Дрессировка

Маленькая лазурная чашка с выразительным стуком опустилась на стол и тотчас раскололась. Старуха Кохару сегодня была не очень вежливой. Она в принципе не слишком-то славилась данным, несомненно, важным умением. Как, впрочем, и сама Цунаде. Однако конкретно в этот момент Цунаде наслаждалась тем, что утерла старикам нос. Быть учтивой при таком раскладе ей было совсем не сложно. – Ты не можешь позволить этому случиться, – проскрежетала Старейшина Утатане. – Сколько можно потакать ему? Мало он крови нашей попил? – Мало или много, нет разницы. Вопрос в другом: действовать согласно закону и выплатить Учихе триста тридцать миллионов рё или дать ему вступить в отряд ниндзя-защитников. Он четко обозначил, что даймё может выбрать только из этих двух вариантов… – Какой же идиот! – не выдержала ее собеседница и крепко стукнула по столешнице кулаком. Разложенная на столе посуда подскочила с громким боязливым дребезжанием. – Не ему ли было сказано… – Прекрати, – на лице Старейшины Митокадо была написана смертельная усталость. Выглядел он неважно и ему явно было в тягость сидеть и слушать вопли рядом сидящей коллеги. Старуха, видимо уловив это, все же заткнулась. Впрочем, выражение ее лица было кислее некуда. Цунаде опустила взгляд – иначе злорадный огонек в ее глазах был бы замечен и правильно расценен. А она не хотела портить отношения с людьми напротив еще больше. Не сейчас. – Вся эта ситуация и так большой скандал. Давайте не усугублять. Изначально я предложила увеличить штат сотрудников охраны до 15. Если же на место претендует Саске, то, пожалуй, мы можем обойтись и им одним. – Как ты себе это представляешь? Чтобы нукенин стал охранять главу государства? Немыслимо. – Не только нукенин, но и герой войны. – напомнила Цунаде, задумчиво обводя пальцем ободок фарфоровой чашки. – Свое наказание за отступничество он получил. Что же касается награды за наше спасение… – Он жив и здоров. Вот его награда. – спокойно возразил ей Старейшина Митокадо. За толстыми стеклами очков было сложно рассмотреть его глаза. Однако холодный, почти морозный тон расставлял все по полочкам. Он не был ее союзником, несмотря на меньшую агрессивность, чем у его подружки. – Что ж, вы считаете так, мы с Наруто – по-другому. Саске и так лишен всех званий и привилегий, связанных с его кланом. Более того, он не может занимать руководящие должности ни в штабе, ни в любых других органах управления деревней. – Когда и какому Учихе это мешало совершать злодеяния? – фыркнула Старейшина Утатане. Ее тонкие, слегка подведенные красным, губы презрительно изогнулись. – Печати. – Ах, ну конечно! Печати! – всплеснула руками старуха, всем видом давая понять, что она думает по этому поводу. Цунаде едва заметно стиснула зубы. Она представила, как разбила бы крепкий дубовый стол, стоящий между ними, об ее голову. Как по лбу ее, заливая глаза, потекла бы густая красная кровь, а осколки черепа впивались бы в нежное, тошнотворно-розовое тело мозга. Пожалуй, после этого удара Кохару Утатане даже не пытались бы реанимировать. Слишком поздно. Цунаде ненавидела, когда ее передразнивали. – Кохару права. Один раз предатель – всегда предатель. Зачем ты его защищаешь? Ради Наруто? Брось. Всякое милосердие имеет границы. – Так же, как и всякое наказание. – ответила Цунаде. – Да. Наруто попросил помочь ему. Он боится, что душевное здоровье Саске необратимо пошатнется в стенах деревни. Слишком много тяжелых воспоминаний, что-то в этом роде. – Как же, – протянула Старейшина Утатане. – Пару недель назад мы беседовали с ним. Совсем он не выглядел сумасшедшим. Скорее пронырой, который старается увернуться от обязанностей. – Обязанностей? – Цунаде насмешливо приподняла брови. – Насколько я слышала, вы предложили ему вступить в АНБУ. Смею напомнить, что это добровольческое объединение. – Поначалу да. – хмыкнула старуха, неторопливо разглаживая складку на кимоно. – В любом случае, будет гораздо лучше, если Учиха присоединится к этому добровольческому корпусу. Учихам никогда не стоит потакать. – То есть вы готовы дать ему на руки триста тридцать миллионов рё? Не боитесь, что с помощью этих денег он что-то затеет? Старейшины переглянулись. Сомнение на их лицах очень понравилось Цунаде. Эти деньги были не маленькими даже для нее, заядлой лудоманки, не говоря уже про них. – Поэтому я и говорю, что проще дать ему то, что он хочет. Пусть сидит возле даймё. Его коллеги будут следить за ним. По мне, так ничего лучше в этой ситуации и придумать нельзя. – Как у тебя все ладно, – проворчала старуха. – Как будто сама продумывала. «А ты докажи, что это так.» – несколько мстительно подумала Цунаде, но вслух ничего не сказала, только покачала головой. – В любом случае, выбора у нас особо нет. Журналисты подняли истерику из-за размера проигрыша. Посадить парочку из них для острастки я, конечно, могу, но стоит ли? Сейчас все и так на нервах, никто не оценит наши попытки замять дело. Я, как хокаге, хочу удовлетворить его просьбу. Так будет проще всем. – Получается, ты давно уже приняла решение. Зачем же тогда вызвала нас на совещание? Поставить перед фактом? «Да». – Решение зрело у меня в голове, однако окончательно приняла я его только сейчас. Все благодаря вам. Теперь прошу меня извинить, в резиденции остались дела, требующие моего участия. Цунаде покинула кабинет для совещаний, отпустила сопровождавших ее АНБУ и вышла на улицу. Чувствовала она себя великолепно. Как и всякий раз после хорошо выполненной работы. Пожалуй, ее даже можно было назвать перфекционисткой. Иногда. Было светло так, что у нее, привыкшей к помещению, заболели глаза. В восстановленном Парке Сенджу, через который она решила пройтись, началось цветение молоденьких ясеней. Посаженные рядом с ними ольхи уже закончили это нехитрое дело и расслабленно шевелили тонкими зелеными листиками. Когда-то давно она путешествовала на севере континента. Там, среди холодов, длящихся почти по полгода, было много ольховых и ясеневых лесов. Это было почти сразу после смерти Дана. Цунаде толком не помнила первые недели после его похорон. Но в один день она привычно проснулась на своем футоне, пару мгновений отстраненно смотрела на потолок, а потом перевернулась на бок. В паре метров от нее стоял большой деревянный стеллаж, под завязку набитый книгами, свитками техник и даже грязной одеждой. До всего этого хлама ей не было совершенно никакого дела. Цунаде закрыла глаза. Открыла. А потом внезапно увидела на одной из полок тонкую синюю брошюрку. «Основы тактической медицины». Она часто задышала, вдруг почувствовав, как что-то в ней тихо, почти незаметно содрогнулось – будто одна литосферная плита столкнулась с другой и вздыбилась, крошась на части, выплевывая раскаленную магматическую кровь и удушливый пепел. С трудом поднявшись, она побрела через всю квартирку к стеллажу и вытащила из стопки с другими книгами знакомую брошюрку. На форзаце красовался искусно нарисованный пьяный узел. О, Дан любил символизм: этот узел был одним из самых старых хирургических узлов. И, вместе с тем, таким узлом связывали перебравших на суше с алкоголем, моряков. «Любимой веревочке» – так он подписал картинку. Губы у Цунаде задрожали. – Почему… – прохрипела-простонала она, оседая на пол. С первой страницы, посвященной авторам, на нее смотрели веселые глаза Дана. И ее собственные. Первые два отпечатанных экземпляра они подарили друг другу на память. Цунаде скрючилась, подогнула под себя ноги и закачалась из стороны в сторону. Слез не было, только глухой, звериный скулеж в собственные подрагивающие руки. – Как же так, – шептала она исступленно, до боли впиваясь отросшими ногтями в щеки. – Как же так, милый… Ранним утром следующего дня Цунаде вместе с Шизуне ушла из деревни. Она не знала куда идет и зачем. Ей просто хотелось идти. Находящаяся рядом девочка была настолько тиха и послушна, что Цунаде почти на неделю забыла о ее присутствии. Так они спустя месяц и оказались на севере. Именно тогда Цунаде почувствовала, что устала. Не от вечного, тяжелого движения, не от Шизуне. Просто…устала. Смертельно. Поэтому они остановились в какой-то заштатной деревеньке, где все семьи только тем и занимались, что поставляли лес во все уголки мира. Там Цунаде обрела покой. – Зачем ты здесь? – спросила она, поглаживая чуть шероховатый ствол молоденькой ольхи. – Уж точно не за тем, чтобы наблюдать за твоими чудачествами, – ответили ей нахальным тоном. Цунаде закатила глаза и повернулась к побеспокоившему ее мальчишке. – Ты как всегда невовремя. – Неужели? – бровь Саске приподнялась, демонстрируя весь его скептицизм. – Молилась этой деревяшке что ли? – Почему бы нет? Наши кланы поклонялись Кагуе, помнишь? А еще у каждого рода были свои предки, которых почитали с ней наравне. – Не вижу связи. – Как недоучке ее увидеть. На севере люди верят, что боги создали первого мужчину из ясеня, а первую женщину из ольхи. После смерти, чтобы душа не попала в новый цикл сансары, ольху сажают на могилу покойника. – Утроба для души? – Именно так. – улыбнулась Цунаде. – И если человек умер не своей смертью, то ольха укажет на виновника. – Каким образом? – нахмурился Саске. – О, все просто. Сажаешь ольху на свежую могилу, ждешь три года, пока душа окончательно не приживется и потом отрезаешь какой-нибудь сук. – И сук приведет к убийце? – Сначала надо изготовить из дерева флейту, а потом собрать подозреваемых и начать играть. Виновный упадет в обморок при первых же звуках. – И много преступлений раскрываются подобным образом? – насмешливо фыркнул Саске. Он вдруг представил, как отец вместо следствия и сбора улик занимался бы этой чушью. Пожалуй, в этом случае их вырезали бы даже раньше. – Ну, – протянула Цунаде. – Мне говорили шесть человек из десяти признаются. Но порой и до этого не доходит. Ольху могут выкопать или сжечь на следующую же ночь после похорон. – Предсказуемо. – Именно поэтому родственники стараются охранять могилу все эти три года. – Бесполезная трата времени. Цунаде пожала плечами и посмотрела на него внимательнее. Волосы совсем отросли. Несколько черных, мягких завитков облепили шею точно водоросли киль корабля. На белых, обычно бескровных щеках, выступил слабый румянец. Болен что ли, пронеслось в ее голове. Даже обычно холодные, равнодушные глаза, были сегодня лукаво прищурены и странно блестели – точно черный жемчуг фирмы Микимото. Красиво. Это напрягало. – Можешь отправиться через четыре дня. На месте тебя прикрепят к наставнику и всему обучат. – Почему не завтра? – Потому что мы наконец закончили возиться с твоим протезом. Надо испытать его. – Он мне не нужен. – Кто тебя спрашивает, мальчик. Сделаешь как я сказала. – грубо отрезала Цунаде, испытывая какую-то непонятную ей досаду. – Нет. Вот такое выражение его лица ей нравилось больше – чуть сжатые губы, упрямый, почти злой взгляд. Да. Это было привычнее. «Таким и оставайся, иначе...» – Да. – вторя самой себе сказала Цунаде. – Я, как хокаге, имею полное право решать за тебя все. Где будешь спать, что есть, кого трахать. И мне наплевать что ты думаешь по этому поводу. Завтра с утра жду в лаборатории госпиталя. Свободен. Секунд десять Саске буравил ее глазами, а потом так же незаметно, как появился, исчез. Цунаде разжала кулаки. На воспитании щенков специализировались Инузука. Однако и она была кое на что способна.