Добро за добро

— Хватит. Ты… ты меня разочаровала. — Матушка убрала дрожащие ладони от лица вниз, показав красные от слез глаза. — Мы с отцом для тебя все сделали, жизни положили на тебя, все, что хочешь, получала. А что взамен? Из школы ушла в девятом классе, позорище! Поступила куда? Не на врача даже, на шушеру больничную, всю жизнь будешь теперь полы намывать. Полы намывать. Каждый раз одно да потому, неизменно и привычно. А что плохого в подобном труде? Да, не ученая, не бухгалтерша, не учительница даже, но… — Меня в школе ненавидели, а ты глаза закрывала. Теперь поздно говорить. Разочаровалась? Хорошо, тогда я продолжу тебя разочаровывать. — Лиза отодвинула в сторону полупустую тарелку, смотря собеседнице в глаза. Когда-то она любила ее очень и очень сильно, боялась слово против сказать, да и не хотела говорить, в рот заглядывала практически. Мама же. Святое. Она не может врать, не может ошибаться, она всегда права… теперь девушке уже не хотелось себя обманывать, внутри у нее образовалась пустота, плешь, в которую поместились вровень чувства к единственному человеку, которому она сейчас могла, стиснув зубы, доверять. Больше не страшно сойти с проторенной дороги. — Продолжишь, значит? — спросила родительница едва слышно, голос ее был стальным, неприятным, режущим слух. — Вы все равно мной никогда гордиться не будете. — Девушка улыбнулась, забрав назад свои светлые волосы, прочесав их пальцами. Почему-то захотелось рассмеяться. — Я вернулась домой только потому, что не хочу портить образ нашей идеальной семьи, понимаешь? Дайте мне доучиться — и все, мне большего не нужно. Могу платить за проживание, если хотите, мне без разницы. — У тебя столько нет и не будет никогда, чушь не неси, — осклабилась мать. — Свои копейки можешь сразу выбросить — это даже не деньги. — Как хочешь. Я пойду. Красная линия была пересечена, но у Лизы не дрогнула ни единая черточка лица, а внутри все переплелось, скрутилось не в клубок — в стержень, схожий с гибким древесным столом — нужно быть не сталью, а ивой, чтобы выдержать назревающий шторм. — Я тебя не отпускала. Сядь. — Рыкнули ей в спину. — Я сама себя отпустила, мам. Хватит. — Девушка приобернулась, застыв на пороге, глядя собеседнице прямо в глаза, впервые за долгое время ощущая жгучий дух соперничества вкупе с чем-то доселе и вовсе не знакомым. — Не груби мне. — Говорить с нажимом мать не умела, у нее не было достойного учителя, и аура, исходящая от нее, не пугала, не завораживала, не сдерживала — вообще не вызывала никаких эмоций. Лиза, замершая в шатком положении между «ребенком» и «не-ребенком», наконец поняла, что именно ощущает, чувствует, слышит и видит. Отвечать не нужно. Точка уже поставлена. Наконец-то удалось нормально почистить зубы, сполоснуть лицо, забраться в ванну, набрав воды достаточно для того, чтобы запрокинуть голову, глядя на монотонно-белый потолок. Горячий пар забивался в нос, проникал в легкие, позволяя дышать легко и полной грудью. Все вокруг пахло ромашкой. Разругалась. Высказалась. Показала свое истинное лицо… вскрыла маску, которую носила столь долго, что пришлось поверить в то, что это она такая, а не ее такой вынудили стать. Лиза отвернула лицо к стене, с трудом сдерживая всхлипывания, водя кончиками пальцев себе по коленям, царапая ногтями светлую кожу. В голове — туман, перед глазами — бежевая плитка, неровная, испещренная узорами из полупрозрачных линий, которые она всегда любила обрисовывать в воображении, превращая в зверей, птиц, сказочных существ, говорящих самыми разными голосами, превращающих мир вокруг нее в многоцветную иллюзию счастья. Так давно не рисовала… стоит достать один из новых, неиспользованных альбомов. Но что, если в нем все эскизы вновь сведутся к одному? К щербатой улыбке? Этого допустить нельзя, любая промашка — самоубийство, и жизнь учит девушку осторожности грубо, зло, не давая права на ошибку. Ее вещи теперь являются достоянием общественности, а единственное безопасное место по иронии судьбы сейчас нельзя посещать, только звонить в это прогнившее гнездо, надеясь услышать после заветного «Алло» не сброс трубки. Она добралась до постели почти на ощупь, ничего толком не видя, обняла Полкана, закопавшись носом в плюшевое ухо. Завтра будет лучше, чем вчера. На работу Лиза теперь уходила первой, зато и возвращалась к четырем-тридцати или к пяти максимум, в то время как матушка на заводе находилась до восьми, а отец мог задерживаться даже и до десяти, если бы не ночевал сейчас у любовницы. Пара дней пролетела незаметно, перемежаясь неловкими разговорами с улыбчивой Женей, посиживаниями за стойкой регистратуры, мытьём полов. Уборщиц в больнице не хватало, санитарок тоже, приходилось делать все самой в свободное время, пускай главный врач подобного распоряжения и не давал. Старшая медсестра только печально смотрела на девушку, когда та надевала перчатки в очередной раз. — Не думаешь уходить-то? Привыкла? — спросила она наконец, сведя темные, промазанные черным тонкие брови. — Я смотрю, и отношение к тебе поменялось. Родители повлияли? Нашего главного так просто не пронять. — Не знаю. Позвонил кто-то, из училища, наверное, — Лиза только теперь поняла, что так и не задалась нормально вопросом, откуда начальство вообще узнало, что она шить умеет, раз сумело доверить ей опасную работу с десятком пациентов всего на второй день трудоустройства. — Из училища… ты смотри, не загордись. И старайся, старайся, это же тебе не рубли считать — жизни спасать! Это только кажется, что работа мелкая и не нужная никому, а на самом деле ого-го какая полезная. — Я знаю. — Улыбнулась девушка. По двери пару раз ударили кулаком, но почему-то не стали открывать, сразу стало ясно — это не кто-то из персонала, значит снова кому-то нужна помощь. — Открыто, — старшая медсестра, которую, как выяснилось, звали Арина Анатольевна, нахмурилась, когда в кабинет сунулся какой-то худой парень, показавшийся Лизе смутно знакомым… точно, это был один из тех группировщиков, которых ей пришлось лечить в начале недели. — Чего тебе? — Я к Елизавете. — Спокойно объяснил тот. — Она швы обещала снять. — Елизавета обещала? Ну пусть снимает тогда. Я пойду, в регистратуру схожу, — женщина усмехнулась, покачав головой — явно что-то подумала, возможно даже и лишнее, пройдя мимо парня в коридор. — Обещала? Проходи, раз обещала. — Девушка кивнула на освободившийся стул, взяв с полки аптечку, вынув из нее острые ножницы. — Только рано пришел, еще бы день хотя бы. — Она дождалась, пока Зималетдинов сядет напротив, пристально на нее посмотрев несколько секунд, а затем отвернув лицо, демонстрируя зашитый висок. — В кино пойти хочешь? — спросил он просто, когда Лиза начала ножницами подрезать нитки, аккуратно вынимая их из подзажившей и уже не кровящей кожи, предварительно отмочив перекисью. — Родители строгие, не пустят. — Ответила она заученно, не поднимая взгляда. — Настаивать не буду, — парень пожал плечами, но все же добавил, прикрыв глаза, беззлобный вопрос: — До дома хоть дашь проводить? Или тоже не разрешают? Он ей не нравился, этот спокойный человек с темными радужками, и вид его не вызывал у девушки совершенно никаких чувств, но в то же время отказывать не хотелось хотя бы из едкого чувства вредности, скопившегося внутри. Мать бы наверняка взъелась, ругаться начала… Может, стоит дать ей увидеть того самого «уголовника», о котором соседка говорила? — …если потом весь двор говорить не будет — дам. — Согласилась Лиза, обдумав предложение несколько секунд. — Сам знаешь, что люди придумать могут, слышал наверняка. — Знаю. Слышал. — В отличие от Кощея Вахит был безэмоционален, пуст в какой-то степени, у него даже интонация толком не изменялась. — Я просто провожу. — И без всякого. — Она отпрянула, сунув ножницы в дезраствор, стоящий на все той же полке. — Давай повязку сделаю, там еще сукровицы море, весь ей истечешь. — И без всякого. — Очередное согласие, впрочем, ничего не значащее, ведь «слово пацана» только для пацанов, и об уважении, даже притворном, думать не хотелось, пускай и выглядел Зималетдинов при всей своей внешности, отдающей духом зоны, на удивление культурно, отчужденно даже от мирского. Он стерпел промакивание ранок йодом и плотную белизну бинта, равнодушно глядя куда-то в сторону. — Можешь идти, у меня смена через полчаса закончится. — Сообщила Лиза, кивнув на дверь. — Если действительно собрался проводить, то придется подождать. — Она одновременно надеялась на оба вероятных исхода событий. — Подожду. Коротко, ясно и без лишних слов. И что бы сейчас Маша сказала?.. наверняка удивленно раскрыла бы глаза, ведь как же так? Серого отшила, и друга ее молодого человека в сторону отодвинула, зато вдруг согласилась пройтись. И с кем? Со старшим. Теперь все наверняка выглядело так, будто девушка дожидалась удобного варианта, но ей было все равно, что подумает бывшая подруга, родители, да даже и сам Вахит — просто хотелось глотнуть свободы, пройтись наконец по улице хоть с кем-то, а не одной или с назойливо-разговорчивой Женей, которой и на работе хватало. Полы все же пришлось помыть, и на это ушел остаток времени, на прощание поцеловав оставшуюся на дежурство знакомую-медсестру в щеку, Лиза двинулась в сторону выхода, у которого расположился лениво курящий «универсамовец». Все они были рабами вредных привычек. — Быстро ты. — Он притушил сигарету, затем выбравшись на улицу и уже там бросив на асфальт, примяв носком ботинка. — Думал, дольше ждать буду или через черный ход убежишь. — Я же сказала, что проводишь. — Просто сказала девушка, следуя за ним мимо кустов, древесных насаждений и прочих природных явлений. — Значит, не стала бы сбегать. — А ребята говорят, что шустро бегаешь, — усмехнулся Зималетдинов. Конечно, все знали все про всех, и это не было для Лизы открытием, истории ее «увлекательных» знакомств вкупе с лежанием на сухой земле давно уже стали достоянием общественности, безусловно вменяясь в вину ей самой — не то сказала, не так посмотрела, вынудила. — Тогда мог бы сразу ребят проводить. — Беззлобно отозвалась она, даже не став раздумывать над тем, что говорит. — Не, ребят не интересно… — отмахнулся парень, — ты завтра работаешь? — спросил вдруг, но явно не просто так — девушка уже наизусть знала эту интонацию, будучи наученной Кощеем. — Весь состав ваш у хирургии ждать? — Лиза повернула голову, посмотрев ему в лицо. Попала ведь. Абсолютно и точно попала, будто в яблочко выстрелив. Вот, значит, на какой день намечена та самая «стрелка». Тогда и Кощея, верно, ожидать придется? Но когда? В какое время суток? И где? А если не обратится? — Типа того. — Хорошо, мне пораньше прийти? — спросила она безучастно, позволяя себе подобную «дерзость» не как человек — как врач, медсестра. — Или лучше задержаться? — на самом деле ей нужна была эта информация вовсе не для того, чтобы сдвинуть рабочий график. — Пораньше приди, а то ваш коновал до вечера не управится. — Вот и масштаб будущей трагедии обозначился. Наверняка будут не только раненые, но и мертвые, раз все настолько серьезно. Лиза коротко кивнула, принимая условия, но в то же время для себя поняла, что Вахит, в отличие от все того же Кощея, замаскировал свой интерес под просьбой, в то время как мужчина всегда выдавал просьбу за интерес. Какими же они все-таки были разными, пускай и болтались в одном, не очень цивильном, обществе. — К шести подойду тогда. Мимо них проходили самые разные люди, и некоторые из них неодобрительно косились на Зималетдинова, в основном — молодые ребята примерно его возраста. Оно и ясно — сейчас тот находился не на своей территории, был бы один — наверняка и в передрягу бы попал, получив в лоб несколько вопросов из разряда «кто и откуда». — А ты немногословная. — Парень пропустил ее перед собой в подъехавший автобус. — За двоих. — Даже заплатил, сунув водителю невразумительное количество монет. — Все та же фальшивая вежливость. — Устаю на работе… да и о чем говорить? Учеба скоро, о ней думаю. — Лиза, не отыскав свободного места, ухватилась за поручень. — А учишься на кого? Хотя да, понятно же. — Качнул Вахит головой, даже улыбнувшись — понял, насколько глупый вопрос задал. — А в больнице только сейчас работаешь или потом тоже будешь? — И потом буду. Практика, все такое, поэтому если нужен будет врач — знаешь, где искать, только уже не утром буду, утром учеба. — Девушка ткнулась виском в прохладный крашеный металл. — Я людям хочу помогать, мне без разницы, кто придет — любого заштопаю. — Буду иметь в виду. Не зря проводить вызвался, значит. — Он вновь скатился к едкой прохладе в голосе, и причина ее была ясна — со стороны собеседницы не было ни единого намека на что-то большее, чем скупое общение «по делу». Вот бы мать оказалась где-нибудь рядом… Лизе оставалось только надеяться на то, что или прогулка затянется, или случится что-нибудь экстраординарное, что позволит ей воплотить в жизнь глупый, непродуманный план. — Не зря. Я всегда одна езжу. — Она неловко переминулась с ноги на ногу, ощущая от себя стойкий запах хлорки. — Поговорить даже не с кем. — Так ты же не разговариваешь толком. — Я пытаюсь. Это сложно — заговорить с человеком, которого совсем не знаешь. — Придумывать не хотелось, обманывать тоже, и девушка ощущала тяжесть на сердце, смотря прямо перед собой. — Понимаю. Так может все-таки в кино? Мороженым угощу. — Повторное предложение было лишь способ выразить серьезность намерений. Влюблен?.. или симпатию простую испытывает? Черт его разберёт, только не хочется ввязываться, надежду давать, впутываться, но ведь уже погрязла давно не по плечи — по шейку, когда на Кощея ещё посмотрела, предложила, дура, сыграть. — Родители убьют. — Чуть помедлив, стрекотнула Лиза, но вдруг нерешительно согласилась: — Только до дома проводи. После кино. — Провожу. Так странно это было, нереально в большей степени, будто длительная партия в шахматы, и нужда продумывать каждый ход выбивала из колеи, прихватывала за тощее горло. Он ведь даже не зацепил ее, как наперсточник, не стал идеей рисунка, картины, размышлений, небольшого периода жизни… ничем не стал, оставаясь безликой, бесцветной куклой, не проявляющей лишних эмоций, но все же заинтересованной в ее, девушки, персоне. Тогда зачем согласилась? Только ли из целей меркантильных, неправильных? — Пломбир любишь или шоколадное? Такой простой вопрос, способный загнать в тупик. Пломбир… что-то сливочное и лёгкое, таящее на языке. Шоколадное — ощущение тяжести, сладости, приливающей к телу энергии. Но все это — не застарелые шпроты на черством хлебе. — Я не знаю. — Девушка сглотнула, растерянно моргнув. — Как это — не знаешь? Мороженое же ела наверняка, даже я ел, — приподнял брови Вахит, определенно удивленный. — Ела. Просто… я никогда не думала о том, вкусное ли оно. Просто мороженое. И все. — Лиза перехватилась за поручень поудобнее, чувствуя на себе взгляды остальных пассажиров. Осуждают ведь… может, кто-то и рад за нее, приглашенную в кино, но косятся неодобрительно — все видят, что за человек ее пригласил. — Я вот шоколадное люблю. С ним было легче вести диалог, можно было не опасаться ляпнуть что-то не так, осторожничать чуть меньше обычного тоже разрешалось — Зималетдинову просто не хватало опыта и звериного коварства на то, чтобы подобно Кощею расставлять всюду в разговоре словесные ловушки. — Почему? — Да просто люблю — и все.