Адрес

Отец вернулся через пару дней, пахнущий жасминовыми духами и хорошим настроением, не привычно злой, а скорее настороженно добрый, сторонящийся матушки, но притащивший ей вдруг букет из семи белых хризантем. — Прости, Люб, я что-то совсем поплыл, — сунул он в руки стоящей в пороге женщине свой «презент», пока Лиза ужинала на кухне рыбным супом из консервированной сайры. — Да уж прощаю… проходи, — сжалилась та, кажется, счастливая, если судить по голосу, и отступила в сторону, позволяя мужу оказаться в квартире. — И ты меня извини, я же так соскучилась. Они друг другу, кажется, и не лгали вовсе, вникать во взрослые взаимоотношения было задачей гиблой и скользкой, лучше уж показалось себе ещё печенья взять из вазы, сухого и почти безвкусного, смотря в окно. Сегодня опять милицейский «бобик» утром проезжал, все пытался ухватить кого, а в училище Соня рассказала, что драка меж группировками произошла. «Универсамом» и «Кинопленкой». Кажется, не поделили какой-то угол, теперь спрятавшись по норам, чтобы никого не привлекли. — А вот на озере… Помнишь? — спросила Шакирова, удивившись отрицательному мотку головой: — Да ладно… Тогда две группировки как сцепились! «Грязь» и «Жилка». Их ещё растаскивали кавалеристы. — Мне не рассказывали, маленькая ещё была, — уклончиво ответила Лиза, прикрывая неуютную тему. Дома хоть тише было, никто не лез с разговорами о криминале, только отец, опустившийся на стул напротив, внимательно всмотрелся дочери в лицо, будто в первый раз ее видя. — На курсы-то ходишь свои? — вдруг спросил. — Хожу. — И чему учат? Опять хрени какой? — продолжился диалог с легким нажимом, пока матушка на фоне захлопотала, ставя на плиту чайник. — Тебе что, не хватает твоего ПТУ и так? Решила в нем до смерти куковать? — Потом на практике легче будет, — Лиза нервно дернула плечом, протянувшись за новым печеньем, — мне так сказали. — На кой тебе эта практика, а? Таскаться по больницам, надо же, нашлась, труженица тыла. — Родитель закатил глаза, развернув конфетный фантик. — Мало того, что после девятого ушла, год не доучилась, так еще и столько времени потеряла. В училища твои только шваль всякая приходит. И ты туда же. — А людей лечить кто будет? — На то врачи есть, уважаемые люди! А тебя-то кто будет уважать, через два года работать, а у самой ничего ни в голове, ни за пазухой. Думаешь, всю жизнь тебя на себе тащить будем? — отец тихо фыркнул, когда жена поставила перед ним стакан чая. — Спасибо, Люб. — Ну хватит уже, и без того меня «Бехтеревкой» выпугал, пускай уж учится… — сказала она, не поднимая взгляда. Кухня была маленькой, но уютной, на четыре человека рассчитанной, если по стульям судить. У окна табурет стоял, на нем лежало маленькое полотенце, махровое. Подоконник весь в цветочных горшках был, полупрозрачная белая тюль чуть-чуть до пола не доставала. На прямоугольном столе на мягкой скатерти в горох: салфетница, хлебница, вазочка со сладким, сахарница, перец и соль. По ящикам тумб матушка распихивала столовые приборы, большие и маленькие тарелки с каемками, в навесных шкафчиках хранилась посуда получше и отцовский алкоголь. Не какая-то там водка — коньяк, виски, ром. — В больнице работать буду, — Лиза медленно поднялась, — спасибо. Я пойду, порисую. На улицу можно? — Нельзя. — В один голос. Поняла. Все равно уже поздно было, даже Маше не позвонить, а вдруг она не дома? Подставлять не хочется, бабушка ее ж заругает до смерти, еще и в подъезд выставит босиком наверняка… или не выставит, может, поймет. — В больницу она пойдет… и что там делать-то, а? — рявкнуло в спину. — Бандитам ссадины штопать? — Да хоть бы и им, тоже ведь люди, — отозвалась девушка, переминувшись с пятки на носок, замерев в коридоре, — хоть и не все. — Эти твои «люди» мать родную продадут за водки стакан, а ты им помогать вздумала, еще б в милицию сунулась! — с видимым пренебрежением высказался отец. — Будешь за группировщиками утки всю жизнь носить. — Я с детьми работать буду, со взрослыми, уколы ставить, кровь брать, ты ж сам медосмотры проходишь, а такое говоришь. — Это все врачи делать должны, профессии люди, у них профессия есть, понимаешь? Они мозгами работают, а не руками. Я всю жизнь мозгами пашу, мать — тоже, а ты? Единственный шанс профукала с художкой, что теперь? Йодные сеточки фигурные будешь рисовать? — попытка развернуть конфликт вышла тухлой, прозвучав повторением знакомых слов, так каждый встречный шутил. Как же надоело. Лиза подхватила рюкзак с подшитой лямкой из комнаты, попутно нацепив поверх домашней майки белую кофту в красную полоску, чтобы не так мерзнуть, с утра-то, пока на учебу бежала, уже накрапывало, потом сунулась обратно в коридор, застегивая на ходу бриджи. — Куда собралась? — уперла руку в бок матушка. — Мы же сказали — нельзя. — Я проветрюсь. Альбом прихватила с собой, пенал тоже взяла, в нем зачем-то лежал циркуль, хотя им девушка никогда не пользовалась, кроме редких уроков математики в училище. Еще немного денег в кармане нашлось, тридцать копеек с остатков выигрыша и пятьдесят из тех, что родители на еду давали. Негусто, но на ужин в какой-никакой столовой при желании бы хватило. — Какое «проветрюсь»? Дома сиди, — звук шагов отца Лизе не понравился, и она наспех застегнула ремешки босоножек, смотря на него в дверном проеме. — Я кому сказал? Светловолосый, бодрый, не иссушенный постоянными нервотрепками, носящий очки с прямоугольными стеклышками, он не был похож на домашнего тирана, но родную дочь почему-то начинало подташнивать, когда приходилось слушать его нотации, не поднимая взгляда. У них не было никаких взаимоотношений вовсе, даже соседи, кажется, иной раз жили лучше, пересекаясь лишь в пределах лестничной клетки. — Мне сказал. Я рисовать пойду, дома душно, все, — неуверенно отрезала девушка, — купить что-нибудь по пути? Попыталась сбавить градус, даже улыбнулась, но вышло затравленно и нелепо, слишком фальшиво, чтобы показаться правдой. Страха не было, только покруживалась голова, а коридор начал сужаться перед глазами, превращаясь в бесконечно-длинную кишку, из которой на нее смотрел уже начинающий сердиться отец. — Ночевать в подъезде будешь, если хоть шаг отсюда сделаешь, к курсам своим готовься, а не херней страдай. — Хорошо. — Лиза тиранулась плечом по стене, вытащив себя за пределы квартиры, и тихо выдохнула, на мгновение склонив голову, собираясь с силами для последующих нерешительных действий. — Опять ты все испортила. — За спиной послышался щелчок замка вперемешку с голосом матушки. Черт. Добиваться прощения придется, но уж точно не сегодня, хотя обычно, если такое и приключалось, ее быстро запускали обратно, аргументируя скорую смену решения только тем, что соседи косо смотреть будут. В какой-то момент действительно становится все равно на то, что есть, было и будет, и внутри эмоции собираются в комок, забивают трахею, не дают дышать. Не хотят видеть до утра? И не увидят, потом все равно на курсы, как солнце рассветет, сразу из подъезда на них и можно дернуться, зачем беспокоиться, если в милицию звонить некому? Искать ее не будет никто пока не пройдет пара дней, только потом спохватятся, а то вдруг приедут важные люди — и по пустяку? Лиза вытащилась на улицу, глотнув прохладного воздуха. Оделась не по погоде, вместо желанных двадцати с копейкой градусов вышло, кажется, восемнадцать, если судить по ветерку, обдувающему лицо. И что теперь? — Эй! — окликнул кто-то незнакомый, но девушка не ответила, двинувшись вдоль окон. — Я к кому обращаюсь-то? Эй! Еще не дай бог за плечо ухватят или за руку, похоже, черная полоса в жизни настала, и нигде от нее не спрятаться. В подъезде тоже не укрыться на самом деле — этажом выше кто-то из «Универсамовских» живет, собираются иногда на клетке, курят, дымят, орут друг на друга так громко, что спать не дают. И ничего, терпят все. Адрес вдруг вспомнился, уже когда за угол завернула, перебрался в мозгу сочетанием букв и пары цифр. А если это вообще не его жилье? А если люди какие там? Нехорошие? И что сам-то он подумает? Пришла вечером какая-то, уже аж восемь часов, не день даже, ночь почти, постучала в дверь, не стала трогать звонок, замерла, как беженка, еще и вымокла — дождь, казалось, приструнившийся, пока бежала, летела, снова полил под конец, и рюкзак намочил, и кофту чистую превратил в грязную… разве можно так? — Ого, а я и не думал, — ухмыльнулись, разбив все мысли, с той стороны, даже в глазок не посмотрев, придержавая сигарету в руке, приотворив дверь на треть, дай бог не на четверть, но без опаски, он вообще все без нее делал, — ну давай, проходи. На этот раз без рубашки был — просто в майке и штанах в тонкую белую полоску нитяными строчками, одеколоном уже не пах, да и сразу стало ясно, что давно на улицу не выбирался, может, отлеживался после чего, а может и просто, не спросить же? В квартире было грязно, пахло спиртом и окурками, со стен давно поотваливалась краска, в конце коридора было видно кухню, что выглядела еще хуже, сквозь мутное стекло окна проглядывалась стена не дождя — ливня. Не жилище — притон. И Лиза на пороге, как пионерка, замерла, всматриваясь в витиеватый дым, ползающий по воздуху. — Я запомнила. — Она все же втянулась внутрь, позволив притворить за собой дверь, вся мокрая, как сбитый машиной уличный зверек. — Так научите? В наперстки играть. Всегда хотела. — Придумала какую-то белиберду, пока на пол пялилась, не зная, разуваться или нет, но все же решилась — стянула босоножки, пока над плечом курили, сверху-вниз на нее смотря. — Научу, сказал же, — мужчина лениво прошел мимо, на кухню, затем приобернувшись и ладонью махнув, будто к себе подтягивая: — Проходи. Здесь или подчиняться, или не приходить вовсе. Лиза послушно направилась следом, умостилась на табуретку. Чаю ей не предложили, только уселись напротив, через стол, подперев щеку кулаком скучающе, ничего не говоря. Молчали долго. — Ну, расскажи что-нибудь, — предложил наперсточник наконец, выкидывая окурок в банку, чтобы взяться за новую сигарету, сунув ее в рот и подпалив спичкой. — Давно меня пасешь? — Не пасу. — Девушка вздрогнула от такого предположения, обняв рюкзак покрепче. — Да? Вот как интересно-то выходит, Лиз, вроде и не пасешь меня, а здесь сидишь. — Мужчина улыбнулся, прожигая взглядом, показав нечто куда более важное, чем шарик внутри наперстка — он уже ее имя знал, значит, по своим связям все давно пробил, а значит и про отца услышал, и… — Милиции не будет, никто не знает, что сюда пришла. — Коротко ответила Лиза, наконец подняв взгляд с видимой опаской. — Не с ними я, а отец не знает, матушка тоже — иначе б не пустили, заложили дверь кирпичом. Залепленное пожелтевшими от времени и солнца газетами окно, белый раскладной столик. За спиной собеседника — плитка, на ней — то ли чайник, то ли кофейник, мытый, кажется, еще в прошлом веке. А в коридоре обои содраны, крючки вешалок пусты, только какие-то бутылки наверху стоят. — А мамка-то с папкой у тебя кто? — забросил мужчина очередную удочку, прищурившись, дыхнув в сторону дымом и затянувшись. — На заводе оружейном работают, отец — начальник, мама в бухгалтерии, — разговор обещал быть долгим, вокруг да около, все — не по теме. Завуалированное под беседу знакомство вкупе с оценкой, расчетом последующих действий. Может, ее прямо на этой кухне и пришьют, может — нет. — И не боишься? Сюда сунулась, даже не знаешь, к кому, в наперстки играть, — в Лизу снова всмотрелись в упор хитро, насмешливо, создавая видимость выбора между «встать и уйти» и «остаться». — Смелая, что ли? На самом деле вариант последующих действий был только один. — Боюсь, конечно, но я все равно ненадолго. И не смелая. Даже наоборот. — Да ты расслабься! Чего дрожишь, — рассмеялся мужчина, оттягивая сигарету от губ в сторону окна, выдыхая туда же, стряхивая пепел, — тебя тут никто не обидит. Сама же пришла, а значит, — он чуть не ткнул ей окурком в лоб, — еще и уйдешь. Правильно я говорю? Он общался как-то по особенному, всегда с нажимом на последнюю фразу, выжидая, будто хищник, мельчайшего прокола, ошибки, попытки увернуться от подколки. — Вам решать, правильно ли, — просто согласилась Лиза, принимая правила «игры». — Это ты верно говоришь… это ты верно говоришь, Лиз! За это тебя я даже и хва-лю, — напряжение вновь спало, и мужчина поднялся, обойдя ее по узкой дуге, едва не наткнувшись спиной на холодильник, в какой-то момент оказавшись прямо перед сидящей, — так что, я в наперстки обещал научить играть? Прямо таки обещал? Или показалось? — снова расставил свою «ловушку», умело оперируя еще не до конца ясными девушке словами. — Скорее показалось, но можете же научить. — Могу. А тебе это зачем? Что, чужих мамок обувать будешь? — окурок полетел в банку, а хозяин квартиры удалился в свою комнату, ни на мгновение не прекращая говорить, будто затягивая на горле петлю. — И не жалко? — Жалко. Не буду я никого обувать, просто научиться хочу. — Что, подставной стать хочешь? Или денег дома не додают? — саданул вдруг словами, заставив на секунду замереть, вдохнуть поглубже прокуренный воздух. — Здесь тебе не школа и не комсомол, никому ты нахрен не уперлась. — Надавил еще больше, показавшись в коридоре с тройкой стаканчиков и маленьким шариком. — Там тоже никому. — Ты тут на исповеди, что ли? Я тебе — церковник? Выслушивать-понимать должен, крестик заставлять целовать? — снова осадил Лизу мужчина, садясь напротив. — Ты мне лучше вот что скажи, чего сидишь со своей сумкой? Что, боишься, что сопру? Точка за точкой пунктиром, ни секунды покоя, а собеседник только смотрит, чуть приподняв брови, как девушка опускает свой рюкзак в ноги, поворачивая голову в его сторону. Ни живая, ни мертвая — самая обычная, но отчего-то еще сохраняющая самообладание, вырванная из комнатных условий, как чайная роза, пересаженная в грязный заводской снег. — Не боюсь. — А нахрен ты вещички с собой вообще взяла? — мужчина ощерился, снова взявшись за курево, разложив перед собой стаканчики, сунув под центральный шарик и подняв взгляд снова. — А? — Там альбом, я на улице рисовать хотела. — Лиза подопнула рюкзак пяткой под табурет, наконец повернувшись к хозяину квартиры, не складывая локтей на стол, а только смотря на наперстки. — Но дождь пошел. — А сюда пришла зачем? — Чтобы в наперстки научиться играть. — Нет, ты меня не поняла, — шарик прокатился из одного стаканчика в другой теперь не под забавную зазывалку, а под завуалированную угрозу, нажим, — ты зачем сюда пришла? Думаешь, тебе рады здесь? Что, в доме родном не кормят, не поят, ко мне решила прицепиться? — на этот раз мужчина уже не улыбнулся, только сдвинул брови, выпытывая правду, которую и так наверняка знал. — Я не цепляюсь. Мне уйти? — На вопрос ответь. — Лиза всем телом ощутила, что прокололась, а потому выдохнула, скосив взгляд на консервную банку, полную окурков. — Домой не пускают, потому что поругалась. И до утра не пустят, если не выпрошу, а выпрашивать надоело, живу как на иголках. К Вам пришла, потому что вспомнила. Если надо — уйду, адрес выкину, я все равно оставаться не собиралась, дом-то есть, а сюда и не звали, — проговорила она одним полотном текста, после зажмурившись, переваривая каждое слово, повторяя его еще раз, пытаясь понять, не сболтнула ли лишнего. — Значит, дома ругают? Это-то я знаю, — снова смягчился собеседник, вернее сделал вид, подняв наперсток, под которым должен был быть шарик, но его там не оказалось. — Так, получается, через полчасика уйдешь? — Получается, уйду. — А если ко мне придет кто сейчас? Что делать будешь? Не страшно? — допрос продолжился как ни в чем ни бывало, опять повторился все тот же вопрос, и Лиза сглотнула, потупившись. Как это — «не страшно»? Когда внутри все трясется и сжимается, когда кажется, что сама себя в ловушку загнала, и видимость спасения вроде бы есть, но на самом деле уже не выкарабкаться, вот-вот трахею зубами перегрызут, как может быть не страшно? И врать-то нельзя, и правду сказать больно, как с родителями здесь не прокатит — человек напротив совсем другого склада и ума, и сознания. — Страшно. Надеюсь, что никто не придет. — Девушка решила сказать правду, смотря на белую поверхность стола. А у мужчины костяшки разбиты. Вот что вдруг в глаза бросилось. И пара синяков на внутренней стороне левого локтя. Явно не кровь сдавал… сам себе наверняка что-то колол. Лизу как ножиком по шее осознанием полоснуло. — В мой дом ходят те, кого я сам зову. Ничего не ответила, все еще всматриваясь в мимолетные ссадины, тюремные наколки на коже, выглядывающие из-под майки, замершие на руках. Она как-то умудрилась их пропустить взглядом, не обратить внимания сразу, наверное, зря. Паук, раскинувший паутину по правому плечу, два колокольчика, эполет с парной «А», женское лицо. Так странно и жутко было видеть черно-синие линии. — Что, любуешься? Папка-то такого не покажет, он же у тебя нача-альник, — с издевкой оскалился хозяин квартиры, протянув на ладони шарик. — Ну давай, попробуй, я тебе все показал. И когда успел?.. он повернулся к окну за пивной бутылкой, а Лиза взялась за наперстки, ничего не говоря, только аккуратно приняв «подарок» с чужой руки, прокатив его меж пальцами. — Чего молчишь? — мужчина хлебнул из горла, кажется, все больше расправляя плечи, ощущая себя вольготно, легко. На своей-то территории все легко. — Задумалась. Не понимаю, как правильно начать, — мягко перевела девушка тему, убрав шарик под стаканчик, поменяв его местами с другим, потом с последним… это было медленно и почти никак, хоть она и понимала некоторые премудрости, но только со слов матушки. — Еще же говорить нужно, да? — Ну да, нужно. — Фыркнул, даже не следя. — Ссадины лучше перекисью обрабатывать, которая трехпроцентная, иначе можно и заражение получить. — Чего? — разговор всего на секунду замер, остановился, и Лиза подняла взгляд от наперстков, все еще ими медленно водя по столу, всмотревшись собеседнику в лицо. Он явно не понял, к чему она вообще вдруг привела их абсолютно подавляющий одну сторону диалог. — Нужно же говорить, вот я и говорю. Не умею в к-кричалки, только вот вспомнила с учебы, что если ссадины, то перекись, — и вдруг, прямо в карие глаза своими глядя, щебетнула: — У меня с собой есть. В училище сегодня выдали. — И замолчала, медленно отняв руки от наперстков. Где теперь шарик? — А давай, — мужчина придвинулся ближе, перевернув крайний левый стаканчик — прямо в яблочко попал, после складывая ладонь на стол костяшками вверх, — обработай. Раз предложила. Его не провести, не обдурить, и все наперед просчитано. Лиза потянулась к рюкзаку, вытянула наружу маленькую бутылочку, отвинтив крышку, за ней — пару ватных дисков, затем вновь убрала свои «вещи» под табурет и нацедила несколько капель неприятно пахнущей жидкости прямо на чужие подзажившие ссадины, стараясь лишний раз не вдохнуть дым. — Немного жечь будет. — Так ты, значит, врач? — улыбнулся наперсточник, выкидывая очередной окурок. — Что еще умеешь? — зацепился, забросил очередной крючок, будто подвязывая. — Врач. Штопаешь? — Людей не пробовала. — Девушка закончила промакивать краснеющие пятнышки, следы недавней травмы. — Вторая рука тоже? Мужчина подставил и ее, позволяя обработать еще четыре костяшки, будто давая на это немое разрешение. Он не делал что-то послушно, скорее даже наоборот, каждое действие его было отчетливо прослеживаемым одолжением. — А хочешь попробовать? — загадочно спросил вдруг. — Людей штопать. — Им больно будет, пока практики нет — не могу. — Лиза мотнула головой отрицательно, после отдернув ватный диск. — Куда выбросить можно?.. или с собой лучше заберу? — В окурки кинь. Хочешь, но не можешь, значит? Принципиальная? — опять прошлась волна давления по телу, по разуму, прямой взгляд в лицо не напугал, но вынудил отвернуться, сжать свободную руку, правую, в кулак. — А чего стоят твои принципы? Если человеку надо, — мужчина сделал ударение на слово «человеку», — то разве ты не поможешь, а, Лиз? — А если хуже сделаю? — девушка положила уже подсохший комочек в переполненную и еще веющую теплом консервную банку, не поворачиваясь. — Тогда придется отвечать. — А ты уже отвечаешь, врач, как слуга народа передо мной сидишь, с клятвой своего Гиппократа-Хуекрата, — мужчине фраза, кажется, показалась смешной, но Лиза только повела плечами, даже не улыбнувшись. — Ну так? Штопать умеешь? Обернулась. — Умею.