Покой

Ей вызвали скорую, кажется, это случилось сразу же, и худенькая тетенька-врач смогла нашатырем привести Лизу в чувство, затем аккуратно усадив на край постели. — Дотянись кончиком указательного пальца до кончика носа. — Предложила, улыбнувшись мило-мило, но только горестно вздохнула, когда тест оказался провален — девушка дрожащей рукой указала себе в район скулы. Она пощупала ее шею, посмотрела в ставшие разными зрачки, покачала головой, с сожалением в голосе заключив: — Сотрясение это. Как же так, родители?.. а такие с виду приличные, — сразу стало ясно, о чем подумала эта женщина в белом халатике. — Да на улице упала она. Никто дома ее и пальцем бы не тронул. — Опирающийся о дверной косяк отец невнятно ругнулся себе под нос. — У нас не принято. У кого хотите спросите. — Вы мне еще по соседям предложите походить. — И предложим! Вы за кого нас принимаете, а? — подала голос матушка, замершая рядом с мокрым полотенцем — пыталась сделать холодный компресс, привести дочь в чувство, но результата он не принес ровным счетом никакого. — Я на улице упала. — Лиза неловко моргнула, наконец сумев сфокусировать взгляд на красивом женском лице, рассказав бредовую полуправду. — Я часто падаю, у меня ангина недавно была, с осложнениями, сказали провериться на миокардит, но я не стала, вот и опять н-навернулась. — Навернулась… — повторила за ней врачиха, покачав головой. — Ты смотри, аккуратнее будь, сегодня — сотрясение, а завтра что? Шею сломаешь? — она что-то шустро написала в блокноте. — Постельный режим, здоровый сон, минимум — трехразовое питание, что это за дела такие? У ребенка явный недовес, вы что, хотите, чтобы ее отправили в туб. диспансер? — Боже упаси! — воскликнула родительница. — Да ни за что на свете. — Тогда Вам нужно следовать моим указаниям. — Просто ответили ей тоном, не терпящим возражений. — Через неделю — к неврологу на прием в поликлинику, я сразу бумагу выпишу, без очереди пройдете. Даже икра не понадобилась или пакет пряников повкуснее — все было сделано в лучшем виде, и спустя несколько минут девушка уже дремала, обнимая свою плюшевую собаку, пока в квартире стояла гробовая тишина. Никто не ругался, не бил посуду, не орал, и соседям наверняка показалось, что Стрельницкие наконец-то успокоились, но… за фасадом благополучия скрывался лишь прогнивший насквозь костяк былых взаимоотношений. Родители пили чай на кухне, пытаясь не смотреть друг на друга, и это стало для них пыткой, которую Лиза благополучно пропустила. Ей снился рынок, почему-то погруженный во тьму, лишенный посетителей, но при этом явно функционирующий — сидящий на ящике Кощей подбрасывал наперстки, зачитывая бессвязные речевки-завлекаловки. — Подходи, не скупись, покупай живопись! — прозвучало что-то абсурдное, абстрактное, неживое. — Научишь играть-то? — спросила девушка, опустившись напротив. — Научу! Повсюду виднелись серебристые ниточки паутины, лежала серая пыль. Они будто бы замерли вдвоем посреди бесцветного мира, когда Лиза присела на корточки напротив картонки, протянув руку. — А что попросишь взамен? Что тебе от меня нужно? — Мне? От тебя? Ничего, ты же и так все сама отдашь. — Наперстки поменялись местами, закружились по картонке даже без прикосновений рук. — Если захочу. Кручу-верчу, запутать хочу! Она ткнула привычно — наугад, даже не следя за ходом игры. — Ты мне снишься, да? — Я? Тебе? Конечно. — Шепнуло вдруг марево, переворачивая стаканчик — под ним вместо шарика вдруг оказался нательный крестик, серебряный и поблескивающий при лунном свете. — Просыпайся. Разлепить глаза оказалось до непривычного трудно, Лизе словно угольков напихали под веки, но когда она наконец очнулась, то поняла, что даже вечер уже прошел — в комнате было темно, а тишину онемевший квартиры разбавлял только тихий шепот телевизора — это родители смотрели какой-то фильм, судя по гнусавому переводу. Позевывая и пошатываясь, девушка добралась до кухни, налив себе в стакан воды из чайника и выпив залпом — в горле было сухо и терпко. — Лиза, ночь на дворе… как ты? — замерла в дверном проеме матушка, потирая заспанные глаза. — Напугала ты на своим сотрясением, мы с отцом чуть с ума не сошли. А если бы в больницу забрали? Он рассказал, что произошло. Не надо тебе было лезть! — …да я и не хотела, но выхода не было. Не было… если так подумать, то каждое мгновение жизни — это все тот же бросок монетки. Сегодня — орел, завтра — решка. Ударят ли, приголубят ли? Даже от нее самой на самом деле ничего не зависело, все находилось в жестких руках судьбы. — Лиз, ну нельзя так, понимаешь? Ты у нас одна, беречь себя надо. — Родительница покачала головой. — А если бы убили? Пырнули заточкой или… что бы ты тогда делала? Что бы мы тогда делали? — Плакали бы. Прости, мам, я так не буду больше. — Девушка выпила ещё воды, в горле сушило страшно. — Обещаешь? — Обещаю. — Пустое, ничего не значащее слово, ценность которого измеряется только личным отношением. — Я бы поела… Есть что-нибудь? Творог вот купила, ты видела? Голова болела страшно, мир ускользал из-под ног, но нужно было держаться, тянуть на лицо дрожащую улыбку. — Видела, очень вкусный, спасибо, только шпроты-то зачем взяла?.. мы не едим их даже, дрянь эту, — матушка картинно поморщилась — она всегда ассоциировала эту простенькую рыбку с «пищей для бедных», поминая отца, проработавшего с целую жизнь моряком на добыче той самой кильки и иже с ней. — Захотела. Чтобы с хлебом… — вспомнился приготовленный Кощеем бутерброд, такой невкусный на вид, но в то же время желанный — съела бы несколько таких, только не дома — в той прокуренной квартире. Дома все было не тем. — С хлебом? Лиз, ну лучше уж колбасу, чем эту мусорную рыбу есть, — родительница оказалась непреклонна. — Я ее Зине отдала, что добру пропадать? Давай лучше тебе сейчас яблочко порежу. Это было ожидаемо. — Хорошо, давай яблочко. — Просто согласилась Лиза, коротко кивнув, а затем скользнула к форточке, приоткрыв ее, чтобы немного продышаться. В ее комнату новое стекло еще не поставили, так и спала теперь с потрескавшимся и битым, даром что занавески скрывали это сумасбродство от отца — он, наверное, и не в курсе был, ведь нечего человеку настроение портить, да? — Как там папа? — спросила, оперевшись локтями о подоконник. — Где был? — Да какая разница?.. главное, что дома теперь, — матушка взялась за ножик, нарезая непослушный зеленый фрукт. — Что бы мы без него делали, а? Что бы люди сказали? Кстати о людях! Комсомол мне этот твой звонил, а ты трубку же взять не смогла, тебя попросили перезвонить, как говорить сможешь. — Поняла, перезвоню утром. — Девушка коротко кивнула. — Ты номер записала? — Да, на тумбе посмотри. На листочке, вырванном из телефонной книжки, было написано синим всего несколько цифр, но когда Лиза взяла бумажку в руки — ее тело словно бы током ударило, прошило молнией, огненной искрой. Слишком знакомо. Почему он вдруг позвонил? И представился так… наверняка наплел что-то, а родительница купилась, даже проверять не стала — для нее слова «пионер», «партия» и, конечно же, «комсомол» означали что-то божественное, верное, недвижимо-правильное, сомнению не подлежащее. Случилось что? Или… — Позаботился, значит… — девушка смяла лист, убрав его в карман шорт, затем окликнув матушку: — Я себе забрала! Это училища номер какой-то, внутренний. — Додумала «легенду» сразу же, чтобы точно не возникло вопросов. — Чай возьми! Хорошо. Остаток ночи Лиза провела в постели, попивая чай, то и дело проваливая в дрему, но спать ей не хотелось, только терзали различные вопросы. Зачем звонил? Точно ли поэтому? Можно ли вообще додумывать за человека причины и следствия? На работу первым ушел отец, следом, через полчаса — матушка. Не на машине одной поехали, по раздельности, значит, в разные места. Одна на завод, а второй наверняка к партнерам, решать деловые вопросы. Дочери оставили немного творога, еще приготовили омлет на молоке, убрав в холодильник. Позаботились, значит. Первым делом умывшись, все еще бродя словно бы по ободку карусели, девушка подметила, что выглядеть стала еще хуже, чем раньше — волосы с расчески чуть ли не комьями посыпались, даже выражение лица ее изменилось за прошедшие месяцы лета — ушла последняя живость, откуда-то вылезли мешки под глазами, в которые не то что картошку — сразу тыкву можно было собирать. И с чего это вдруг? — Алло? — позвонила она сразу же, не поспешив пойти завтракать, набрав номер по памяти. — Алло. — Ответил с той стороны Кощей, кажется, уже поддатый, а затем вдруг хмыкнул: — Номером ошиблись. — И сбросил, не дав ничего сказать в ответ. Наверное, дома у него кто-то есть. Или просто говорить не захотел. Лиза замерла на несколько секунд, глядя прямо перед собой, у нее из-под ног будто последнюю землю выбили, сразу же стало нечем дышать. Хорошо, она не будет настаивать. В общем-то, всякое случается, верно? Ни у кого жизнь на месте не стоит, все движется куда-то, обязательно вперед, конечно, но такими извилистыми тропами, что никогда не угадать, как именно путь вывернется, извернется, какой явит чешуйчатый бок. Девушка поела творогу, омлет трогать не стала, вновь вернулась в постель. Книги читать ей запретили, телевизор смотреть — тоже, даже рисовать в таком состоянии было нельзя, что уж там говорить о курсах. Оставшаяся часть лета, как минимум четверть, теперь представляла собою зрелище тусклое, если говорить откровенно, неинтересное. Без промежутка «училище», но с нескончаемой главой под названием «дом, милый дом». Сквозь дрему дозвонилась матушка. — Лиз, ну как ты там? В магазине купить чего? Я уже скоро пойду, меня раньше отпустили. Шпрот купи. Пожалуйста. — …пряников. Очень хочется. Если будут Тульские со сгущенкой, то мне возьми, хорошо? — Если будут… последние вот с абрикосовым вареньем были, такая дрянь! Ты позавтракала-то хоть? Все съела? Или опять на потом оставила? — спросили с той стороны каверзно и сурово. — Уже по молчанию твоему слышу, что полный холодильник меня дома ждет! А ну обедать иди. — Уже иду, — с ласковым спокойствием ответила Лиза, затем повесив трубку и действительно направившись на кухню — омлет определенно нужно было куда-то деть. Посидела в тишине, пожевывая холодное, даже не став греть на плитке — и так сойдет. Было холодно и тошно. Больше пить не хотелось. Потом снова был сон, пустынная дрема, разбавленная затем скрипом двери, заглядыванием матушки в комнату, тихим ее вздохом — она явно не хотела видеть дочь в подобном состоянии, пускай и не понимала до конца его истинных причин. Ничего не изменилось вечером. Следующий день прошел мимо, прокатился клубочком, за которым протянулась красная нитка томительного ожидания хоть каких-то изменений. Отец заходил в комнату Лизы всего пару раз, чтобы просто посмотреть на нее и покачать головой — похоже, ее слабость расстраивала и его, и как-то мужчина даже высказался жене по поводу того, что не было смысла уплачивать «эти бесполезные курсы», раз все равно в итоге оказалась пропущена целая треть. Та только руками развела, ничего не ответив. Соседка вечером тоже изволила заглянуть с новостями. — Ну что, как там ваша?.. я вот пирожков принесла, с клюквой, — она протянула хозяйке дома небольшую тарелку, после с явной горечью в голосе прошептав: — Пойдем, поговорим? Беседовали в коридоре они недолго, за это время удалось сосчитать до тысячи, а может и до числа побольше, но вернулась матушка совершенно разбитой, после опустившись на край постели в ногах Лизы и погладив ее по голому колену, выбившемуся и-под ткани простыни. — У Зины горе-то какое… — Что случилось? — спросила девушка скорее из вежливости, не открывая глаз. — Умер кто?.. — В больнице дочка ее. Муж… совсем груш объелся, избил, говорит, сильно. — Вкрадчиво пересказала родительница последние новости, удрученно качая головой, будто не веря в произошедшее. — Еле живая осталась. Вся квартира в крови. — Соболезнования мои передашь. — Безэмоциональный ответ скрыл за собой многое, в частности — полезшую на лицо жутковатую усмешку. Выгорела идеальная семья. Прахом по ветру развеялась. И не жаль совсем… и вовсе не жаль. Маша не звонила, наверное, увлеченная своим молодым человеком по уши, из училища тоже не беспокоил никто, со двора — тем более. Лиза провалилась в вакуум пустоты, проводя бессмысленные сутки, собравшиеся в один бесконечно-длинный день, в глухой апатии. Для нее готовили салаты, на ночь ей даже читали книги, позволяя воспринимать информацию хотя бы на слух, матушка все же принесла пряников, откуда-то достала импортные конфеты с орешками, но все было тщетно — девушка терялась сама в себе. У нее никогда такого ранее не случалось. Неужели оказалось достаточно всего одного толчка, непозволительно сильного тычка кулаком в лицо, чтобы жизнь переменилась столь кардинально, потеряла всякую ценность? Кажется, дело было вовсе не в этом. Но ведь когда кажется — тогда точно нужно покреститься. Телефон впервые зазвонил в опустевшей квартире на пятый день Лизиной болезни, когда она выбралась наконец на балкон, чтобы глотнуть воздуха, пока матушка ушла в магазин. Идти к аппарату не хотелось, но пришлось — мало ли, может отцу чего понадобилось? — Алло. — Сказал казалось бы знакомый до каждой интонации голос с той стороны. Сразу стало ясно — не в стельку Кощей пьян, и на том спасибо, но в речи его чувствовалось что-то странное, непривычное, уже не алкогольное. Вспомнились синяки на сгибах локтей. — Алло. — Отозвалась девушка, оперевшись о край тумбы. — Рада тебя слышать. — Призналась, прикрыв глаза. Ни претензий, ни вопросов — ничего, хотя можно было бы и устроить сцену, развернуть истерику, показать какой-никакой характер, страх… но она готова была просто стоять здесь, держась левой рукой за трубку, и молчать столько, сколько потребуется, внимая чужим словам, как бы ни было тускло внутри, и это стоило многим дороже бесполезных скандалов. — Слышал, тебя обидели. — Фыркнул мужчина на другом конце провода. — Видел даже. Можешь не бояться — теперь один хрен на районе этот черт не покажется. — Спасибо. Не знала, что ты в комсомол вступил. — Да уж пришлось… — рассмеялся Кощей, — но это ничего, у меня целый экипаж ОКОД-а припрятан в рукаве. Лучше вот что скажи: ходить-то можешь? — сразу к делу перешел, тут же посерьезнев. — По улице недалеко, адрес знаешь. — Сотрясение у меня, постельный режим. — Лиза вздохнула коротко. — Пока никак. — Вот оно что. Помолчали немного, наверняка думая каждый о своем. Было забавно и немного неловко говорить с ним так просто, уже не жалуясь и не дрожа, не сжимаясь под взглядом холодных карих глаз, не касаясь разбитых костяшек кусочками ваты и бинтов. — Мать-то дома завтра? — спросил, когда тишина зазвучала громче набата, мужчина буднично, судя по сопутствующему звуку еще и закурив. — Или на работе, как обычно? — На работе. — Ну я зайду тогда? — девушка услышала, как он выдохнул дымное облачко, прекрасно понимая, что не сможет родителям объяснить, почему в квартире пахнет дешевыми сигаретами и спиртом. — Заходи. Буду ждать.