Возвращение

Больше они не обсуждали ничего, так и просидев друг напротив друга остаток отведённого времени, попивая постепенно остывающий до комнатной температуры чай. Лиза сонно покачивала головой, Кощей — устало глядел прямо перед собой, больше не выражая всем своим видом судорожную агрессию и желание вцепиться кому-нибудь зубами в горло — и это уже казалось неплохим, учитывая его взвинченное состояние. Удивительным стало то, что он дождался ее, не приняв в течение суток ничего лишнего, даже заказанный утром опий не попал в вены мужчины, только немного пива и то — днём, не перед встречей, а потому поведение мужчины не было привычно искажено. Даже странно как-то было видеть его стеклянно-трезвым, пускай и мутным, как болотная вода. — Мне пора или ещё посижу? — спросила девушка наконец, когда они почти синхронно приговорили свои напитки, позволяя собеседнику выбрать, нужна ли ему сейчас компания — хороший, верный ход. — По ситуации. — Увильнул от прямого ответа Кощей, глядя из-под полуприкрытых век. А ресницы у него длинные были, пушащиеся, если всмотреться. Да и сама внешность отдавала не аристократией, конечно, но чем-то приятным, точеным, будто неловкая рука из мрамора высекла кудрявые волосы, высокую линию бровей, пристальный взгляд. — А какая сейчас ситуация? — за этим вопросов был завуалирован другой совсем, полупрозрачный «А ты что хочешь?». — Помолчи немного. — Нетипичная просьба, которую Лиза, однако, приняла коротким кивком, сложив голову на локти и прикорнув на краю стола, стараясь лишний раз не смотреть перед собой. Устала все же, вымоталась, хоть сама этого толком и не заметила. В поте лица меж пациентами носиться… недюжинная стойкость нужна, если так подумать! Оказывается, можно было не тревожить друг друга и никуда не спешить, позволяя кухне погружаться в состояние подвешенности, нерешительного покоя. Родители определенно ждали ее дома, но спешить совсем не хотелось, ведь девушка уже давно испытывала стойкое отвращение ко всему, что было связано с «родным гнездом», и если бы не жесткие ограничения отца и матушки, то она определенно проводила бы многим больше времени на улице за прогулками, пускай даже и одинокими. Хоть к ней и лезли, клеились, прилипали, как рыбы, но все одно для Лизы нахождение в четырех стенах собственной квартиры отчего-то было тяжелее всех этих мучений. Кощей медленно перевел взгляд на хлебницу, спросив затем: — Есть будешь? — Если предложишь. — Девушка, подумав немного, нехотя призналась: — У тебя же из еды ничего нет почти, если соглашусь, сам потом будешь на водке жить? Я не в обиду, просто… неловко. На работе печенья поела, поэтому могу и поголодать, ничего страшного, полезно даже. — Вот как. Лиз, ты за меня не думай, я уж разберусь. Нашлась… о себе позаботься. — Он глянул искоса на нее снова, поджав губы, смерил взглядом, просчитал вдоль и поперек. Помолчали с минуту, может чуть дольше. — Ты меня поняла? — спросил с нажимом привычным, невесть откуда взявшимся в спокойной обстановке. — Поняла. — Домой шуруй. И сюда ни шагу больше, поняла? Сам приду. Если проблема будет — позвонишь. Если проблема серьезная — тоже позвонишь, на месте решим. — Кощей поднялся с табурета, кивая на коридор, но Лизе было не нужно приглашение, она и сама направилась прочь, повесив рюкзак на плечо на одну лямку. Что ему сказать? Какие слова будут правильными сейчас? — Будь осторожен. — Она дождалась, пока мужчина глянет в глазок и затем щелкнет замком, чтобы ее выпустить, тут же скользнув прочь, не позволяя ему ничего сказать в ответ — не будет же он тянуться следом, в подъезд говорить? — Подумаю. — Кольнуло в спину. Все же ответил, хотя обычно предпочитал отмалчиваться, зная, что повсюду уши и глаза. Не выгнал — отпустил, уход из квартиры нужно было воспринимать именно так. Всему свое время и место, и сейчас проспиртованный притон небезопасен, в него лучше не лезть… но с чем это связано? Насколько глубок конфликт? И разве может один авторитет угрожать другому, непосредственно заявляясь к нему на порог? Правильно сказал тогда Кощей. Главное — уметь оперировать понятиями, а остальное приложится. Наверное, он знает, что делает, раз не боится последствий, практически улыбаясь смерти в лицо. Такой смелый, даже немного отчаянный, этот мошенник идеально вписался в уголовный мир, с уверенностью в собственных силах удерживая теперь лидерскую позицию, с легкостью решая за других, что и кому делать, как поступать и с кем. Ключи от квартиры нашлись в рюкзаке, и Лиза щелкнула замком, зная, что дома еще никого нет — время слишком раннее, раньше восьми ни матушка, ни отец не приходили обычно… Просчиталась. — Ты где была? Ты где была, я тебя спрашиваю?! — родительница тут же ухватила ее за плечо, дёрнув на себя. — Где ночевала?! У кого? — очередной рывок не помешал девушке остаться на ногах, она только пошатнулась, закрывая за собой дверь. — В подъезде ночевала. Наверху. Пусть от нее и не ощущается характерного запаха пыли и сырости, все можно объяснить рабочими буднями и умением приводить себя в порядок, здесь не нужно быть гением, чтобы придумать самой себе оправдание. — В каком подъезде, ты меня за идиотку держишь, за дуру, да? — матушка хотела слепить ей оплеуху, но вместо этого только стиснула зубы, тряхнув кулаком. — Ты у него была, да? У хахаля своего? У этого урки? К нему сбежала? А ведь она даже не знала, как выглядит Кощей, только по слухам могла предполагать… потому и не попала в образ совсем — не выглядел он уркой, хоть ты тресни. — Ни к кому я не сбегала, нет у меня никого! — вскинулась Лиза, брыкнувшись, стряхивая с плеча рюкзак. — Нет, конечно нет, а в милицию тебя приводят на экскурсии! Ты же позоришь нас! — не унималась родительница, продолжая кричать так громко, что дребезжали стекла. Наверняка все соседи уже прижались ушами к стенам и слушали, слушали, слушали… — Ты же не себя позоришь, а меня, отца, фамилию нашу! Как на нас люди смотреть будут? Да мне в спину Зина чуть ли не плюет! — Ну так пусть плюет, станется с нее. — Девушка шмыгнула носом, наконец отпущенная, стянув с ног обувь. — Я ночевала в подъезде, я ни у кого не была. Ты на работу мне звонила, спрашивала. Я даже там была. Думаешь, если бы мне было, где остаться, я бы на работу пошла? Не взяла бы отгул? — Иди в свою комнату. Ты наказана. На все лето. Вот и конец разговора, но хотя бы не зашла речь про злополучную Бехтеревку. Лиза сделала несколько шагов вглубь квартиры, но внезапно оказалась остановлена вновь. — А рюкзак у тебя откуда? Ты же его выбросила. — Матушка вперила взгляд в то, что дочь держала в руке за надорванную лямку. — Я сходила обратно и подобрала. — Выученная ложь пришлась как раз кстати. — Его на забор повесили… повезло. — Девушка приобернулась, прекрасно понимая, что скорее всего по ее комнате прошлись вдоль и поперек, выискивая хоть какие-нибудь доказательства причастности к криминальному миру. Все было тщетно. Найти хоть что-то не представлялось возможным. — На забор повесили… конечно. Дай сюда. — Родительница потянула рюкзак на себя, затем расстегнув и перевернув, вытряхнув на пол пенал, хлебные крошки… ничего, кроме этого небольшого набора, внутри не было. Даже аптечку Лиза оставила у Кощея, позволив ему распорядиться своими вещами так, как он посчитает нужным. — Я знаю, что у тебя был тот дурацкий альбом. Где он? — Не знаю, вытащили наверное. Про тетрадку с курсов матушка не упомянула — значит, не следила за этим столь пристально, уже неплохо — выкручиваться будет легче. — Кто вытащил? Кому он вообще сдался? — Я не знаю, мам. — Девушка скользнула в комнату, к собственному удивлению отметив, что оконное стекло таки заменили — в лицо впервые за долгое время не дунул прохладный вечерний ветерок. Полкан ждал ее, сидя на краю постели, и первым делом Лиза обняла свою плюшевую игрушку, блаженно выдохнув. Он ей никогда не скажет плохого, не обидит, не наругает — и не потому что плюшевый, а потому что друг. Настоящий. Вот в чем его отличие от всех, кто окружают ее, и осознавать это было больно и горько одновременно. Пришлось терпеть, глотать, улыбаться, показывая стиснутые зубы, жмуря глаза. Отец не пришел вечером, похоже, позволив себе наконец «отпуск» у очередной дамы легкого или нет поведения, но вину за его поступок матушка возложила на дочь, которая подобного развития событий к своей горечи и ожидала — все же, она целых шестнадцать лет прожила в этой семье. — Это из-за тебя он не пришел, потому что ему стыдно! — Мне жаль. — Это оказалось ответом самым правильным, но смотреть в лицо родительнице не захотелось, и девушка скосила взгляд, переодеваясь в кои-то веки в домашнее. Слова закончились, только губы предательски дрожали — Лиза будто окунулась в недра собственноручно созданного кошмара, от которого была не в силах сбежать. А ведь жила-то она счастливо, если так подумать. Ела, пила все самое лучшее, одежду носила заграничную, даже акварель не ГДР-овскую или чешскую, а французскую использовала… Почему же ей так плохо? Все время — плохо? Будто в лужу головой окунается? Тысячу раз об этом думала, размышляла, понимала, но все одно снова задавалась вопросом, смотря на ткнувшуюся лбом во входную дверь матушку, не в силах отвести от ее печальной фигуры взгляда. Она ведь такой красивой была… с подкрашенными тушью глазами, пахнущая дорогими духами, а не «Красной Москвой», пускай и той бутылек стоял в тумбочке, с тугими кудрями, обесцвеченными до сухой желтизны, не допускающая появления темных-темных корней. Но почему-то в простом синем платье в белую полоску, как морячка, с крупными бусинами лазурита на тонкой шее. Не худая и не толстая, не высокая и не низкая, во всем, кроме наиприятнейших черт лица средняя, но все одно для отца не та, всегда — не та. Что Лиза, что родительница ее, на самом деле плавали в одной лодке нелюбви Сергея Валентиновича, и это было ничем не исправить. Ни идеальные манеры, ни вкусный ужин, ни вымытые полы не могли скомпенсировать самое страшное — отсутствие чувств. — А я ведь люблю его. — Жалко протянула матушка вдруг в тишине. — Как дура жду каждый раз. Она была права абсолютно, но кому было сейчас лучше от капелек яда правды?.. нужна ли была правда здесь вообще хоть кому-нибудь? — Я тоже его люблю. Только девушка не ждала отца — иногда ей казалось, что будет лучше, если он вообще не придет домой вновь. Они бы выжили, справились без него, выкарабкались бы, все бы преодолели, даже стену общественного осуждения… нет, все же родительница никогда не кинулась бы на подобную амбразуру. У них идеальная, образцовая семья. У них все хорошо. Все замечательно. Да. — Иди ужинать. — Матушка вытерла собравшиеся под носом сопли вперемешку со слезами, найдя в себе силы уйти на кухню, которая к удивлению Лизы ничем не пахла. Ни куриным супом, ни бутербродами, ни даже свежими фруктами. В воздухе стоял только стойкий запах духов. — Тебе помочь? — Не надо. Я сварила кашу. — Перед девушкой на стол опустилась плоская тарелка с уже давно остывшей гречневой крупой. Будучи сваренной на молоке, она должна была по уверениям быть вкусной, но на самом деле вызывала только тошноту. — Спасибо. — Однако Лиза никогда не выражала негативных эмоций по отношению к готовке родительницы, а потому просто взялась за ложку. Интересно, Кощей в порядке? Обещал ведь… даже не обещал — просто дал ответ, что подумает об осторожности, но этого уже оказалось достаточно для того, чтобы внутри все сжалось, перекрутилось, подобралось ближе к сердцу. Этот человек вызывал весь спектр эмоций разом, не отдавая предпочтения ни одной из них. — И что ты на работе делаешь? — матушка присела на стул напротив нее, сложив голову на переплетенные кисти. — Полы за бездомными моешь? — И полы мою тоже. Меня на перевязки поставили, мам, — призналась девушка, сосредоточенно жуя. Ей даже чаю не налили. — Главному врачу п-порекомендовали меня, наверное, благодаря курсам. Я не знаю. — От тебя хлоркой пахнет. — Поморщились в ответ. — Как от туберкулезной. — Наверное. — Вот зачем оно тебе надо, а? Я не понимаю, Лиз, ты же девочка уже взрослая, должна разбираться в том, что плохо, а что хорошо. Тебя отец предлагал на завод устроить, а ты… — затянула родительница привычную шарманку. Как же глупо думать о том, что когда-нибудь она изменится. Но как же хочется в это верить. — Я людям помогать хочу. Даже если и бездомным, больным, чумным, любым. — С расстановкой ответила Лиза. — Я не хочу, чтобы они умирали. — Лиза! Они все равно умрут, есть люди, которые не должны жить, и все эти… заключенные, группировщики и прочие — просто мусор, — высказалась матушка, покачав головой, — не надо их спасать, ты себя погубишь. Все здоровье сложишь ради этих уродов, а они тебе что? Ромашку сорвут? Да если бы и ромашку. — В больницу и обычные, — она не стала говорить «нормальные», — поступают. Их тоже не нужно спасать? — Их там меньшинство, и уж на них точно врачей хватит без тебя. Железобетонная логика, противная и нечестная, предопределяющая, кто прав, а кто виноват. Иногда и самой хочется думать именно так, с легкостью отделяя черное от белого, но вот беда — мир серый, абсолютно и навсегда серый, как грязь из тысячи красок. — Мам, я уже все решила. — Ну что ты решила? Что ты решить-то можешь в свои годы? Ребенок! У тебя же и мозгов-то нет. — Укор в голосе ее был вымучен и злобен, а потому жалок. — Где это видано, чтобы у начальника дочь поломойкой была? Как деревенщина необразованная, боже мой… Все разговоры сходились в одной точке. Лиза начала жевать активнее, не собираясь отвечать, но в покое ее оставлять не собирались. — Стыдно тебе, да? Даже в глаза мне смотреть стыдишься, все косишься. Я тебя насквозь вижу, Лиз, как облупленную знаю. Что с тобой случилось? Почему ты стала такой? — перебросив всю ответственность за жизнь дочери ей же в руки, матушка всхлипнула, закрыв лицо руками в судорожном плаче. — Что ты с собой сделала… Любой ответ — ошибка. Любой шаг влево или вправо — неправильный ход. Все должно быть так, как сказали родители. Ей суждено жить по их указке, плясать под их дудку, смиренно замирать в углу, когда разговаривают взрослые. Она отчаянно пыталась хотя бы в своих глазах казаться девушкой, это слово отдавало силой, уверенностью, внутренней стойкостью, но на самом деле естество Лизы давно уже трещало по швам, откатывая ее все дальше от заветного образа, отбрасывая прямиком в когти иного, злободневного «девочка». От себя не убежать и не скрыться, хоть в десять коконов залезь — все одно треснут. — Я просто живу, мам, — смиренно шепнула, — как умею. Я — это я, а не ты или отец, у меня свой путь, дорога тоже своя, и я по ней иду. Я хочу ошибаться, оступаться, падать и вставать, понимаешь? Я хочу делать все это сама, учиться на своих поступках, а не шагать под диктовку. — Мы же добра тебе желаем, Лиз! — Да не нужно мне ваше добро. — Зря, но емко, как выстрел из ружья в упор. — Мне вообще ничего не нужно.