16. Мама

- Ольга Кирилловна, вы как? - до меня доносится обеспокоенный голос Марины Леонидовны, а диван у моих ног прогибается под весом мужа. Предметы постепенно принимают более четкие очертания, я вижу, как Паша кидает на нее злобный взгляд и через секунду выдает: - Была бы хорошо, если бы вы ее не доводили своими проверками!       Я на несколько секунд зависаю, осмысливая сказанное Пашей. Ответ на мой немой вопрос приходит так внезапно, что я не успеваю остановить его и он слетает с языка раньше, чем я успеваю закрыть рот и тем самым подписываю себе приговор: - Паша, твоя мама ни в чем не виновата... - Ага, как же! - фыркает Рыков, а потом замолкает, переводя на меня удивленный взгляд - Что ты сейчас сказала? - Что твоя мама ни в чем не виновата, ни тогда, ни сейчас и ей очень тяжело       Как только я договорила то, что терзало меня изнутри, на меня обрушились две пары ошарашенных глаз, неотрывно наблюдавших, как я потянулась за стаканом с водой, чтобы смочить пересохшее горло. По их реакции я поняла, что попала в яблочко, нащупала эту самую запретную территорию у Паши в душе, сокрытую от любопытных глаз за семью печатями, а для Авериной это была больная точка. Поссориться с сыном, не видеть его долгое время и жить с такой тяжестью на сердце, чтобы потом так просто и до ужаса банально столкнуться на работе, где она опять в роли "злого полицейского" всколыхивает в Паше прошлые обиды и ненависть, которые обрушиваются на нее с новой силой. Я без понятия, что между ними произошло, мне это только предстоит узнать, но совершенно точно могу сказать, что ей очень жаль, ведь череда совершенно нелепых случайностей, следовавших одна за другой, привели к недопониманию, а потом и к огромной зияющей пропасти, становившейся больше с каждым днем. - Зачем ты ей все рассказала? Зачем опять влезла в мою жизнь? Кто тебя просил? - первым отмер Паша, тут же накидываясь на мать с вопросами, снова разгораясь лютой ненавистью изнутри - Я тебя... - Рыков, прекрати! - прикрикиваю на него я, заставляя замолчать, пока он не сказал непоправимую, ужасную вещь, но было уже поздно. Марине Леонидовне не нужно слышать эту фразу до конца, чтобы понять, что хотел сказать сын. По ее щекам бесконтрольно бегут слезы, которые она тщетно пытается вытереть тыльной стороной ладони, резко проходясь по коже, а Паша только закатывает глаза и поворачивает голову ко мне: - Что она тебе успела наговорить? - Я никому ничего не говорила, сын - тихо вставляет Марина Леонидовна и я вижу, как Пашу передергивает от обращения - Оля...? - Я просто...почувствовала... - неуверенно произношу я, решаясь идти до конца, ведь рано или поздно муж должен был обо всем узнать - Что ты сделала? Это как? - переспрашивает Паша, изогнув бровь в недоумении - Я... ну, как тебе объяснить... Просто почувствовала, что вы близко знакомы, а между вами какая-то черная кошка пробежала, и ты теперь ее ненавидишь, а ей очень больно это осознавать, потому что она не виновата - я, запинаясь после каждой фразы, наконец закончила свой сбивчивый рассказ, который не укладывался в голове ни у одного присутствующего здесь, даже у меня. Я до сих пор не понимаю, как я дошла до мысли о том, что Аверина - мать Паши, хотя на это не было ни одного намека, даже косвенного, кроме того, что я почувствовала от них, а потом этот самый спектр эмоций просто сложила. В моей голове это выглядело гораздо проще, но объяснения для неподготовленных умов получились слишком сюрреалистичными, нежели привычными, коими они являются для меня. - Паша, я думаю, нам всем неплохо было бы объясниться, но вам бы сначала решить свои недопонимания... - осторожно прервала тягучее молчание Марина Леонидовна. - Не указывай мне! - буркнул Рыков, вынимая телефон из кармана и что-то печатая. Закончив, он повернулся ко мне, помогая подняться с дивана - Собирайся, мы едем домой, я уже вызвал такси.       Марина Леонидовна почти сразу же покинула кабинет, растворяясь в темном коридоре, а Паша продолжал молчать, переваривая услышанное и увиденное. По всей видимости, он размышлял, адекватная ли я, но я сама комментировать свое признание пока не собиралась. Хотелось сделать это в спокойной домашней обстановке, где нас никто не будет отвлекать и я смогу без нервов рассказать Паше все с самого начала, с самого первого обморока, едва я очнулась после трехмесячной комы. А пока, никто из нас не проронил ни слова, по пути домой, только смотрели каждый в свое окно, разглядывая сменяющиеся картинки за окном.