Чужаки

      Сегодня солнце пекло особо сильно, из-за чего случайно попадающий в обувь песок легко обжигал ступни и пальцы. Ожогов, конечно, от того уж точно не останется, однако сами ощущения не из приятных, и Сириус снова был вынужден остановиться, снять обувь, вытряхнуть оттуда эти, можно сказать, угольки и только потом надеть обратно, чтобы продолжить прогулку. И так несколько раз каждые пару минут.       Его светлая кожа не могла не привлекать внимания местных. Две женщины, одна из которых развешивала постиранное бельё, что-то обсуждали, перешёптываясь и активно жестикулируя. И нетрудно было догадаться, что объект обсуждения именно Сириус, иначе что ещё могли обозначать все те косые взгляды, что он успел заметить, проходя мимо? Да, его с мамой, как и всех приезжих, пока что недолюбливают. Казалось, что даже само солнце, которое своими лучами уже довело оголённые плечи до колючего покраснения, с местными заодно.       Не зная куда ещё можно сходить, пока обставляют их новый дом, Сириус решил спрятаться в тень за бесхозным сараем рядом со старым причалом. Хотя и причалом-то назвать этот маленький мостик язык не поворачивался. Да и сарай не сарай.       Откуда-то неподалёку раздался всхлип. Затем ещё один – уже громче. Сириус прислушался, дабы найти источник сильного плача. То много времени не заняло: источником оказалась девочка-аэтерна на год или два старше него. Только её копну тёмно-медных волос да вздрагивающие плечи Сириус и видел. Разумеется, стоять в стороне он не стал и подошёл поближе, дабы узнать что стряслось.       — Привет? — осторожно поздоровался он, легко коснувшись хрупкого плеча. — Почему ты плачешь?       Девочка, словно мышонок, стихла и замерла, а из-за волос показались два больших мокрых глаза и сопливый нос. Прошло немногим больше мгновения, прежде чем она вновь спрятала лицо за руками.       — На меня папа, — продолжая плакать, заговорила та, — очень сильно накричал. Потому что я съела вот столько, — на одной руке загнулось два тонких пальца, — кусочков пирога! Я не думала, что он настолько на меня рассердится! Сказал, что от меня с мамой нет пользы, чтобы столько жра… жрать!       Она сжалась в комок и заплакала навзрыд, обняв колени. Не ожидав того, Сириус испугался.       — Но ведь жрут только животные! Он же сам говори-и-ил!       В растерянности Сириус понаблюдал за ней ещё несколько секунд, прежде чем сел рядом и начал думать, как помочь несчастной. Оставить так просто он её не мог: мама говорит, что аэтерна в Нериме и так крайне тяжело живётся. Сириус, конечно, не совсем понимал почему, – они ведь такие милые и талантливые! – но мама отказывалась разговаривать на эту тему, мол, сам когда-нибудь поймёт. Это когда-нибудь наступать почему-то не спешило.       — Когда мне плохо, мама говорит, чтобы я не плакал, — Сириус положил ей руку на спину, — потому что это расстраивает Творца, а потому и нервирует всех остальных. Поэтому лучше не надо.       Плечи перестали вздрагивать, и девочка снова показала своё лицо. Она плакала так сильно, что сейчас приходилось дышать через рот.       — Мама с папой тоже так говорят. Мама редко, а папа всегда, когда ругается. — Из глаз вновь выступили слезы. — Теперь ещё и ты, мальчик! Кем бы ни был этот Творец, он меня, должно быть, ненавидит, потому что я всегда плачу!       — Нет-нет, я не это имел в виду! — попытался исправить ситуацию Сириус, едва не начав разговаривать с самим собой. — Думай-думай… Точно!       Девочка затихла и с любопытством посмотрела на него, мол, чего же ты такого придумал?       — Как тебя зовут? — после длительного молчания он решил повторно перевести тему. — Меня вот Сириус. Я с мамой недавно сюда переехал. Из Остиана.       Правда и родился он тоже не там, но к чему сейчас эти уточнения?       — Остиана?       — Да. Он отсюда недалеко. Никогда не слышала?       — Слышала, но… — Девочка уставилась на свои руки, на которых осталась влага от слёз, а затем вытерла глаза, — но забыла. Папа говорит, это потому что я глупая.       Сириус насупился. Пусть и рос без отца, но он и представить себе не мог, что родители могут говорить своим детям такие вещи. Почему такое бывает, он при всём желании не понимал. Мама, даже когда у Сириуса что-то не получалось и казалось, будто всё в этом мире против него, всегда была рядом и говорила, что он молодец. Разве так не должно быть у всех?       — Это не так, ты не глупая. Так как тебя зовут?       Девочка несколько раз вдохнула ртом и выдохнула, а затем, шмыгнув носом, начала заикаться:       — Га… Гор… Гокх… — И снова замолчала, чтобы подышать. — Гоя. Полное я не запомнила.       — Собственное имя!?       Стыдливо спрятав глаза за длинной чёлкой, она кивнула.       — Должно быть, оно очень сложное и красивое.       Гоя сначала отрицательно покачала головой, а потом, кажется, передумала и наклонила её перёд.       — Да, это так! Оно очень красивое! Жалко, что не помню. А тебя как, кстати, зовут?       Сириус повторил: ему ведь не тяжело. Гоя произнесла его имя несколько раз по слогам, а затем заметно оживилась и впервые улыбнулась.       — Чудесное имя! Я постараюсь его запомнить! Сириус… А сколько тебе лет, Сириус!? Мне вот столько! Это семь!       — Ого, — удивился он, до того момента думая, что она старше, и показал шесть пальцев: — Это шесть. Мне недавно исполнилось.       Гоя засмеялась. Теперь на неё лице если и появится грусть, то очень и очень нескоро.       — А ты мне нравишься! Ты не как все эти дураки!       Слегка зарумянившись, Сириус вопросительно выгнув бровь.       — Ну дураки! Они просто меня прогоняют и смеются, потому что у меня такая кожа и уши другие, называют воришкой… А ты не такой! Ты хороший!       На лице возник ещё один слой теплого румянца.       — Спасибо, ты тоже хорошая, Гоя.       Она засунула руку в карман и достала оттуда помятую соломенную куколку с нарисованными углём глазами на пол-лица и ртом на шее (наверное, потому что для него не хватило места на самом лице). Платье куклы, кажется, было сделано из недостающего куска ткани на юбке у Гои.       — Смотри, что у меня есть! Её зовут Шиши! Хочешь тебе такую же сделаю!       Сириус с интересом посмотрел на игрушку и кивнул. Почему нет?       — Только мальчика можно?       — Нет! Я не умею мальчиков! Ты просто представляй, что она будет мальчиком, и всё!       — Хорошо, я постараюсь.       — Ты только хорошо старайся! Пойдём соломы поищем!       Гоя вскочила на ноги, засунула Шиши обратно в карман и начала ждать его. Но их планы прервал зов матери. Да и Сириус как раз был голоден.       — Ой, это тебя… — Тень упала на вновь опечалившееся лицо. — Ты, наверное, потом не выйдешь…       — Почему? Выйду! — Сириус оглянулся на дом, а затем подошёл к Гои и протянул руку. — А пошли вместе! Моя мама всегда очень вкусно готовит!       Гоя испуганно уставилась на него и захлопала всё ещё влажными ресницами.       — Но я же… Ушки и кожа…       — Ну и что? Идём. Уверен, она разрешит. — Не дожидаясь ответа, Сириус взял её за руку и выжидающе посмотрел в большие и белые, как жемчуг, глаза. В них появился блеск, но отнюдь не из-за слёз.       Гоя посмотрела куда-то назад, а затем взяла руку Сириуса покрепче и широко улыбнулась, не стесняясь прорехи в ряду верхних зубов – Сириус мог только понадеяться, что оттуда недавно выпал молочный.       — Идём!