару лет. Училась не в училище, а в университете, жила в общежитии, приехала из какого-то маленького города со сложным названием, обратно уезжать не планировала, хотела бы поскорее выйти замуж, чтобы точно никуда не распределили. — Я в ДК Урицкого познакомилась вот с полгода назад, он мне кольцо недавно подарил, сказал — женится, — Шакирова потрясла зонтиком над головами, стряхивая с него воду, печально выдохнув: — А я все равно не верю. — Почему не веришь? — Лиза посчитала мысленно, сколько домов они уже пошли, чтобы не приблудиться — родной город она знала плохо, иной раз шла почти наугад. — Потому что обманщик он. Говорит, что только со мной ходит, а я недавно узнала, что у него еще в другом районе есть такая же, как и я… а что сделать-то теперь? Уйду от него — и все, — Соня покачала головой, — тебе рано такое знать, но поверь — хорошо не будет, хуже некуда выйдет. — У меня подругу так… я знаю, о чем говоришь. И почему первый разговор зашел об этом? Мимолетом прошла личная жизнь, и вновь все уперлось в группировки, разборки, грязь. Может, это и правда волновало их, было той проблемой, которую взрослые, старшие не хотели замечать? Милиция не шевелилась — трепыхалась, комсомол покусывался из последних сил, но этого было не то что недостаточно, этого было преступно мало. — До завтра тогда? — Лиза обняла новую знакомую, и та неожиданно прижалась в ответ, щебетнув нежное «Пока» перед тем, как исчезнуть в тени перекрестка. Разошлись. Разбежались. Разлетелись. Дома уже утряслось все, и матушка пила на кухне компот из яблок, пряча красные, опухшие глаза за опущенным взглядом. — Ну что, как учеба твоя? Ходишь еще или бросила? — спросила что-то странное, не показывая лица, затем продолжила: — Отец сказал, в «Бехтерево» тебя отвезет завтра, уже выходной взял, с работы позвонил, он на машине будет, у него там друг сейчас работает в психиатрии, тебя посмотрят, Лиз, тебе помогут, если что-то не так! — Что ты говоришь такое? — как лбом о стену саданулась девушка, не стягивая босоножек. — Какая «Бехтеревка»? — Тебе помогут там! — Обойдусь, не надо мне такой помощи, — она попятилась, но вдруг остановилась, прокручивая в голове всевозможные винтики, — ты-то ему хоть скажи, ты же знаешь, что я в порядке! Каждый день видишь меня, не то что он! Мам. — Наклонилась вперед, все же отставив в сторону рюкзак, вдруг превратившийся в непосильный груз. — А я что сделаю, а? Господи боже мой, позор какой… — всхлипнула матушка, — как довели тебя до квартиры, так я совсем спать перестала, ты ж как пьяная была! — Меня по лицу ударили, по животу, пытались в машину затащить, а ты заладила, не стала слушать. — Лиза сняла обувь, опираясь о дверной косяк плечом, глядя в глубины квартиры мрачно, болезненно, понимая для себя что-то, вспоминая. — Даже не спросила, что со мной, тебе же все равно, у подруги дочь схоронила, о ней поплакала — и хватит, да? — Ты что такое говоришь?! — родительница тут же вздернулась с места, выскочила в коридор. — Как можешь так говорить вообще? — Вызывай скорую тогда, психиатрическую, без отца поеду — напрямую сразу, — девушка протиснулась в свою комнату, не запирая двери, все одно нечем, — зачем уважаемого человека волновать? Или полицию вызови, сделай уже хоть что-нибудь, ты же сама мне сказала, что случится беда — и я к тебе обращусь. Так вот она я, обращаюсь! — последнее слово не сказала — рявкнула. — Да ты с ума сошла? Полицию — и домой, а что соседи подумают? Что скажут? Ударили… и кто докажет-то теперь, на тебе ни синяка, ни царапины, все одно что со скамейки упала во дворе! Бесполезно. Она не поймет, не услышит, не попытается даже, только припугнет — и снова спрячется на дно норы. Да и отец зря пугал «Бехтеревкой» — один черт бы туда не поволок, даже если бы Лиза и правда со стенами заговорила, хоть с другом, хоть без — большому начальнику негоже в дочерях сумасшедшую иметь, зачистил и так все, что сумел, каждую запись лишнюю отправил в топку. Только соседку, гадину своего же возраста, не сумел заткнуть. — Он тебе пьяный звонил, да? — девушка хмыкнула, опустившись на край накрытой разноцветным пледом постели. — Рюкзак из коридора дай, пожалуйста. Не повезет он меня никуда, уверена, завтра к любовнице опять махнет, слово мое помяни. — А ты не каркай! Каркать и не пришлось, как и к гадалке ходить, осталось только штопать лямку, когда плачущая мать задремала наконец на кухне и стало ясно, с чего ее так понесло — в мусорке нашлась опустевшая бутыль из-под водки.