Гость

Ничего не изменилось вечером, и Лиза ни единой эмоцией своей не показала томительную радость ожидания матушке, вместо этого привычно лёжа в постели, как и подобает больной. Отличаться было нельзя, вызывать подозрения — тем более, думать теперь нужно было только о нескольких вопросах: что делать, если кто-то из родителей придет раньше, что делать, если увидят соседи? О первом можно было беспокоиться не так сильно, в конце концов обычно родители имели свойство предупреждать о внезапных возвращениях своих, а вот второе… Наверное, Кощей что-то знал, иначе бы и не предложил встречу, а быть можно решил действовать на свой страх и риск, кто бы понимал его до конца? Девушка могла только надеяться на благоразумие мужчины, в голове перебирая всевозможные варианты развития событий, начиная от пожара и заканчивая тем, сколь долго придется проветривать квартиру после его сигарет. — Тебе что на завтрак приготовить? — поинтересовалась заглянувшая в комнату матушка, устало складывая руки на груди. — И ты опять не обедала, да? Мы же говорили об этом. — Я не хотела обедать, а приготовить… можно и рис, — предложила Лиза неуверенно, переведя взгляд от шкафа на родительницу. — Со специями. — Рис… хорошо, я сделаю, но учти, если не будешь есть — с папой посажу в следующий раз за один стол, — припугнули ее, уходя обратно на кухню. Прозвучало ёмко и опасно, лишний раз показываться на глаза отцу казалось затеей из разряда самоубийственных. Он хоть и играл роль спокойного, но все одно представлял собой бомбу замедленного действия. Телевизор смотреть ещё было нельзя, только слушать, но девушка все равно решила поужинать не на кухне — в зале, попивая чай под лениво шумящую из проигрывателя иностранную музыку. Кажется, играло что-то новенькое, наверняка родитель чего на заводе своем раздобыл. — Не хочешь в августе съездить куда? — послышался размеренный и уверенный голос отца, явно к ней обращённый. — У меня неделя отпуска будет в конце. — А куда можно? — Я бы на Урал хотел, маме давно не покупали ничего интересного. — Расщедрился мужчина, щёлкнув кнопкой проигрывателя, чтобы включить следующую песню. — И тебе было бы можно, хоть и не заслуживаешь. В Екатеринбург хочешь? — Хочу. — Подумалось не о горах и лесах, конечно, скорее о поездах, машинах, новой архитектуре. Только добираться… — До Красноуфимска поедем? — Да, до Красноуфимска. — Согласился родитель. — Дальше автобусами. На том и порешили, но краткое проявление доброты ничего в их взаимоотношениях не переменило, скорее подчеркнуло — пока ты с нами, ты хотя бы увидишь мир, но потом… Всего пара лет осталась до окончания училища, а спину-то после и некому было прикрыть. Никто и не собирался. Спалось Лизе в этот день спокойно, а утром, проводив родителей на работу мыслями сквозь дрёму, она доспала ещё немного, не зная, ко скольки придет столь ожидаемый гость, но понимая — скоро, в любой момент. Успела вот умыться… кое-как себя в порядок привести, посидев на дне ванны чуток под теплой водой из-под крана — под нее голову подставила с пушистой «карешкой» светлых волос, за неделю болезни превратившихся в относительно грязную паклю, сполоснулась шампунем, накинула на плечи полотенце поверх домашней футболки, нацепила бриджи. Приготовилась. В дверь не позвонили, постучали, вторя ее привычке, и Лиза, не заглядывая в глазок, открыла, уже зная, кого перед собой увидит — не прогадала, это действительно был он, словно бы похудевший за несколько прошедших дней, держащий в левой руке красное яблочко, поблескивающее в полутьме, будто ножик. — На, поешь. — Бросил Кощей ей в ладони угощение, затем сунувшись внутрь квартиры, будто волк — с какой-то вычурной уверенностью. — Болеешь, значит? — Ага. Не видел тебя никто? А то подумают… — И? — мужчина не стал разуваться, девушка и не предложила, но все же изволил спросить: — Куда здесь пройти можно? Я так-то без пиджака, не козырно, не смотрюсь, — последнее то ли серьезно сказал, то ли пошутил. — Да и ты тоже, если так подумать. — Можно на кухню… Или в мою комнату, но там сидеть негде, только на кровати. — Лиза кивнула в сторону единственной открытой двери. — В зал лучше не ходить, извини. Родители точно поймут, что кто-то был. — И комсомол не проканает? — улыбнулся собеседник, но все же послушался, направившись по коридору направо. — Ещё скажи, что курить нельзя. — И ты тогда не будешь? — хмыкнула девушка, следуя за ним — даже незнакомая территория для Кощея была равнозначна его собственной, и он вел себя привычно-вальяжно, разве что сигареты отовсюду не доставал. — Буду. — Ответ был ожидаем. Их «кухонные посиделки» впервые обрели оттенок мягкой роскоши, не испещренных разводами грязной краски стен, не пыльной занавески на окне, не пивных и водочных бутылок повсюду. В квартире Стрельницких было свободно и уютно на вид, но воздух все одно казался спертым и излишне сухим, не лез в лёгкие. — У тебя случилось что? Раз звонил. — Лиза даже не спрашивая поставила на плиту полный воды чайник, чуть пошатнувшись. — Ты бы просто так не стал, не о погоде же говорить. — Хотил убедиться, что дошла до дома. Знаешь ли, в кустиках разлеживаться — так себе удовольствие. — А если бы не дошла? — девушка присела на стул, пододвинув к гостю вазочку со сладостями. — Бери. Еды особо нет, сейчас только на меня готовят, в общем-то, а я и не ем толком. — А если бы был хрен у бабушки, то была бы дедушкой… Лиз, дошла ты уже, вот и хватит с тебя. — Отрезал Кощей спокойно, подцепив двумя пальцами вафлю, будто брезгуя. — Не ной. Наконец-то чайник засвистел. Разлив его содержимое по стаканам, девушка подлила в каждый заварки, а не бросила простой чайный пакетик, что вызвало недовольное цыканье языком. — Сахар надо? Есть кубиками, есть порошком. — Ещё скажи, что полосками. Нет, я без сахара буду, — послышался запах дыма, — так вот как это — в роскоши жить, а? С золотой ложечкой. Чего ж тебе не сидится здесь, в уютной клеточке, птичка? Летать хочется? — Хочется, чтобы не трогали. — И почему именно это вдруг сказала? — Я здесь чужая. — Чужая? А кажешься своей. Вписываешься… не как в мою конурку, там ты лишняя совсем, — подметил мужчина беззлобно, хрустнув затем вафлей. — А здесь — вроде как и дома. Или нет? — он не спросил — ткнул вопросом. — Не знаю. Пока никого нет — все в порядке, — Лиза вновь оказалась сидящей на своем месте, но это ничего не изменило — главной даже в собственной квартире была не она. Кощей не сказал ровным счётом ничего лишнего, даже бровью не повел, но каким-то образом сумел перехватить лидерство, вновь придавив девушку ментально, перетянув линию разговора в свою сторону, будто канат. Он сегодня был одет как и обычно: белая майка была чуть видна из-под черной рубашки, остроносые туфли не блестели, будучи слишком пыльными для этого, только темные штаны, на этот раз без нитяных полосок, стали чем-то новым, но не неожиданным. Неожиданным было бы увидеть его в цветном, как сама Лиза, в оттенках розового или зелёного, но это казалось невозможным. — Чего рассматриваешь? Все для рисунков своих? — Мне нельзя пока рисовать. Голова. — Хозяйка квартиры виновато улыбнулась. — Еще кружится, знаешь ли, он меня неплохо приложил, а я и не заметила. — А что, если бы я не позвонил, твои мамка с папкой даже бы и не поняли, что что-то не так? А то я там только про скорую крики услышать успел. — Мужчина отпил немного чаю, поморщившись: — Ну и дрянь же. — Не нравится? Отец такой любит, зеленый. — Лиза глотнула из стакана механически, едва ли ощущая вкус. — Не поняли бы. Они мирились. — А, ну раз любит… — протянул, вдруг посуровев на глазах, — Лиз, кончай уже дурковать и меня принимать за идиота. Вырядилась, в порядок привелась, да? Думаешь, вообще не видно? Дитя кунсткамеры, блять. — Я в порядке. — Да, ты в порядке, я верю. — Осадил Кощей ее тут же, вдруг ухватив за худое плечо. — В глаза мне смотри, когда я с тобой говорю. — Голос его блеснул сталью, и девушка послушно направила свой взгляд гостю в лицо. Он отпустил мгновенно, еще и ладонь отряхнув, будто замаравшись. — Это тебе не игры, сдохнешь, как подружки, и не вспомнит никто, денек на могилке поплачут и забудут, а ты останешься там навсегда гнить. — Я не хочу «сдыхать», мне еще целую жизнь жить, — девушка и сама не поняла, соврала она или нет, всмотревшись в чужие карие радужки. Это было так странно, сидеть в дорого обставленной кухне с человеком, который в нее совершенно не вписывался, соря пеплом на вычищенную до блеска клеенку, даже не задумываясь о том, что будет дальше. Было в этом что-то… чужеродное, что ли? Неправильное? Зовущее? А ведь он все еще не был до конца трезв, может и вовсе под чем-то находясь, потому и стал вдруг агрессивнее, резче, отказавшись играть роль доброго друга с концами. — Тебе-то? Лиз, тебя пришьют, очнись. — Мужчина бросил окурок в раковину, повернувшись к собеседнице боком. — Не сегодня, так завтра. От тебя здесь вообще нихера не зависит. — Сам же сказал, что я дуркую. Сама себя в могилу не сведу, значит. — Лиза поднялась, подхватив со стола принесенное яблоко, затем сунув его под кран и включив воду потеплее. — Будешь? Давай порежу. — Лучше я, не хочу ножик доверять. — Кощей только руку протянул, чуть поиграв пальцами, мол, дай то, о чем говорю. — Поранишься еще. — Он вдруг замолчал на несколько секунд, наградив ее тяжелым взглядом, чтобы затем спросить: — И вот ты скажи мне, Лиз, что я здесь делаю-то? — Я не знаю. — Ответила она, открывая ящик и доставая столовый нож под шум воды. — В гости пришел. — В гости пришел. Ты это так видишь? — мужчина, получив требуемые предметы, усмехнулся, принявшись нарезать фрукт прямо в ладони, делая это умело и быстро. — И часто к тебе в гости ходят такие, как я? — Впервые. — Держи, — первую дольку он отдал ей, тут же вновь ощетинившись, все иголки разом показав. — И тебя это никак не пугает, не смущает, не напрягает, да? Что на твоей кухне уголовник чаи гоняет? Из твоих красивых стаканчиков? Сидишь тут, как бакланчик, клювом щелкаешь, нашлась мать-Тереза, блять. — Я же с тобой как с человеком, а не как с уголовником. — Лиза принялась жевать, практически не ощущая вкуса, обессиленно опустившись на свой стул. Никакой разницы, где происходил диалог, на самом деле не было — и окружающий мир быстро затуманивался, замыливался, сменялся взглядом глаза-в-глаза и терпким запахом дешевых сигарет, почему-то они упорно приходили на ум. — А уголовники — они что, не люди? — Кощей поймал ее на слове, уцепился тут же, сверкнув сузившимися зрачками. — Я не знаю. До знакомства с тобой я их не видела, — девушка пожала плечами. — Только по телевизору новости слышала. Об убийствах. Насилии. Грабежах. — Короткое перечисление завершилось протянутой ей яблочной долькой. — Вот оно как… Лиз, ты жизни не знаешь, — сказал мужчина мрачно. — Думаешь, что понимаешь все, но на самом деле твой мирок — это папкина квартирка и мед. — Я не виновата в этом. — Отрезала Лиза, ощутив приступ тошнотворного головокружения. — Поэтому и пытаюсь разобраться, я тебя, быть может, поэтому и нашла, что в моем мире таких людей нет! — вдруг сказал погромче, с глупой надеждой в голосе. — И не было никогда. А ты так говоришь. — Уже тише. — Да, жизни не знаю. Да, думаю, что понимаю. Я твоего пути не смыслю, я не могу его прочитать, как книжку, потому что вся моя связь с улицей — это подружка, которая даже не звонит. — Она махнула рукой, после закрыв ладонью глаза, пытаясь сосредоточиться, тут же шепнув: — Прости. Их разговор был бессмысленным, скачущим с темы на тему, местами бессвязным, но отчего-то им двоим понятным, будто следующим особому порядку, ему же и соответствующим. — Ешь, в общем. — И снова — яблочная долька. — Я тебя услышал. Никакого ответа, только тихий хруст и легкое ощущение кислинки на языке — смогла ощутить пробившийся сквозь волны нервного напряжения вкус. — Ты боялась, что соседи увидят, потому что родителям могут сказать? — Ага. — Девушка отозвалась практически беззвучно, поведя плечом. Ситуация — пат. Ситуация — цейтнот. Хоть сейчас вставай — и переворачивай доску, меняй правила, делай хоть что-нибудь, только не теряйся. И почему все равно так хочется сидеть здесь? И почему нет желания прогнать, осадить, закатить ссору? Она ведь не задала ни единого вопроса ему. Ни «где ты был?», ни «почему ты тогда бросил трубку?», ни «почему ты не позвонил мне раньше?». Проглотила все молча, не жуя, будто камень. — А чего ты их так боишься? Думаешь, наругают? В «Бехтеревку» сунут? — спросил, чиркнув спичкой, поджигая злой огонек. — Или что сделают? Ты скажи, Лиз, я ведь и помочь могу, не просто так — но могу. — Сунут. Наругают. Опять отец из дома уйдет, мне этого не надо. Соседи коситься будут, по двору слухи пойдут, ты же и сам понимаешь, и про тебя такого наговорят, что потом не отмоешься, — Лиза перечислила только основные моменты своего беспокойства, тихо шмыгнув носом. — Мне не нужны новые проблемы, мне бы разобраться с тем, что есть. — А что есть? — Мед есть, мне закончить его надо, а как я его закончу? То сотрясение, то обморок, то ангина, то грипп. — Прозвучало это с явной обидой на саму себя. — Щеку порезала — и то проблема, носятся потом все вокруг. Мне такое внимание не нужно. — Уверена? Что не нужно? Вон как сама тянешься, просишься почти, — с легкостью оспорил ее утверждение Кощей, — дома не находишь — ко мне идешь. — Ты же тоже идешь. — Неожиданно ответила, вскинув голову, бледная и вымотанная, но такая живая в это мгновение — как никогда, будто треснула фарфоровая маска, скрывающая истинное лицо, показала на мгновение прячущееся в глубинах души чудовище. — Сам пришел. — Пришел. — Теперь мужчина уже согласился, усмехнувшись, как-то даже лукаво посмотрев, с прищуром. — Поговорить захотел. — И я тоже поговорить хочу хотя бы иногда, чтобы не как об стену горохом. — Ты успокойся, Лиз, я же все понимаю. — Он повертел сигарету меж пальцев, еще и сам взгляд отведя, не заинтересованный теперь будто в их неловком, малопонятном для стороннего наблюдателя разговоре, таком личном, что сводило скулы. — Скучно в клетке, свободы хочется, — затянулся, — да только ты все равно на цепочке. У меня-то тюрьма была физическая, Лиз, а у тебя она в голове. Обратился дважды подряд, не придавил мнением — высказал его по-человечески, как, казалось, и не умел говорить никогда до этого. Такой странный. Непонятный совсем. Ее всю прочел, вывернул наизнанку, каждый шовчик осмотрел, вспорол наживую, а сам остался загадкой, запечатанным тайником, замком без ключа. Не подобрать код, не отыскать подход — все обнесено колючей проволокой, тянущейся от колокольчика до колокольчика. От звонка до звонка. — Я тебе и с этим могу помочь, только вряд ли тебе решение понравится. Ты же девочка хорошая, послушная, честная, не умеешь врать, наверное, да? — Не знаю. Не умею, наверное, — согласилась Лиза, качнув головой. — Наверное… а вот мне кажется, что темнишь ты, Лиз, и все у тебя как-то в головке чудной схвачено — ты ж мне вон сколько напиздела за все наши разговоры, не единожды даже. — Показал Кощей зубы, вновь за нее ухватившись ментально, вцепившись в самые жилы, прижав. Он словно по кругу все это время собеседницу обходил, примерялся, как бы укусить побольнее — и наконец нашел, вынюхал ахиллесову пяту. — И про наперстки, и про то, что не пасешь, и про врагов… буду продолжать — так и до вечера дойду, да? — И где я в этом солгала? — девушка повертела в ладони последний протянутый ей кусочек яблока. — В чем? — Ты ж художница, Лиз. Нарисовала себе домик. Нарисовала себе сказочку. Нарисовала себе папочку с мамочкой, подружку-заечку, хорошую жизнь, благоразумный видок… а ведь она тебя первой сдала, понимаешь? Подружка твоя. — Подвел ее наконец к «главной теме» мужчина столь окольно, что на секунды у Лизы перехватило дыхание. — Маша.