Песнь Хатхор, глава 1

1279 г. до н.э. Рамзес зевает так широко, что сводит челюсти, — конечно, прикрываясь рукавом, будто бы поднял руку поправить парик, но Моше не сдерживает издевательской улыбки, которую тоже прячет, отходя подальше в тень. Ему-то легко, он просто стоит в толпе придворных и глядит со стороны. А на Рамзеса обращены взгляды всех, и надо застыть как статуя и не подавать признаков жизни. Кто вообще придумал эту часть коронации? Почему нельзя просто выйти, надеть корону, сказать — я, мол, теперь царь — и пойти отмечать? Н-е-ет, сиди и слушай бубнеж священников, пока не усохнет Нил. И Сет бы с ним, с Нилом; но вот уши Рамзеса уже от усыхания недалеки — скоро свернутся в трубку и отвалятся. Смысл традиции в целом понятен: говорят же, что фараон, восходя на трон, умирает как человек и возрождается как царь. Вот они и хотят побыстрее его угробить — всем же известно, как он ненавидит длинные бессодержательные речи. Еще и такие заунывные. — … и зачал тебя Ра в правде и чистоте сердца своего, и повелел быть царем всему сущему под солнцем и под звездами, и будешь ты вместо него вести дела его, и как на небе Ра над богами, так же и на земле ты будешь, и твои слуги будут, и да почитают они тебя как отца своего, а ты да судишь и да бережешь их как сынов своих. И да царствуешь ты сто раз по сто разливов и еще сто разливов, и умножит царствие твое рыбу в реке, и птицу, и всякого зверя, и произрастут плоды, и умножатся, и будут без числа… «Вот это-то как от меня зависит?» — думает Рамзес. Сколько вырастет, столько и будет. Не вырастет — значит, будет голод, как был при отце, когда он, Рамзес, еще мог пройти у быка под животом. И никто не винил в этом фараона. Еще бы они попробовали! Отец спуску людям не давал, и он не даст. Отец может быть спокоен. А слова священника, решает Рамзес, будем считать добрыми пожеланиями. Пламя факелов покачивается, дым от жаровен клубится, наполняя удушливым запахом и без того горячий воздух, по лбу и шее стекает пот и благовонные масла, которыми он уже, кажется, провонял насквозь. Только со стороны Нила веет спасительной прохладой, и так и хочется просто вскочить, побежать туда и броситься в объятия несущего избавление Хапи, не обращая внимания ни на каких крокодилов. Но нельзя, не сейчас. Жрец продолжает говорить что-то о плодородии, о процветании и других благах, от изобилия которых непременно затрещит Египет, как только Рамзес станет полноправным фараоном, и Рамзес хмурится: ему одному видится тут непочтение к его отцу? Сети, вообще-то, еще жив и, даст Осирис, пару разливов еще проживет. То, что он болен, не может больше править и вынужден передать власть сыну, еще не значит, что его нужно заживо бальзамировать. Хотя все, разумеется, понимают, что это всего лишь слова. Может быть, даже вот этот самый Имхотеп — старый жрец, который сейчас перед ним стоит и все это произносит (не по памяти, между прочим, писцы подносят ему папирус за папирусом), вовсе не так ему предан, как утверждает. Но ничего. Уж он выяснит, кто верен, а чьи поклоны притворны. Дайте только попрочнее обосноваться на троне и осмотреться вокруг себя — и он не упустит ни мыши, ни жабы, ни змеи. Рамзесу нравится, что фараона считают Гором — сыном Ра. Гор — остроглазый сокол, парящий высоко в небе и высматривающий добычу, и вонзающийся в нее, внезапно ринувшись с высоты. Рамзес еще совсем юношей решил, что править будет именно так. Чтобы хоть чем-то заняться, он разглядывает толпу. По левую руку сгрудились священники, писцы, отцовы советники и прочее старичье. Туда не так интересно смотреть. А вот справа — лица, которые он рад видеть гораздо сильнее. Себек что-то шепчет на ухо Моше и заливается смехом — по его раскрасневшимся щекам можно определить, что отмечать он начал уже, не дожидаясь новоиспеченного фараона. Моше едва заметно поднимает руку, чтобы Себек замолчал. Как всегда — самый правильный и законопослушный. Сказано стоять и благоговейно пялиться — он стоит и пялится. Вот кто бы на его месте высидел бы всю церемонию коронации не моргнув глазом! — …и пусть царь обратится теперь к своему народу и провозгласит свое имя и свое право! — визгливо вопит священник. Рамзес морщится. Зачем так орать? Боится, что ли, что он заснул? Но зато, кажется, это наконец-то все. Теперь он должен встать, произнести заранее заученную речь — и можно будет переходить к менее скучной части церемонии. Воцаряется тишина. Рамзес встает навстречу тысяче блестящих ждущих глаз и вдруг слышит сбоку, почти за троном тихий шепот: — Сказка про крокодилиху. Такого удара под дых Рамзес не ожидал. Он плотно сжимает губы, изо всех сил сдерживая смех, но полностью скрыть его не удается, и он издает что-то среднее между кашлем и свиным всхрюкиванием. В толпе становится еще тише. Священник смотрит на него прищурившись. Даже отец, который до этого времени пластом лежал на носилках, приподнимает голову. Рамзес косится вправо — ну конечно, Себек. Каким образом он пробился к трону, Рамзес не представляет, как не представляет и того, не с собой ли у него фляга с пивом и не прикладывался ли он к ней незаметно и во время самой коронации, а не только до. Это, впрочем, не особенно его заботит. Куда интереснее — что ему самому теперь делать. Вести себя как ни в чем не бывало? Пытаться объяснить ситуацию? Как назло в голову ничего дельного не приходит — только поколотить Себека, что, кстати, потом он непременно сделает. Но сейчас это никак не поможет. Сожри Амт Себека с его шуточками! Сказку про крокодилиху он впервые услышал на прошлой неделе от сына отцовского виночерпия, с которым Себек водит очень выгодную для обеих сторон дружбу. Начинается она так: у одного фараона был злой и завистливый советник, который хотел его погубить. А этот фараон обладал чудесной силой, которую получил от одного волшебника: он мог, убив любое животное, переселить в нее свою ба, а его тело при этом оставалось как мертвое. Советник решил этим воспользоваться, подслушал магические слова и, когда фараон обратился в быка, он произнес их над его телом, вселил в него свою ба и принялся выдавать себя за фараона. В конце, конечно, фараон хитростью и мудростью побеждает злодея и тут-то начинается самое интересное: фараон запирает ба советника в теле крокодилихи и выбрасывает его в Нил, где, как известно, полно крокодилов. То, что происходит потом, в сказке описывается особенно подробно, и чистоплюй Моше даже сбежал, притворившись, что ему неожиданно понадобилось в отхожее место. А Рамзес и Себек хохотали, как стая шакалов, до слез и валяния по полу. Они смеялись много раз и в следующие дни, в деталях вспоминая сказку, и Рамзесу пришло в голову, что он обязательно в самый ответственный момент коронации снова вспомнит ее — и все сорвет. И вот не вспомнил бы, если бы не этот негодяй Себек! — Рамзес, — слышит он вдруг другой тихий голос совсем рядом, — с-скажи так… С сердца немедленно падает груз. К нему протолкнулся Моше — и, конечно, придумал, как спасти ситуацию. — С-скажи, что это из т-тебя вышла нечистая человеческая с-сущность, чтобы могла войти безупречная царская, — шепчет Моше. К тому, как Моше говорит, Рамзес давно привык, поэтому понимает даже шепотом, но оратор из Моше, конечно, не вышел бы — то запинки, то заикание, то бормотание себе под нос. А жаль — с его-то умом! Рамзес расправляет плечи и медленно обводит собравшихся взглядом, простирает руку и не спеша торжественно начинает: — Египтяне! Все ли слышали, что свершилось сейчас перед вами? Покинула меня тяжелая человеческая ка, и вылетела из меня, и мертв я для прежней моей жизни, а вступаю в жизнь новую — жизнь царя, сердце которого несет одну только правду и закрыто навеки для неправды. Рамзес с удовлетворением смотрит, как прищур Имхотепа сменяется округлением глаз: что, не ожидал, старый сарыч? Думал, перед тобой мальчишка, у которого молоко на губах не обсохло? Ничего-ничего, думает Рамзес, ты у меня быстро запомнишь, как подобает слуге смотреть на фараона. Он переводит взгляд на отца, но тот уже опять лег, и лица его не видно. Тогда Рамзес продолжает — теперь подсказки ему не нужны, текст коронационной речи он выучил хорошо: — Вручаются мне знаки божественного достоинства, и принимаю я их от отца моего, Амона-Ра, и сам делаюсь как Гор, сын его, вкушаю пищу на совете богов как Гор, и отныне ко мне относятся величания его. Обратится в бегство всякий, кто враг мне, ибо Ра обрушит на них огненные стрелы и поразит их невыносимым сиянием своего лика, на который ни один человек не может взглянуть без того, чтобы не болели глаза его и слезы не текли бы из глаз его. Но дадут боги покой и процветание тому, кто будет другом мне, и дому его, и меньшему из рабов его. Беру от отца моего, Амона-Ра, имя Усер-маат-Ра, и так буду царствовать в Нижнем Египте, и в Верхнем Египте, и в обоих Египтах, соединенных вместе… Он устремляет взгляд на вторые ряды толпы — туда, где за спинами воинов, писцов и священников стоят женщины. Поначалу на глаза попадается только неприятное: тетка Бития тянет свою черепашью сухую шею через плечо Имхотепа и что-то нашептывает отцу, будто бы у него есть силы ее слушать. К тетке Рамзес питает стойкую неприязнь, с годами только зреющую и наливающуюся соком, по мере того как сама Бития, наоборот, сохнет, тусклеет и становится все злее и злее. Вот и сейчас на ухо Сети она явно не декламирует хвалебные гимны. Рамзес внезапно повышает голос, и старуха, вздрогнув, отодвигается от отца. На самом-то деле она не опасна: никогда не хотела, да и не могла причинить настоящего зла. Но и почтения к новому фараону, Рамзес уверен, в ней будет мало. Он не тронет ее. Есть одна вещь, за которую он готов ее терпеть, пока боги не вынут ее ка из дряхлого тела. Ведь это она двадцать лет назад нашла Моше, когда кто-то положил его в корзину и пустил по реке. Кто это сделал и зачем, и правда ли это от первого и до последнего слова или сказка, сложенная из слухов и недоговорок, Рамзес не знает, да и не хочет знать: какая разница, если, так или иначе, все вышло так, как вышло. Страшно представить, что было бы, если бы они с Моше никогда не встретились. Иногда Рамзес думает: а что если Моше приплыл в корзине из семьи, знаться с которой не пристало фараону? Что если его родители скрывались от закона, были разбойниками, заговорщиками, повстанцами? Или, в конце концов, просто-напросто рабами, не способными прокормить очередного отпрыска? Честно говоря, Рамзесу было на это совершенно плевать. Кем бы ни были предки Моше, он теперь ближайший друг, соратник и советник царя. Ведь был же дед Рамзеса простым придворным — а унаследовал за бездетным Хоремхебом трон. Так почему же тогда человеку без происхождения, но с умом и верностью Моше не сделаться царской правой рукой? В общем, им обоим очень повезло с течением реки и попутным ветром. И Бития, какой бы противной она ни была, эту мысль, кажется, разделяет. А за это Рамзес может многое простить. За правым плечом Верховного жреца в окружении рабынь, отгоняющих от нее надоедливых вечерних мошек, стоит его дочь, Эрнутет. Судя по тому, что как раз в тот момент, когда она попадает в поле зрения Рамзеса, она тоже зевает, прячась за париком, а смотрит вовсе не на него, а куда-то мимо, ей тоже невыносимо скучно. И уж точно не Рамзесу ее за это осуждать. Тем более, что своим присутствием она немного рассеивает тоску: смотреть на нее, по крайней мере, приятно. Если бы он мог, он из любопытства проследил бы за ее взглядом — кого она украдкой высматривает в толпе, когда нужно слушать слова фараона? Хотя он не жалуется: в профиль Эрнутет, пожалуй, только прелестнее. Но речь подходит к концу. Рамзес скользит глазами по толпе, больше не задерживаясь ни на ком. Он еще сильнее возвышает голос, раскрывает руки навстречу слушателям — навстречу тем, кто представляет здесь сегодня весь Египет, весь мир. И в самое последнее мгновение, запечатав все сказанное словами завершения, как запечатывают сосуды воском, он поворачивает голову вправо, и — хвала всем богам — встречает глаза, которые ждал там встретить. Хвала. Хвала и ликование. Стук сердца переходит в шум в ушах от радостных криков и приветствий, которыми, кажется, взрывается все под небом — от стен дворца до самого Нила. На сотнях лиц вспыхивают улыбки, у кого натянутые, устало-вымученные, у кого — облегченные, у кого — искренние, радостные, такие, какими и следует встречать восход нового солнца. А справа во втором ряду сверкает самая ликующая из них, несдержанно широкая, почти крокодилья. И сердце заглушает рев толпы, потому что этот оскал — самое прекрасное, что ему когда-либо доводилось видеть. Она рада за него? Она разделяет его торжество? Он все еще глядит на Нефертари, хотя она уже отвернулась к соседке и что-то шепчет ей, когда по жесту Имхотепа двое молодых жрецов с сосудами масел выступают вперед. Ах да, осталось еще одно необходимое с точки зрения традиций, но лишнее с точки зрения здравого смысла дело. Ничего, уже очень скоро он все это с себя смоет. Запах, задуманный приятным, на жарком воздухе становится, смешиваясь с потом и другими маслами, и так уже текущими по его лицу, непереносимой вонью. Ладно бы один жрец, который просто сбрызгивает его голову и плечи чем-то жирным и смердящим (и, безусловно, очень священным), но второй, вероятно, не глядя под ноги от чрезмерного усердия и сознания важности возложенной на него миссии, запинается о камень, и масло, выплеснувшись из сосуда, окатывает новоявленного помазанника так, что несколько капель ощущаются где-то почти на поясе. Рамзес краем глаза пробегает по его лицу и на всякий случай запоминает. Нет, вроде бы лицо честное, открытое, даже наивное. Наверное, действительно случайно. А если воспринимать это как непредвиденное обстоятельство, усложняющее то, что он задумал, то такой вызов он готов принять даже с радостью. Моше, замечает Рамзес, все-таки наконец поддался желанию Себека перешептываться — думает, что ответственная часть церемонии позади. Но Нефертари стоит на шаг впереди других женщин, и — соколиное зрение еще никогда не подводило Рамзеса — ее ноздри трепещут и раздуваются, как у лошади перед битвой. Времени для дальнейших размышлений у него нет: толпа расступается, и рабы вывозят на низкой повозке тонкую ладью, пеструю от ритуальных надписей и фигур людей и богов, которые никто из присутствующих никак не успеет разглядеть. Но впечатление производит, нельзя не признать — тем более, что над бортом возвышаются статуэтки в половину человеческого роста — Амон, Мут, Хонсу… Этой традиции столько веков, что ему, кажется, вовсе не рассказывали, как и когда она появилась. Вступающий в свои права царь должен спустить на воды Нила такую лодку, чтобы боги не покинули народ Египта и чтобы Хапи был щедр и милосерден. Роль самого фараона в этом действе не более чем церемониальная: направить к берегу Нила лодку, которую на самом деле волокут за веревку рабы, а потом столкнуть ее в воду. Больше от него ничего не требуется. Но Рамзес еле сдерживает улыбку при мысли о том, что сейчас сделает. Жрец произносит очередные — к счастью, на этот раз короткие — слова, рабы почтительно склоняются перед Рамзесом, протягивая ему украшенную золотом рукоять, привязанную к веревке. Но он ее не возьмет. Может, ему еще впрячься в эту несчастную повозку, Сет ее побери, как последнему крестьянину? Нет уж, это не место для царя. Рамзес делает шаг вперед и нарочито небрежным жестом (но крупным, чтобы заметили все) приказывает рабам отойти. Рабы мнутся, оглядываются на Имхотепа — будто бы есть чья-то воля выше воли фараона. Сам Имхотеп тоже выглядит растерянным — но пусть только попробует раскрыть рот. Рабы с поклоном отходят, хоть и недостаточно, на вкус Рамзеса, расторопно. Особенно медлит один из них — юный еврей, с виду лет двадцати или чуть постарше, с кудрявыми волосами, пробивающейся бородкой и каким-то неожиданно цепким и холодно-враждебным взглядом. Рамзес отворачивается: ему почему-то становится неприятно на него смотреть. К тому же сейчас совсем не до этого. Он быстро подтягивает веревку внутрь лодки, а потом, крепко сжав ее борта обеими руками и пошире расставив ноги, чтобы сохранить равновесие, отрывает ее от земли. Ладья оказывается тяжелой, конечно, но что означает, думает Рамзес, один, пусть и увесистый, кусок древесины для фараона, для царя, нет, для божества, удерживающего на своих плечах весь мир? И, взваливая ладью на скользкое от масла плечо, он успевает насладиться выражениями лиц. И улыбнуться, конечно. Торжествующей улыбкой того, кто одержал малую победу — всего лишь поступил по-своему — но обещает победы великие и не заставит долго ждать их. Твердыми шагами Рамзес идет сквозь толпу, и толпа расступается перед ним. Что чувствует отец, сказать трудно: его лицо в последние месяцы не выражает ничего, кроме боли и усталости. Бедный отец. Будто мало богам его телесных мук — он вынужден наблюдать, как полный молодости и здоровья, упивающийся свободой и собственной силой сын забирает его трон. Не самовольно забирает, разумеется, а со всей почтительностью принимает из его рук, не сбрасывая старика с престола, а садясь по правую руку от него, — но все же забирает. И это ощущают все. Себек смотрит на Рамзеса с кривой слегка удивленной, но одобрительной ухмылкой. Имхотеп, конечно же, поражен и оскорблен в своих лучших чувствах. Прекрасно. Моше хмурится. Принялся бы отговаривать, если бы Рамзес его спросил заранее, потому он и не спрашивал. Спрашивать не надо, он и так может все себе представить как наяву. Моше нахмурился бы, прямо как сейчас, потом посмотрел бы в сторону или вниз, на свои руки, лишь бы не Рамзесу в глаза, и пробормотал бы так тихо, что только тот, кто знает его всю жизнь, смог бы разобрать: «может быть, н-не стоит? Я п-понимаю, Рамзес, что ты свободен делать, что захочешь, но это же т-традиция…». Рамзесу в кои-то веки даже есть что на это ответить, но спорить с Моше не хочется, да и зачем, если он сейчас докажет свою правоту делом? Даже самый мудрый советник, в конце концов, может ошибаться, и тогда дело фараона — вовремя распознать ошибку. И поступить по-своему. То, что Рамзес делает сейчас, он делает, безусловно, как царь, а не как простой смертный, но кое-что он себе все-таки позволяет: проходит сквозь расступившиеся ряды зрителей именно в том месте, где стоит Нефертари. И — раз уж он решил изучить настроения двора — вглядывается в ее лицо тоже. На нем — не просто одобрение. Торжество. Такое же, какое счастливым опьянением поднимается в его собственной груди. Рамзесу даже становится жаль, что он сделал так мало: всего лишь нарушил какую-то глупую традицию. Этот блеск, который он успевает заметить в глазах Нефертари, был бы достойной наградой герою, полководцу, победителем вернувшемуся из битвы. И Рамзес клянется самому себе, что однажды им станет.