Дождь

— А вот это уже — другой разговор-р, — нарочито рыкнул мужчина, коротко кивнув, удовлетворенный ответом. — Молодец, Лиз, а теперь меня послушай. — Он тряхнул ладонью, будто рассыпая сигаретный пепел. — Мы с тобой так поступим: ты мне свой номерок-то оставь, я позвоню, когда надо, когда людям помощь понадобится, да? Ты заштопаешь, все по красоте сделаешь, как умеешь, — наперсточник протянулся вперед, заглядывая в лицо, — сделаешь же, ага? — Я дома только вечером бываю, — девушка всмотрелась в ответ, — днем звонить нельзя, мама не на работе может быть. — Ну, мама — это святое… — Вечером она меня не пускает никуда. Но я буду стараться. — Лиза не могла ничего обещать, да и не хотела, но будучи загнанной в угол весьма чистосердечно согласилась, поджав босые ноги под табурет. — Только мне нечем. — Этот вопрос я решу. Было нечем, а станет чем, ты главное не теряйся, Лиз, на тебя одну теперь вся надежда, — прозвучало ехидно и мрачно, — не в службу, а в дружбу, да? — Да. Девушка вытянула из рюкзака альбом с пеналом, затем вытащив карандаш и, оторвав небольшой клочок бумаги, написала на нем несколько цифр — номер. Выходит, и не она окрутила, а ее. Так просто, с расчетом, с расстановкой, к «правильному» ответу подвели, вновь закуривая, и как только легких хватает человеку? Хотелось одного, вышло другое, скользкое и цепкое, впилось крючками в душу, потащило на дно, как рыболовная сеть. Не выпутаться теперь никак. — Умница. А ходить ко мне тебе не стоит, тем более за просто так, — продолжил говорить мужчина, вынув сигарету изо рта и дыхнув, — люди разные сюда заглядывают, злые, ты же меня понимаешь? — Понимаю. — Согласилась Лиза коротким кивком. — А как людям отказать? Тем более уважаемым. — Объяснял он спокойно, постепенно понижая тон, потом вдруг замолчал, просто наблюдая, будто ожидая ответа, которого не последовало. Пауза затянулась. Дождь все еще моросил. — Ты позвони в следующий раз, — предложил, — заранее. А будет он? Следующий раз? Здравый смысл сейчас разве что в ухо не орал, что бежать отсюда надо, из этого прокуренного притона, рвать когти без оглядки, хоть в землю закапываться, но вырываться, пока шанс дают, ведь потом уже ничего не… — Номер оставите? — Лиза хотела было оттяпать еще один клочок альбомного листа, но мужчина только протянул руку, коротко кивнув, предлагая вещь ему отдать. — Оставлю. Только не на огрызке, не по-людски это как-то, правда ведь? Такую вещь портить, рвать. Сама рисуешь? — наперсточник пролистал несколько страниц без особого интереса, будто что-то выискивая, а когда нашел — только хмыкнул, взявшись за карандаш. — Художница, значит. Еще лучше. А говоришь: «Не пасу». — Чиркнул грубо поверх несколько цифр, не подписываясь. — Так пасешь или нет? — Нет. Не пасу. — А зарисовала зачем? Ментам сдать захотела? — он блеснул глазами, но тут же сменил гнев на «милость»: — Ты учти, Лиз, мы здесь в игрушки не играем, у нас все по-серьезному. А то так и сандальнуть можно. Случайно. — Что сделать? — непонимающе нахмурилась девушка, сцепив руки, они дрожали от волнения. — Много что. Так пора тебе уже, получается? Дождь, конечно, идет, но свежего воздуха-то глотнуть хочется? — мужчина сунул ей в руки альбом, выбросив очередной окурок, многозначительно спросив затем: — Или остаться желаешь? Знал же, что идти некуда, потому и надавил сразу, чтобы посмотреть, как на свежей ране первые капли крови выступят. — Я пойду. — Лиза шустро поднялась, взявшись за рюкзак, складывая в него свои нехитрые вещи, а хозяин квартиры направился на выход, чуть поведя плечами, разминая их. Мышцы затекли, устал сидеть. Противно звякнул дверной звонок, и внутри у девушки все оборвалось, скатившись вниз, в самые пятки. — В комнату иди и не высовывайся, — он даже не обернулся, только подхватил босоножки за ремешки, куда-то в свою спальню бросив, намекнув непрозрачно, где спрятаться от «гостей» можно, — сама поймешь, когда уходить. — Протянулся к замку, не давая времени подумать, и девушке пришлось послушаться без промедления, проскочив за его спиной, юркнув за платяной шкаф, как раз немного места было у изголовья кровати слева от входа, не забыв обувь тоже подобрать. А если все так и подстроено? Ну сама же пришла. И не побоялась же к неизвестному домой прибежать? В такую погоду, под ночь, как полная дура. Послышались короткие хлопки-приветствия, спокойная речь, которую Лиза даже толком не различила через ворох мыслей и подкатившие к горлу слезы, обнимая рюкзак одной рукой, босоножки — другой, будто это могло как-то помочь, защитить ее от неприятного, злого, но ожидаемого будущего. — И чего стоим, а? У меня уже все приготовлено, — голос мужчины наконец проник в разум девушки через стенку. — Завтра Демида встречать поедем. — Машину-то тебе помыли, я посмотрел, чистая. Мне б тоже… — А это, братец, уже не по понятиям будет, — шум медленно перетек в сторону кухни, но Лиза побоялась высунуться, только губу нижнюю прикусив до крови, — но я напрягусь, решу вопрос, так и быть. Ты ж со мной и в огонь, и в воду, так? Значит, негоже и мне к товарищу спиной поворачиваться в «трудное время». А на замок-то входную он не закрыл, так увлек разговором собеседника, что тот прокараулил заветный щелчок, доверчиво следом уйдя. Вот он — шанс? Или рано еще? Что-то стукнуло несколько раз, потом зазвенело. — Лечился, я посмотрю? Основательно подошел… а на мне все как на собаке зажило, даже и не старался, — это уже точно незнакомый сказал, когда Лиза на цыпочках двинулась в сторону дверного проема, — музыку-то включим, как положено? Чего в тишине сидеть. — Включим, наливай давай, — рассмеялся хозяин квартиры резко, чем-то щелкнув, кажется, радио. Заиграл дешевый шансон. А коридор-то весь из кухни видно, не пройти незамеченной, не проскочить. Значит, не время еще? А ждать-то чего? Как понять, что пора? Лишь бы не выронить босоножки, не зашуршать, как мышь в потемках, внимание не привлечь. — Кощей, ты чет сам не свой сегодня, — состорожничал гость, и сердце Лизы пропустило удар. — Да будешь тут своим, когда такая хрень на районе творится! — внезапный крик встряхнул ее, вытянул по струнке. — Но это ничего, так? Я тебе, ты — мне, и проблему мы эту решим. Как положено. По-братски. — И снова мужчина заговорил спокойно, тихо, вкрадчиво. — Правильно я говорю? — Правильно. — То-то же. Ну давай по одной, — брякнуло, пахнуло спиртом и дымком, вновь умолкло на несколько секунд. Кощей, значит. Как костяное чудовище из сказки. Улыбчивое, злое и цепкое. Где же твоя иголка, Кощей? В каком яйце спрятана, в какой утке? И почему ты все равно, хоть и пугаешь, в то же время и травишь, будто ртуть в жилы заливая, въедаешься в память не монстром — образом, жуткой, извращенной идеей? И почему еще не тронул? — Завтра Демида встретим, обмоем это дело и поедем к пацанам — знакомить будем, старших учить уважать, они ж забыли совсем, как это — людей уважать, ходят важные, пальцы веерами, — мужчина, судя по звуку, сплюнул прямо на пол, — блять. Разлили ещё. Снова выпили, и Лиза вжалась в стену, закрыв глаза. Рано. Не время. В коридоре она как на ладони будет, себе проблем создаст, хозяина квартиры подведёт, может и приговор подпишет себе сразу же. Наверняка он из какого-то своего умысла, доброго или злого, ее показывать товарищу пока не стал, правда едва ли для безопасности девушки, какое ему дело до того, что с ней будет? А может, специально уберёг? Чтобы должна осталась? А чем долг возмещать потребует? Штопаньем ран и ссадин? А кому, собственно, их придется штопать? Едва ли простому наперсточнику, ведь так? — Я поссать отойду, — буркнул голос с кухни, скрипнул хлипкий табурет, спугнув Лизу, снова юркнувшую ближе к шкафу, вдохнувшую поглубже. В ванную хотя бы дверь была, не то что в другие комнаты, ей скрипнули — и наступило затишье, вскоре прервавшееся журчанием на фоне заунывно воющего шансона. Пора! Двигаясь на цыпочках, как воришка, девушка выглянула в коридор, мельком посмотрев налево, чтобы убедиться в собственной безопасности. Оттуда в ответ за ней пронаблюдал Кощей внимательно, ехидно даже, хотя к чему тут было ехидничать? Она спешно толкнула входную дверь, и та легко поддалась, выпуская продрогшую в мокрой одежде Лизу на свободу, в зыбкую хватку подъездных теней. С улицы доносились звуки дождя. Не заболеть бы. До дома пришлось бежать быстро, прикрывая голову рюкзаком и молясь, чтобы не вымок насквозь альбом с заветным номерком. Это было почти про доверие. Представились сразу зыбкий бумажный мостик, растянутый над пропастью, протянутая навстречу рука. Ухватиться или отпустить? Что выбрать? Почему Кощей вообще дал ей шанс вернуться в пропитанную сигаретным дымом квартиру после всего, что сказал и сделал? Почему сразу не прогнал, раз видеть не хотел? Задремала девушка уже в родном подъезде, не став стучать в дверь квартиры или звонить — пусть знают, что больше не будет она упрашивать. Свернулась только клубочком под электрощитком, подложив рюкзак под голову. И не побоялась же, что увидит кто. Совсем не побоялась. Утро встретило ее некрепкой хваткой за воротник кофты, шипением на ухо, втаскиванием за дверь, хорошим ударом спиной о стену, аж до звездочек в еще не разлепившихся глазах. — Ты совсем с ума сошла? — отец тряхнул Лизу еще раз, и она неловко привстала на цыпочки, пытаясь высвободиться, еще толком не понимая, где находится. — Как безродная там лежишь, в грязи! Что, места другого не нашла? Или кровать недостаточно мягкая, а? Мать бегала, искала весь вечер, а ты, тварь!.. — он оттолкнул ее в сторону, и девушка съехала обратно на пол, закашлявшись. — Умывайся иди, живо с глаз моих прочь! — Ты где была, а?.. — подхватила девушку под руку уже матушка, уволакивая в ванну, придерживая за локоть. — Я же весь подъезд обошла, даже на улицу выбежала, а тебя не было нигде! — Сказали же, что не пустите. Говорить было больно и мокротно, в груди свербил кашель, немного ныла голова. Заболела таки. Сломалась. Сунула ладони под горячую воду, не слушая воплей и разговоров на фоне, ощущая собственную дрожь, пока в зале нашептывал новости телевизор. Что-то брякнуло, хлопнуло после, крикнуло, шаги вновь зазвучали по направлению к спине Лизы, замерли за ней. — Я Маше звонила, а тебя не было у нее, — матушка дернула дочь за плечо, и та поддалась, обернувшись, — только вот ее тоже дома не было, Алевтина Андреевна думала, она у нас. Во что вы обе впутались, а? Во что она тебя затащила?! — В ДК она была, — девушка кашлянула в ладонь, — танцевала. Какое тебе дело? — Ты как со мной разговариваешь? — Так и разговариваю. Она в ДК была, а я на площадке детской под «грибком». Не веришь? Твоя проблема, — Лиза выключила воду, протерев свое лицо еще мокрой ладонью. — Я устала доказывать хоть что-то, мне на курсы пора, извини. — Шмыгнув носом, она плечом отодвинула родительницу, выбираясь в коридор. Продрогшая, холодная, никакая. — Поешь хоть. — Предложили в спину, добивая. — Я макароны отварила. — С тушенкой? — С тушенкой, — матушка аккуратно взяла дочь за руку, направив на кухню, где усадила на стул, принявшись хлопотать у плитки, подогревая остывший после завтрака чай, — бутерброд будешь? С сыром. — Буду. Девушка подперла щеку рукой, наконец отпустив лямку рюкзака, и он упал под стол с тихим шорохом, разделяя время на «до» и «после». Здесь было не как у Кощея в квартире, его зеленушные стены со сдернутыми обоями, казалось, могли присниться только в кошмарах, принеся с собой стойкий сигаретный запах вперемешку со спиртовым. Дома было уютней, никто не прожигал взглядом, задавая одни и те же вопросы… Но в то же время Лиза почему-то подумала о том, что и там ей было неплохо, в этой неожиданности, импульсивности, болезненном страхе. Ей не понравилось это ощущение, но зацепил прямой взгляд в глаза, изувеченная насмешливость, никакая заинтересованность. Здесь ее хотя бы ждали. А там? Чихнув, девушка протянулась за конфетой в разноцветном фантике. — Дома сегодня пересиди, не надо идти никуда, я позвоню на твои курсы, сообщу, — матушка поставила напротив тарелку, от которой вверх струился мягкий, влажный пар. — И переоденься, ты ж мокрая вся, совсем простынешь. — Сейчас переоденусь. Она ушла в свою комнату ненадолго, уволокла туда и рюкзак, поприветствовав плюшевую собаку коротким поцелуем в щеку. Присела на край кровати, сняла кофту с майкой и бриджами, надела домашнее — пижаму в синюю полоску, будто снятую с матроса, вернулась на кухню. Матушка уже сидела на стуле, горестно глядя в ее сторону. — Какая ж ты худющая стала, не узнаю я тебя. — Сказала, покачав головой с недовитыми пергидролевыми кудряшками. — Ты ж вообще не ешь. У тебя на учебе проблемы? Обижает кто? Ты мне-то сказать можешь, Лиз. — А толку? Никто не обижает, в порядке все. — Ну я же вижу, что не в порядке! Бледная вся, осунулась, домой не приходишь, задерживаешься где-то. И еще Машка эта твоя… она тебя звала в ДК, да? В этих кругах их позорных танцевать? — новый день — новый допрос, пока девушка берется левой рукой за вилку. — Не звала она меня никуда, одна ходит. Я бы и не пошла, — Лиза сунула в рот макаронину, бегло прожевав, — ты же знаешь, мне репутация отца дорога. — Дорога… конечно, дорога! Тебя ж наверняка половина подъезда видела, как ты на полу спишь. — Матушка возмущенно свела брови, стукнув по краю стола ложкой. — Считаешь, это — репутация? А что скажет Зина? А папа с работы опять вернется злой, как черт, это тоже — репутация? — Я спать хочу, — шмыгнула носом, — голова сильно болит, есть у нас анальгин? Мне половинку таблетки. — Есть, конечно. Засыпать с Полканом в обнимку было спокойно и уютно, хоть температура уже и начала бить по телу вкупе с легкой тошнотой. Простуда, может даже и ангина, главное чтобы не грипп какой прицепился, а то вон сколько их: свиных, птичьих, на любой вкус! Сны были тягучими, как жидкий клей, цепляющимися за сознание. То Кощей снова явился, улыбающийся и острый, сидящий напротив, то Соня рыжеволосая опустилась вдруг рядышком на колени, поцеловав в веснушчатую щеку. Шепнула что-то нежно — и развеялась, как в последний раз. За покупками бы… вытянуться в магазин, набрать тряпья, пощупать хлопок, фатин, шелк, расслабиться, позабыв про дефицит. В комиссионку б сбегать с Машей, как раньше, поглазеть на вентиляторы, норковые шапки, флакончики французских духов и кассеты с мультиками. Жевательную резинку напополам купить — и пойти на карусель дворовую, чтобы ветром обдуло лицо, рассмеяться наконец. Пожить бы. Хоть день пожить. — Ты что, дома ее оставила? Я за что деньги плачу, а? — послышалось вечером, когда хлопнула входная дверь, выталкивая Лизу из сна. — Не ты платишь, а мы. — Ответила ему матушка. — Простудилась она, пусть отлежится хоть пару дней, не то в больницу сляжет, как тогда. Принципиальная… вся в тебя, если так подумать. — Была бы в меня — в школе сидела бы сейчас, потом в институте, а не отлеживалась, завтра пусть на учебу свою идет. — Никуда она завтра не пойдет, ты меня слышишь вообще? Опять мононуклеозом заболеет и что тогда? Сразу гроб готовить? В прошлый раз еле выпутались, никуда не пущу. — Родительница, кажется, рассердилась по-настоящему, и голос ее задрожал. — Это из-за тебя все, из-за твоего воспитания! Родную дочь из дому выгонять! — А сама-то ты где была вчера? — осадил ее отец. — Что ж в милицию тогда не позвонила, не растрезвонила? Думала, побегаешь, вид поделаешь и все наладится? Не бывает так, Люб, очнись! — Это ты очнись, солдафон! — пощечина, еще одна, крик, визг. Все. Лиза накрыла голову подушкой, тщетно попытавшись отключиться снова. Всегда бледные щеки ее сейчас горели пунцовым от внутреннего жара, даже в лежачем положении мир вокруг покруживался и ехал. — …давай просто уснем, — она обняла левой рукой свою игрушку, жмурясь, а затем коротко прокашлялась, ощущая режущую боль в горле, которое совсем обложило изнутри. Утро наступило быстро, но ничего не принесло. Спустя пару дней на дом вызвали детского врача. — Вдохни поглубже… где ж ты простудилась так опять? Лето на дворе, — поцокала языком педиатрша, касаясь спины девушки плашкой стетоскопа. — Хрипов нет, ангина это, горло вон какое красное. Повернись, — она сунула деревянную плоскую палочку Лизе в рот, осмотрев вспухшие гланды. — Видите? Гнойная ангина-то, с осложнениями. В больницу поедете? — Не поеду я в больницу. — Сипнула. — А дома лечиться от этого можно?.. у нее учеба, понимаете? Медицинские курсы летом только идут, в больницу никак нельзя, пропустит же все. — Матушка, сидящая на краю кровати, только всхлипнула: — Пожалуйста. — И дома можно, и в больнице можно, я сейчас выпишу все. Горло димексидом полоскать, от температуры, если тридцать восемь градусов будет, парацетамол пить. Люголем мазать дважды в день миндалины. И постельный режим! Никаких гулянок, встреч с подружками, твердой пищи. Поняла меня? — спросила врачиха, и Лиза коротко кивнула, посмотрев ей в глаза. Она все время что-то пыталась там, на доньях чужих зрачков, отыскать. Помогите. Мне. Прошу. — Спасибо, это Вам за то, что приехали, — сунула матушка женщине в руки маленькую баночку красной икры, затем шепнув на ухо так громко, что даже дочь услышала: — Только никому не говорите, ладно? Она у нас болезная такая… от любого сквозняка заболевает! — Компотов и морсов пусть пьет больше, закаливается, — важно подметила педиатрша, убирая полученное в сумку, — не кормите ее, что ли? Или не ест? Так и то туберкулезника далеко, чахлая такая девочка выросла. — Сплюньте! Какой туберкулезник… — Тьфу-тьфу, — врачиха стукнула по плашке стола, направляясь на выход. — Но Вы следите все-таки, Вы же мама ее. А то что это за череда получается? То миозит, то мононуклеоз, то ангина теперь, уже третья за год. Витаминчиков больше давайте, что ли, в деревню к бабушке хоть в августе свозите, там на солнышке, на молочке здоровье быстро выправится! — Оставила нас бабушка наша, — качнула головой родительница, — в том году. Отец вечером не пришел, как и всегда в день крупной получки, загулял где-то, наверное, а может снова к любовнице унесся, пуша хвост. Телефон брякнул в десятом часу в коридоре, как набат, и матушка ответила сиюминутно, выскочив из кухни, явно надеясь, что это он. — А кто ее просит? — недолгое молчание прервалось внезапным всхлипыванием, задрожавшими ногами. — Лиз, подойди, — вдруг тихо, будто мышка нашептала, попросила. — Тебя зовут, господи боже мой, что же это такое-то… — Алло?.. — девушка, пошатываясь, все же дотянулась до коридора, кое-как прижав трубку плечом к уху, силясь сосредоточиться. — Света умерла. — Сказали с той стороны. — Повесилась.