Продукты

Кощей не забыл посмотреть в глазок перед тем, как открыть дверь, но в этот раз почему-то он ещё и прислушался, проверив подъезд на наличие незваных «гостей», после дав отмашку: — Шуруй. Прощаться вслух Лиза не стала, только коротко кивнув, и выбежала в тьму лестничной клетки, услышав за своей спиной тихое щелканье замка. Ей оставалось всего-ничего — спуститься с третьего, выйти на улицу, наконец пойти обратно домой, но снизу послышались чьи-то грубые голоса, и девушка тут же переменила маршрут, шустро, но на цыпочках, забравшись на этаж выше, замерев около перил, прислонившись щекой к стене меж чьими-то дверьми. — Нехило его отхуярили. — Голос показался смутно знакомым, сразу вспомнился тот самый «гость», от которого как-то пришлось прятаться в чужой спальне. — Ага. — Угрюмо согласился кто-то. Церемониться не стали, в звонок брякнули сразу — это Лиза, не любящая громких звуков, старалась стучаться, чтобы никого лишний раз не беспокоить. Кощей открыл через пару минут, принеся с собой запах дыма вкупе с характерными хлопками-приветствиями в виде рукопожатий, видеть его девушка не могла, как и его гостей, а потому об их количестве могла только догадываться, мысленно подсчитывая новые интонации, наконец сойдясь на том, что пришло всего двое. Интересно, каково соседям жить через дверь от местного Авторитета? Щелкнул замок, подъезд поглотила тишина, но спускаться сразу Лиза не стала, на всякий случай решив подождать еще немного перед тем, как шустро сбежать вниз, наконец преодолев злосчастный третий этаж, а за ним и два оставшихся, затормозив только около подсохшей лужи крови внизу. Осколки зеленого стекла, бурые мазки тут и там, сам размах происшествия… кажется, досталось противнику мужчины знатно, потому что с самого Кощея едва ли б столько натекло, даже учитывая неглубокий порез и разбитый нос. Картина событий воссоздалась в голове сама собой — вот он выходит, чтобы перекурить, наверняка в одной майке на голое тело, получая затем оклик — и тычок в бок с правой руки, проходящий мимо — не на того напал. Далее следует удар, потом еще один и еще, пока нападающий не сдается, сваливаясь без сил в отруб. Но что с ним стало? Где он сейчас? Лиза вышла на улицу, спешно оглядевшись, затем только обратив внимание на свои руки — на них остались багровые разводы, ведь руки-то девушка помыть и забыла, так и ела бутерброд, позабыв о санитарных нормах и грязи. — Черт… — она покачала головой, понимая, что и сполоснуть-то их негде, поэтому просто ускорила шаг, искренне надеясь на то, что никто в такую рань на улицу не вытащится, чтобы лишний раз на нее поглядеть. До ларька не шла — практически бежала, летела, обтерев руки найденным в рюкзаке носовым платком. Это не шибко помогло, но хотя бы деньги сонной продавщице стало не стыдно протянуть. — Булку белого, пожалуйста. — Чего рано-то так, Лиз?.. и не видела я тебя давно совсем, — ответили с той стороны стеклянного окошка, протянув с пылу с жару мягкий, похрустывающий, казалось, от простых прикосновений хлеб. — Все на учебе своей? — Ага. — Отчиталась она, укладывая покупку в рюкзак. — Уже заканчиваю, последние занятия остались. — А потом с родителями поедешь куда? — поинтересовалась продавщица беззлобно, тихо зевнув. — Или здесь опять останешься? Чего-то они совсем тебя никуда не берут, зажрали-ись… как спрошу твою маму — так все занята! Даже и потрещать времени нет о нашем, о женском. — Да останусь, наверное… мне уже бежать пора, спасибо за хлеб! — Лиза отступила спиной, неловко улыбнувшись, а после, дождавшись угрюмого кивка, развернулась, двинувшись дальше — еще в универсам нужно было зайти за молочными продуктами, не зря же из сбережений взяла несколько рублей? Так хотелось поскорее купить яблок, крем-соды, дряни всякой, а потом прийти домой — и поесть! Мысли о завтраке редко преследовали девушку, она все больше абстрагировалась от кухонных тем, но в то же время внезапное желание перекусить определенно сулило перемены к лучшему. То ли недавно съеденный бутерброд с паштетом из шпрот так подействовал, то ли просто настроение вдруг улучшилось… Кто б знал? — А ну деньги гони! — тряхнули неподалеку за шкирку парнишку лет десяти, и сердце Лизы пропустило удар. — Да нет у меня денег! Вмешаться? Мимо пройти? Любой выбор неправильный, любое действие ошибочно. Стоять на месте ещё хуже… — Отпусти его, — протиснулась, как была, мимо края выкрашенного в зелёный забора, ухватив за плечо несчастного в красной футболке, дёрнув его на себя, вырывая из чужой хватки. — Ребенок же ещё, какие-то понятия должны быть! — Тебе, что, больше всех надо? — с вызовом бросил в ответ подросток в спортивном, сплюнув девушке под ноги. Он был один — возможно, это повлияло на решение Лизы, отодвинувшей несмышленыша, наверняка за хлебом отправленного, себе за спину. Тощая и длинная, она оказалась на полголовы выше того, с кем говорила — и это в простеньких балетках. Зато худее вдвое, чего уж там. — Больше, — она тиранула ладонь об ладонь, — ребенок же. — Чушпан это, а не ребенок. — Рыкнули в ответ, будто с волчонком пришлось разговаривать. — Не лезь. — Иди домой, давай, — девушка же проигнорировала прямое обращение к себе, кивнув подрагивающему за ней мальчишке. — Чего ждёшь? Я же не смогу тут вечно стоять, так? Что потом — то как во сне, и смотреть не хочется, и в то же время интересно — жуть. Для Лизы абстрактное «потом» превратилось в «сейчас» припиранием спиной к забору и чужим хмурым взглядом в ее глаза. Группировщик был одет так себе, хоть и опрятно, в заношенную футболку и спортивные штаны синего цвета, у него были голубые радужки и короткие светлые волосы. Очередная скорлупа, только примерившая пёрышки. Единственное, что уберегало девушку сейчас — это собственные убеждения паренька, но рассчитывать на них было глупо, все одно что строить жизнь по броскам монетки. — Думаешь, я тебя не трону, потому что ты баба? — грубо и невпопад. — Ну тронь. — Лиза не стала скрывать жёсткого пренебрежения вкупе с холодом внутренним, едким, сочащимся из нее, как из взрезанного яблока. Ещё живо было воспоминания об ударе по лицу… Это было так давно, что почти не ощущалось даже словом «было». — Потом будешь перед пацанами своими ответ держать, если выдюжишь. — То ли от Кощея вдруг нахваталась характерной интонации, то ли просто нервы сдали, но отчего-то девушка впервые в жизни, кажется, ответила что думала, не переменив выражения лица. — За что девчонку обидел? За то, что ребенка не дала раздеть. — Сука. — Ей все же заехали в упор кулаком прямо по скуле, это ощутилось хлестко и больно, на секунду показалось, что хрустнул корень одного из зубов. Лиза сплюнула кровь, не сумев проследить за уходящим группировщиком, только задрожала в плечах — она ещё в момент удара съехала на землю, приоткрыв рот, чтобы не ощущать на языке железистую солёность, будто камушек на улице лизнула. Знала, что так будет. И не успела испугаться даже. Стало вдруг очень холодно, в животе все скрутилось, свернулось в дрожащий клубок, заскребло когтями. Тошнота подкатила к гландам, стало тяжело дышать. Девушка закашлялась, согнувшись в три погибели, понимая, что не может сосредоточиться ни на чем вообще — все плыло, смешивалось, перекатывалось гроздьями по коже, капало кровяными каплями с губ. — Смотри-ка, и девчонку загасили, — хмыкнули откуда-то со стороны. — Охереть не встать — «понятия»! — Ага… ну ничего, побеседуем сегодня, — лениво ответил голос смутно знакомый… на мгновение Лизе показалось, что это утро — именно то, когда сплетутся все дороги в единый узел, — с этими беспредельщиками, будут знать, как на своей территории гадить. Нет бы, блять, на чужой. — Да на чужой тоже херово. — Ну так-то да. То ли небольшой спор завязался, то ли еще что, но после одного-единственного предложения Кощея девушка больше не услышала ни единого его слова, кажется, пролежав на земле не пять и не десять минут — уже солнце успело вскарабкаться повыше порядочно. Наконец, она заставила себя сесть, когда поняла, что кровь больше не капает изо рта. Никто не подошёл, не протянул руки, не отвел ее домой. То ли время было не то, то ли побоялись обычные люди лезть к невесть в каком состоянии лежащей в траве девчонке с туманным взглядом. До универсама Лиза все же добралась, пошатываясь и не смотря по сторонам, набрав в самом магазине каких-то бессвязных мелочей: молока, творога, сыра, яблок, крем-соды бутылку, шпрот, майонеза. Прихватила и вафли, понимая, что денег хватит впритык, едва не свалившись прямо у кассы ничком. В рюкзак все не вместилось, лимонад пришлось нести в руках. Голова болела, девушку мутило. — Лиза? — кто-то ухватил ее за плечо уже на подходе к родному двору, и пришлось обернуться, чтобы увидеть персонажа нежеланного, злого — отца. Даже и не узнала ведь поначалу, приняла за очередное размазанное пятно. — Мать не открывает, опять свою истерику закатила. У тебя ключи есть? Он не обратил внимания на пятна крови на ее бледной коже, даже не посмотрел на пухнущий на скуле синяк. Домой захотел. Тварь. — Да. Поможешь продукты отнести? Дома есть нечего. — Попросила родителя, сдернув с плеча рюкзак. — У меня голова болит. — Что ты в это время вообще на улице делаешь? Пошли, — отец пихнул Лизу в спину, но все же понес ее нехитрые покупки. — У тебя же эти… курсы. Или закончились уже? — Воскресенье сегодня, нет курсов. — А. Тогда повторю вопрос: что ты в это время вообще на улице делаешь? Где шлялась? — слова не ранили, не царапали, не обижали. — Решила выйти за продуктами пораньше, чтобы маме завтрак приготовить. — Девушка тиранула висок, будто опасаясь удара. — Ты вернулся? Или сейчас снова уйдешь? Маме совсем плохо было без тебя. Она предпочла опустить тот факт, что самой ей было хорошо, возможно даже замечательно — никто не встречал криками, никто не портил настроение, никто не распространял свое угнетающее влияние… Но в то же время одинокая родительница явно ощущала себя не в своей тарелке, и именно это отрезвляло Лизу. Отец нужен вовсе не ей. Он нужен матушке. — Я вернулся. И не играй здесь комедию, это ты виновата. — Ее попытались уколоть, но ничего не вышло. — Почему у тебя руки в крови? — заметил таки, скрипнув зубами. — Меня ударили, изо рта натекло, вытирала. — Кто ударил? Что ты опять сделала, а? — то, что девушке не верили, принималось ей за равнодушную истину, обычный, ничего не значащий факт. — Утро на дворе, нет никого! А тебе уже лицо расквасили. — Мальчика шмонали… — Лиза поперхнулась, вспоминая культуру собственной речи, — …пытались обуть. Я вмешалась. — И зачем? Своих проблем не хватает? — отец толкнул дверь подъезда от себя. — Он маленький, лет десять, не уголовник ещё. Я подумала, что так лучше будет — и влезла. — Объясняться смысла не было, на последующие события не влияло ни мнение самой девушки, ни ее личная правда — все зависело от случая, чуда практически. — Прости. — Извиниться, однако, пришлось. — Ты и так на всю голову больная, а теперь ещё и куцая будешь. — Ответ не порадовал, и дальнейший подъем по лестнице прошел в гробовой тишине. Больная. Куцая. Бацильная. Поломойка. Совсем немного «прозвищ», почти обзывательств, грубых слов, брошенных в лоб, как камни, небольшая часть постыдного списка характеристик. Сутулая. Тощая. Каланча. На любой вкус. Не любой цвет. Куда ни ткни — все будет дрянью. Свинья везде грязь найдет, как говорится. Ничтожество. Чокнутая. В дверь стучать Лиза не стала, вместо этого сразу достав ключи и щёлкнув замком, прекрасно понимая, что услышит и увидит дальше, раз посмела это «чудовище» впустить, позволить ему принести с собой чертеж перемирия, иллюзию спокойствия. Позорище. — Сережа! — матушка чуть ли не повисла на шее отца, обняв его, закрыв глаза, и ее пергидрольные кудри, похожие на овечью шерсть, вызвали у дочери настороженную улыбку. Опять осветлялась. Наверное, второй раз за месяц. Плохо. Иногда волосы родительницы начинали сыпаться сухими хлопьями, в детстве это казалось жутким и неправильным, сейчас — обыденным и вредным. В училище старенькая преподавательница по имени Евдокия Никифоровна частенько ругалась на Лизу, что та «прическу портит», и никакие навыки убеждения не действовали на женщину, хоть фотки деда по папиной линии с такими же белесо-пепельными прядями с детства приноси. — Чай будешь, Серёж?.. — даже не разувшегося отца матушка с радостью потянула на кухню, и он двинулся за ней, готовый приступать к поеданию домашней кулинарии, утащив следом и рюкзак с продуктами. — Я творог купила, мам. Ее никто не услышал, поглощённая счастьем семья вновь воссоединилась, и Лиза оказалась в этой ячейке общества лишней, вычурной, ненужной. Разулась. Умылась. Убрала с лица кровь. Ушла к себе. Есть больше не хотелось, пить — только крем-соду, но не из горла же?.. дома нельзя, это неприлично, только если украдкой. Украдкой и глотнула, накрывшись простыней, слушая сквозь прикрытую дверь нежные разговоры. — Ты больше не уходи, Серёж… — Да куда я от тебя уйду, Люб?.. ты ж одна такая у меня! — и так это звучало мило, нежно, что невозможно было даже подумать, будто в этой семье случается вражда. Подумалось вдруг, что Кощей в окружении своих товарищей пробрел мимо так буднично и спокойно, и в груди от противного чувства одиночества стало совсем пусто, даже жалко себя как-то. Ладно, дома не ждал никто, но там-то?.. хотя и там никому Лиза на самом деле нужна не была, только как птичка или другой ручной зверек — самолюбие потешить, поболтать. Она могла только строить догадки, устало клоня голову, и в какой-то момент земля, казалось, и вовсе выскользнула из-под ног — тогда девушка пошатнулась даже лежа, выронив почти полную бутыль крем-соды. Снова затошнило. Только сотрясения ей не хватало. Прошло неизвестное количество времени, утонувшее в жидковатом небытье, но вдруг послышался телефонный звонок, и матушка шустро кинулась в коридор, сняв трубку. — Алло? — она помолчала немного, затем стукнув о дверь в комнату костяшками. — Лиз, это тебя. Из комсомола, говорят. Лиз, ты в порядке там?.. — голос ее окончательно утонул в чем-то зыбком и холодном, девушка даже не успела за это ухватиться — вдруг нырнула в дремоту с головой.