Глава пятая: “Отторжение”

That's fine, 'cause nothing's

gonna scare us now

We're all in our dressing

gowns, mine's white

And stripey, yours is green and brown

“Cavetown - Devil Town”

Солнечный свет лениво полз по потертому татами, путаясь в пылинках. В небольшой квартирке на окраине Сайтамы пахло жареным кунжутом, сладким чаем и имбирными леденцами, которые Ризе купила у станции. Прошла ровно неделя с миссии на складе в Синдзюку. Цумики тихо напевала какую-то прилипчивую мелодию из рекламы, гремя посудой у раковины. Ризе сидела за низким столиком, подтянув колени к груди, и грела озябшие пальцы о пузатую керамическую кружку. Это было хрупкое спокойствие, крошечный островок нормальной жизни, ради которого она была готова терпеть любую боль. Ризе прекрасно помнила ледяной тон Сатору в день её переезда: «Ты не покидаешь территорию барьеров без моего приказа. Иначе я запру тебя там, где никто не достанет». Нарушение этого правила означало конец её жалкой, но всё же свободы. И всё же она рискнула. После миссии на складе в Синдзюку, когда тварь в её позвоночнике впервые так агрессивно заявила о своих правах на тело, липкий страх сойти с ума перевесил страх перед гневом брата. Если бы она сегодня не вырвалась за пределы техникума, не увидела бы Мегуми и Цумики – единственных людей, рядом с которыми она чувствовала себя человеком, а не сосудом для монстра, – она бы просто сломалась. К тому же, Ризе всё тщательно высчитала: линзы скрывают её проклятую энергию до уровня обычного человека, поэтому барьер Тенгена просто не должен распознать в ней мага и пропустит наружу как человека. Она наивно надеялась проскользнуть туда и обратно незамеченной, обманув систему. Чужой, колючий взгляд жег ей кожу. Мегуми сидел напротив, скрестив руки на груди, и мрачно, не мигая, смотрел на её ладони. Из-под рукавов объемного серого худи выглядывали свежие белые бинты. Ризе перебинтовала руки перед самым уходом из техникума, чтобы скрыть желтеющие гематомы и неровные, еще воспаленные бугры рубцов. Она знала: Сатору поверил её лжи. Неделю назад она проскользнула в свою комнату в общежитии, сославшись на жуткую усталость, и он, к её огромному облегчению, не стал настаивать на осмотре, купившись на беспечный тон. Но провести Мегуми было куда сложнее. Этот мальчишка замечал всё. Он недовольно цокнул языком, точно так же, как она и представляла себе тогда, в машине Иджичи. — Снова подставилась? — тихо, чтобы не услышала сестра, спросил он, кивнув на её руки. Его подозрительный, слишком взрослый для четырнадцатилетнего ребенка взгляд мгновенно швырнул Ризе на неделю назад. В ту ночь, когда мнимая безопасность стен общежития обернулась для неё персональным филиалом ада. Вспышка памяти ударила по оголенным нервам ледяным сквозняком. ...Холодный свет люминесцентной лампы в тесной ванной комнате резал глаза. Ризе сидела на полу, привалившись взмокшей от холодного пота спиной к кафелю, и тяжело, со свистом втягивала воздух сквозь плотно стиснутые зубы. Железистый запах собственной крови густо смешивался с едким, режущим обоняние духом антисептика, оседая прямо на языке. Паразитическая регенерация Обратной техники снова сыграла с ней злую шутку. Ткани на разорванных изнутри ладонях срослись слишком агрессивно, намертво сшивая порванные мышцы и кожу в туго стянутые узлы. Чтобы вернуть кистям хотя бы базовую подвижность, ей пришлось делать то, что она делала за всю жизнь всего пару раз: вскрывать ошибки собственной магии. Она до сих пор в деталях помнила, как предательски дрожали непослушные пальцы, когда она с нажимом вела скальпелем (который стащила у Сёко) по свежим, горячим шрамам, иссекая стянутую плоть. Как злобно шипела перекись водорода, заливая вскрытые кровоточащие рубцы. Как она сама, до крови прокусив нижнюю губу, чтобы не завыть в голос, накладывала тугую повязку, наживую стягивая края кожи медицинскими скобами. Только бы остановить кровотечение. Но страшнее физической боли был липкий ужас, который накрыл её чуть позже, когда измотанный болью организм всё-таки провалился в тяжелое забытье. Сон обрушился на нее, как сброшенная бетонная плита. Никаких картинок, только вязкая, как смола темнота. И запах. Приторно-сладкий, до тошноты резкий запах гниющих цветов, от которого сводило челюсти, смешанный с густым зловонием свежепролитой крови. Она не видела себя в этой пустоте, но отчетливо чувствовала, как по её маленьким, еще совсем детским рукам стекает что-то обжигающе горячее. В ушах стоял мерзкий хруст ломающихся костей. А затем сквозь белый шум прорезался голос. Мужской, сорванный на истеричный визг, эхом отражающийся от невидимых каменных стен: — Ритуал нарушен! Сосуд отторгает... Боги, она отторгает его! В следующее мгновение темнота раскололась, и её взгляд упал в ноги. Прямо на каменном полу кровью был начертан массивный синтоистский талисман. Древний священный символ, призванный даровать защиту от злых духов, сейчас был извращен до неузнаваемости, крича об осквернении. Края печати были очерчены небрежно, лихорадочно, а в самом центре пульсировали искаженные иероглифы. Чья это была кровь? Её собственная? Или того, кто кричал? — Ризе? Голос Мегуми грубо выдернул её из липкой паутины воспоминаний обратно в реальность. Мальчишка слегка нахмурился, заметив, как неестественно она побледнела и как костяшки её забинтованных пальцев, до хруста сжали кружку. Она судорожно моргнула, сбрасывая оцепенение, сфокусировала взгляд на его вечно растрепанных волосах и заставила себя расслабленно улыбнуться. — Всё нормально, Мегу, — она показательно, с легкой небрежностью покрутила кистью в воздухе, мастерски игнорируя острую вспышку тянущей боли под бинтами. — Просто неудачно упала на утренней тренировке с Маки. А она у нас очень суровая. Фушигуро прищурил свои пронзительные темно-синие глаза, явно не поверив ни единому её слову, но допрашивать не стал. Только одарил долгим и осуждающим взглядом. Цумики же, наконец, выключила воду в раковине, вытерла руки о кухонное полотенце и с мягкой, обезоруживающей улыбкой поставила перед Ризе тарелку с аккуратно нарезанными яблоками. — Ешь давай, а то ты совсем бледная сегодня. Учеба в этом вашем техникуме, наверное, все соки выжимает? Ризе кивнула, с искренней благодарностью принимая эту заботу. — Ага. Задают много, — она легкомысленно пожала плечами, поспешно пряча забинтованные руки в глубокие карманы объемного худи. — Сплошная скучная теория проклятий, от которой спать хочется. Мегуми только скептически фыркнул, забрасывая в рот яблочную дольку, но благоразумно промолчал. Остаток дня прошел в почти семейной рутине, лечившей её истерзанную душу лучше любой Обратной техники. Они смотрели какую-то глупую комедию по телевизору, Ризе помогала Цумики с запутанным домашним заданием по математике, а Мегуми, изо всех сил делая вид, что ему совершенно не интересно общество старших, крутился рядом, изредка вставляя едкие комментарии по поводу ошибок в учебнике. Но время, отведенное на эту крошечную передышку, неумолимо таяло. Когда за окном сгустились сизые сумерки и зажглись первые уличные фонари, Ризе пришлось попрощаться. Выходя из светлого подъезда в душную темноту вечера, она физически ощутила, как на опущенные плечи снова ложится привычная, невидимая тяжесть магического мира. Токио встречал её холодным неоном и гулом машин. Поезд выплюнул её на безлюдной станции у подножия гор. Дорога до Техникума занимала время. Ризе шла по извилистой тропинке сквозь густой лес, когда в кармане куртки коротко завибрировал телефон. На заблокированном экране высветилось сообщение от Сатору: «Буду в техникуме через пару часов, зайду проверить твои царапины, так что не вздумай спать!» Ризе устало выдохнула, ещё секунду смотря на сообщение с кучей смайликов в конце, прежде чем спрятать телефон обратно. Она не могла злиться на него за его порой пугающую гиперопеку и извечную параноидальность. Она любила брата до боли в ребрах, до слепой преданности. Сатору заменил ей весь мир. Он был её щитом, её наставником, её семьей. Но каждый раз, когда он замечал на её теле последствия использования техники, в его бездонных голубых глазах – всегда таких ярких и насмешливых, – проступала вина. И вновь эту вину она видеть не хотела. Она желала видеть правду. Преодолев бесконечные каменные ступени, ведущие к территории Техникума, Ризе не пошла в сторону студенческого общежития. Вместо этого она свернула к цокольному этажу главного административного корпуса. Там, глубоко под землей, за барьерами и тяжелыми дубовыми дверями, находился архив. Не тот, в котором она встретила Наоми, другой. Который эта самая второкурсница упоминула. Обычно первокурсникам туда вход был заказан, но статус «сестры Годжо Сатору» обладал внушительным весом. Дежурный смотритель – седой, сгорбленный мужчина, – при виде неё напрягся. Он прекрасно знал, чья кровь течет в её венах, и понимал: попытаешься остановить эту девчонку, и завтра сюда придет улыбающийся Сильнейший маг современности, от одного присутствия которого трещит бетон. Смотритель лишь мельком глянул на неё поверх очков и, не задавая ни единого вопроса, молча кивнул на ряды бесконечных стеллажей. Ризе прошла мимо секций с современными отчетами о зачистках, углубляясь в самые старые ряды. Туда, где хранились записи о древних кланах, запрещенных техниках и инцидентах, которые Старейшины предпочли бы стереть из истории. Её пульс глухо отдавался в ушах. Она не знала, что именно ищет. У неё были лишь обрывки: слова из кошмаров, специфичный запах, преследующий её всюду и окровавленный обрывок талисмана с выцветшими иероглифами (увиденного в кошмаре), который она ещё утром перерисовала по памяти на поля своей тетради. Ризе опустилась на корточки перед самой нижней полкой секции «Инциденты: Незарегистрированные ритуалы». Пальцы в свежих бинтах слегка дрожали, когда она начала осторожно, едва касаясь, перебирать корешки старых, пожелтевших папок, сдувая с них серую пыль. «Сосуд отторгает...», — истеричный голос из кошмара снова зазвенел в голове. Она вытащила наугад пухлую папку с потертыми углами, датированную одиннадцатилетней давностью – примерно тем временем, когда она была совсем ребенком. Раскрыв её на полу в тусклом свете архивной лампы, Ризе начала быстро пробегать глазами по сухим строкам отчетов. Большинство из них были грубо закрашены черным маркером цензуры, но одно слово, написанное от руки на полях пожелтевшего рапорта, заставило её сердце пропустить удар. Там, рядом с криво прикрепленной чёрно-белой фотографией разрушенного синтоистского алтаря, выцветающими чернилами было выведено: «Эпицентр аномалии. Специфический остаточный фон: высокая концентрация проклятой энергии. Ритуал прерван. Выживших не обнаружено. Клан Годжо, кроме находившихся вне поместья –истреблен». Ризе впилась взглядом в последние строки, чувствуя, как по спине расползается липкий холод. Конечно, она знала, что её семьи больше нет. Знала, что одна ночь унесла жизни практически всех обитателей их ветви клана. Детская психика милосердно заблокировала детали этого злосчастного дня, оставив в памяти лишь обрывки: пустые, залитые лунным светом коридоры поместья, лужи черной крови на татами и звенящую тишину, из которой её в итоге вытащил Сатору. Едкий запах старой бумаги смешался в её памяти с другим, едва уловимым ароматом – тонким шлейфом цветочных духов. Мама. Лицо Азумы в её воспоминаниях всегда было размытым, словно акварель под проливным дождём. Ризе помнила лишь тоскливое, сосущее чувство в детской груди и отчаянное желание прижаться к её коленям. Но Азума никогда не смотрела на дочь так, как смотрела на Сатору. В её покрасневших, измученных глазах плескался лишь липкий страх. «Девятое апреля», — всплыл в голове Ризе сорванный материнский шёпот из далёкого прошлого. — «Моё проклятие. Чрево дьявола». Ризе тогда не понимала, что дело не в ней самой, а в комбинации цифр и древних законах клана. Она просто искренне любила эту сломленную женщину и изо всех сил старалась быть «хорошей» и незаметной, чтобы мама наконец-то перестала плакать и улыбнулась ей. Ризе помотала головой, фокусируясь на отчете. Глаза зацепились за выделенную красным маркером фразу. «Выживших не обнаружено». Её перебинтованные пальцы дрогнули, едва не помяв хрупкую бумагу. Но она же жива. Она сидит здесь, дышит пыльным воздухом архива. А значит, этот рапорт – официальная версия для верхушки магического мира. Идеально скроенная ложь. Сатору не просто спас её. Он солгал Старейшинам о том, кем она является на самом деле. Он выдал её за обычного ребенка клана, скрыв, что она – выжившая катастрофа из эпицентра проклятой аномалии. В груди вдруг стало невыносимо тесно. Одиннадцать лет назад Сатору, только-только принявший на себя колоссальный груз главы клана, пошел против высшего руководства. Он подчистил следы незаконного ритуала, подкупил или запугал Наблюдателей и вырвал её из лап неминуемой казни, спрятав за своей спиной. Сатору винил себя не просто за то, что она страдает от своей техники. Он винил себя за то, что в ту ночь опоздал. За то, что не успел спасти её от участи стать монстром. Ризе медленно прикрыла глаза, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Аккуратно, стараясь не оставить следов, она закрыла папку и задвинула её обратно в темную нишу стеллажа. Информации было катастрофически мало, но теперь она точно знала: то, что спит внутри неё, проснулось ровно одиннадцать лет назад. И Сатору знает об этом больше, чем говорит. Она тяжело поднялась, отряхнула юбку и зашагала в самую темную, почти забытую часть архива. Туда, где влажный запах плесени смешивался с ароматом рассохшейся кожи и старых чернил. Над ее головой зловеще нависли массивные стеллажи секции «Лингвистика, архаичные печати и история колдовства». Здесь хранились не отчеты, а сами корни шаманского искусства: тяжелые фолианты по эпохе Хэйан, словари вымерших диалектов и труды по забытым практикам онмёдоэто традиционная японская система гаданий, астрологии и магии, основанная на китайской философии У-син (пять элементов) и концепции Инь-Ян. Ризе нахмурилась, вспоминая кандзи из её страшного сна и вытащила из глубокого кармана худи небольшой блокнотик с ручкой, который заранее взяла с собой. Она стянула с ближайшей полки увесистый том «Этимологии древнеяпонских проклятий». Её спрятанные под бинтами пальцы неуклюже, но бережно легли на хрупкие страницы. Она принялась методично сканировать взглядом столбцы текста, выискивая архаичные формы написания кандзи, витиеватые руны и устаревшие термины. Девушка с маниакальным упорством погружалась в вязкую пучину мертвых языков, сверяя каждую изломанную черточку из своего сна с многовековыми символами, отчаянно желая заставить этот мертвый кусок талисмана заговорить. *** Путь до общежития прошел как в густом тумане. Острый ночной ветер, спускающийся с гор, забирался под одежду и холодил разгоряченное лицо, помогая немного собрать разбегающиеся мысли. Все в её голове крутилось вокруг таинственного ритуала, ночных кошмаров и записанных в блокнот заметок. Подойдя к своей двери, Ризе замерла. В коридоре, привалившись плечом к стене и скрестив длинные ноги, стоял Сатору. На нем была привычная темная форма, белая повязка скрывала глаза, а в руках он непринужденно крутил крафтовый бумажный пакет с логотипом её любимой кондитерской в Гиндзе. — Ну наконец-то, — он расплылся в широкой улыбке, услышав её шаги. — Я уж думал, тебя там первокурсники в рабство взяли. Данго с матчей скоро превратятся в ледышки, а это, между прочим, преступление против десертов. Услышав этот родной тон, Ризе почувствовала, как ледяной панцирь, сковавший её в архиве, дает трещину. Тугой узел напряжения в животе мгновенно распустился. Вся мрачность раскрытых тайн отступила перед его светом. Она инстинктивно глубже спрятала перебинтованные руки в объемные карманы худи, сжимая кулаки так, чтобы бинты не сползли, и искренне, тепло улыбнулась ему в ответ. — Прости, — она подошла ближе, чувствуя знакомый запах дорогого мужского парфюма и сладостей. — За общежитием созвонилась Цумики, помогала ей с математикой. Время совсем из головы вылетело. — О, так ты разговаривала с Фушигуро? — Сатору чуть наклонил голову, и, хотя его глаза были скрыты, Ризе спинным мозгом почувствовала, как его внимание Сильнейшего скользнуло по её лицу, оценивая состояние. — Как там наш колючий ежик? Всё еще хмурится так, будто планирует захватить мир и поработить человечество? — Еще как. Говорит, что мы все непроходимые идиоты, — хмыкнула Ризе, походя вплотную к двери. Она неловко переступила с ноги на ногу, не решаясь вытащить изуродованные кисти из карманов, чтобы достать ключи. Сатору, словно прочитав её мысли, лишь тихо усмехнулся. Он по-хозяйски потянулся к замку – дверь, как оказалось, он уже давно открыл своей техникой, – и толкнул створку. Он бесцеремонно прошел внутрь первым, опустил шуршащий пакет на низкий столик и плюхнулся на край её разобранной кровати, вальяжно закинув руки за голову. — Ну-ка, иди сюда. Показывай, что там у тебя за царапины с миссии, — будничным тоном бросил он, глядя в потолок. — А то Сёко жаловалась, что к ней в морг сегодня никто не заходил, скучно ей, видите ли. Порадуем нашего доктора? Сердце Ризе сделало болезненный кульбит, ударившись о ребра. Но она заставила себя расслабленно рассмеяться, повернувшись к нему спиной, чтобы медленно, стараясь не тревожить свежие раны, стянуть кроссовки. — Годжо, ты параноик. Во время задания Маки перепутала меня с проклятием, и просто отбила мне запястья древком нагинаты, там пара синяков и всё. Я уже намазала их мазью, ничего страшного. — голос Ризе звучал обманчиво ровно, пока она отворачивалась, глубже пряча искалеченные руки в рукава своего худи. — Не потащусь я к Сёко из-за такой ерунды посреди ночи, она же меня просто на смех поднимет. Она заставила себя поднять взгляд на брата, задерживая дыхание. Сатору молчал. Внезапно повисшая в комнате тишина оказалась такой плотной, что в ней вязли звуки стрекочущих за открытым окном цикад. Воздух вокруг них неуловимо потяжелел, наэлектризовался, выдавая колоссальное напряжение. Ризе не отрываясь смотрела на плотные белые бинты, служившие ему повязкой – туда, где скрывались его нечеловеческие глаза. Улыбка, до этого игравшая на губах Сатору, медленно и неотвратимо сползла. Он чуть опустил подбородок. В этот короткий, застывший миг из него разом выветрилась вся привычная беспечная дурашливость, оставив после себя только неподъемную мощь главы древнего клана – Сильнейшего мага современности. И под этой мощью скрывалась такая тяжелая забота, что у Ризе перехватило дыхание. — Точно? — его голос стал на октаву тише. Из него исчезли звонкие интонации, уступив место низким ноткам, от которых по спине бежали мурашки. — Точно, — твердо кивнула она, героически не отводя взгляда. Врать Шести Глазам было равносильно прыжку в бездну. И девушка поспешила сменить тему. — Давай лучше есть данго, пока они правда не испортились от этой жары. Я жутко голодная. Тишина растянулась еще на несколько бесконечных, мучительных секунд. Ризе почти физически слышала, как со скрежетом проворачиваются невидимые шестерни в голове Сатору. Он делал выбор. Сатору шумно, рвано выдохнул, словно вынырнул из-под воды. Невыносимое давление в комнате мгновенно рассеялось. Напряжение в его широких плечах спало, он откинулся назад, и на губы вернулась привычная, чуть кривоватая полуулыбка. Он принял правила игры. — Ладно. Верю на слово, — легкомысленно протянул он. — Но если наша дорогая Маки будет жестить – только скажи. Я заставлю её бегать кросс вокруг техникума на одних руках, пока она не протрезвеет от своей боевой ярости. Ризе с облегчением, граничащим с истерикой, коротко рассмеялась и уселась рядом с ним на край кровати. Осторожно, самыми кончиками непослушных пальцев, стараясь не обнажить слои окровавленной марли, она вытянула из бумажного пакета липкую деревянную шпажку со сладостями. Ложь давалась невыносимо тяжело, высасывая последние крохи моральных сил. Но пока Сатору беззаботно болтал о какой-то ерунде, с аппетитом поедая десерт, она точно знала: эта ложь того стоила. Правда, есть было физически больно. Каждое, даже самое микроскопическое движение кисти – простое удержание легкой бамбуковой палочки – отзывалось острым, простреливающим жжением там, где металлические скобы безжалостно впивались в воспаленную плоть. Ризе старалась жевать медленно, судорожно пряча мелкую дрожь в пальцах за спасительными рукавами худи. Сладкая, тягучая паста из бобов адзуки и терпкий сироп матча таяли на языке, но из-за чудовищного стресса и фантомного привкуса крови во рту их вкус казался ей абсолютно картонным. Сатору же, казалось, совершенно ничего не замечал. Или делал вид, что не замечает с театральным мастерством. Он активно жестикулировал и увлеченно рассказывал о том, как второкурсники умудрились сломать старый автомат с газировкой на заднем дворе, пытаясь выбить застрявшую банку колы проклятой энергией, и как потом неумело делали вид, что это происки злых духов. Его глубокий голос, теплая тяжесть его тела совсем рядом на матрасе, непринужденный разговор – всё это создавало иллюзорный, уютный кокон безопасности, в котором Ризе сейчас отчаянно нуждалась. Она слушала его, слабо кивала, вставляла едкие комментарии в нужных местах и улыбалась. Улыбалась так искренне и расслабленно, как только могла, про себя истошно молясь всем богам, чтобы ни одна свежая капля багровой крови не просочилась сквозь бинты на светлую ткань худи. — Ладно, — Сатору наконец звонко хлопнул себя по коленям, поднимаясь с кровати. Пружины матраса тихо скрипнули, освобождаясь от его веса. — Засиделся я тут с тобой. Мне ещё нужно занести пару жутко важных и жутко скучных бумажек Яге, пока он не превратил меня в одну из своих уродливых шерстяных кукол за опоздание. Он смял пустой бумажный пакет в плотный комок и метким броском, даже не глядя, отправил его точно в мусорную корзину в углу комнаты. Затем повернулся к сестре. На долю секунды он замер. В полутьме комнаты, освещенной лишь мягким, желтым светом настольной лампы, его фигура казалась неправдоподобно огромной, подавляющей. Он стоял у самой двери, засунув руки в карманы свободных темных брюк, и молча смотрел на неё сверху вниз. Ризе затаила дыхание. Сердце пропустило удар. Ей на секунду показалось, что прямо сейчас он всё-таки не выдержит. Что маска беспечного дурака-учителя с треском расколется на куски, и он скажет то, что навсегда разрушит их хрупкий карточный домик. Но Сатору лишь наклонился и мягко, почти невесомо потрепал её по макушке, бережно зарываясь длинными, чуть прохладными пальцами в её белоснежные волосы. Он не коснулся её рук. Ни единым жестом. — Отдыхай, Ризе. И... — он на короткое мгновение запнулся. Его голос вдруг неуловимо дрогнул, потеряв свою привычную звонкость и насмешливость. В этих словах прорвалась такая болезненная тоска, что Ризе захотелось зажать уши. — Все же сходи к Сёко утром. Ризе судорожно сглотнула тугой, колючий комок в горле и кротко кивнула, не поднимая глаз. — Спокойной ночи, сенсей. Дверь за ним тихо, с металлическим лязгом щелкнула. Как только звук его тяжелых, удаляющихся по пустому коридору шагов окончательно стих вдали, Ризе словно выключили из сети. Искусственная улыбка слетела с лица, и она бессильно рухнула на спину, сворачиваясь в дрожащий комок и прижимая кровоточащие, пульсирующие болью руки к груди. Маска беспечности, намертво приросшая к лицу за этот час, дала трещину и осыпалась сухим серым пеплом. Плечи безвольно опустились. Она судорожно выдохнула, инстинктивно прижимая горящие от боли руки к животу, и медленно, по стеночке сползла с кровати на пол, прислонившись влажной спиной к прохладной деревянной раме. В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь мерным, дребезжащим гудением старого маленького холодильника в углу. Ризе откинула голову назад, до боли зажмурив глаза. Агония, которую она титаническим усилием воли загоняла на самые задворки сознания всё это время, вырвалась на свободу. Она нахлынула с новой, удвоенной яростью, пульсируя в воспаленных тканях в такт бешеному сердцебиению. Дрожащими, скованными металлом пальцами она стянула с себя кофту, с отвращением бросив её на пол. Белоснежные бинты на кистях, которые она так тщательно и туго наматывала уже пошли безобразными, желто-бурыми пятнами сукровицы. Ей предстояло снова снять их, снова смотреть на изуродованную кожу. Снова, в который раз за день, осознавать, что внутри неё заперт кровожадный монстр из прошлого – тварь, ради сокрытия которой Сатору Годжо пошел на государственную измену.

***

Холодный ночной воздух пустых, продуваемых сквозняками коридоров Токийского техникума не приносил ни малейшего облегчения. Дверь за спиной негромко щелкнула, наглухо отрезая его от комнаты Ризе. В ту же секунду дежурная полуулыбка исчезла с лица Сатору, словно её грубо стерли грязной тряпкой. Плечи, которые он нарочито расслабленно держал опущенными, мгновенно окаменели, наливаясь тяжестью. Он сунул руки глубоко в карманы форменных брюк, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, и медленно, со свистом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Пространство в пустом общежитии показалось вдруг невыносимо спертым, словно из воздуха разом выкачали весь кислород. Шесть Глаз невозможно было просто выключить по щелчку пальцев. Плотные белые бинты фильтровали свет, снижая нагрузку на мозг, но не могли скрыть суть вещей. Даже сейчас, сквозь глухую деревянную панель двери и плотную ткань её одежды, он видел всё с кристальной ясностью. Он видел рваный, хаотично пульсирующий контур проклятой энергии, который отчаянно, как слепой котенок, пытался залатать её изодранные мышечные волокна. Видел мертвый металлический блеск хирургических скоб, грубо стягивающих воспаленную плоть под слоями марли. Её ложь была такой же неуклюжей и жалкой, как и эти кривые медицинские швы. Но то, с каким фанатичным, самоубийственным упрямством она защищала свою тайну, заставило его отступить и подыграть. Сатору тяжело откинул голову назад, глухо ударившись затылком о холодную бетонную стену. Он мог бы ворваться обратно. Мог бы одним движением сорвать с неё эти чёртовы бинты, закинуть на плечо и отнести к Сёко. Он мог бы запереть её в четырех стенах, намертво окружить своей Бесконечностью так, чтобы ни одно живое существо, ни одна тварь в этом мире больше не смела оставить на ней ни единой царапины. Он был Сильнейшим. Ему было подвластно само пространство, он мог искривлять реальность силой мысли. Но он был абсолютно бессилен защитить её от самой себя. От того, что пожирало её изнутри. Годжо отлепился от стены и медленно зашагал по тускло освещенному коридору, остановившись лишь у открытого настежь окна. Он вгляделся в чернильную, непроглядную темноту горного леса, окружающего техникум. Под бинтами невыносимо жгло перенапряженные глаза. Эта обоюдная, спасительная ложь… Он уже проходил через этот ад. В памяти, не спросив разрешения, болезненным всполохом всплыло другое лицо. Узкие темные глаза, аккуратно собранные в пучок волосы и точно такая же, до скрежета в зубах фальшивая, пустая улыбка. «Всё в порядке, Сатору. Просто немного устал.» Гето тоже лгал ему. Улыбался, уверял, что всё под контролем, ел с ним холодную лапшу на ступенях техникума, обсуждал детали миссий, а ночами в одиночестве давился проклятиями, вкус которых напоминал грязную тряпку, которой вытирали блевотину. Сугуру медленно, методично гнил изнутри от собственного морального компаса и всепоглощающего одиночества. А Сатору, ослепленный собственной новообретенной божественностью и абсолютной силой, предпочитал верить в его удобное «всё в порядке». Он заметил тонкую трещину в их отношениях только тогда, когда она с оглушительным треском превратилась в бездонную пропасть, навсегда поглотившую их обоих. И вот теперь проклятая история замыкала круг. В нескольких десятках метров позади него сидела девчонка, которая по воле жестокой случайности стала обладательницей силы древней мерзости. Девчонка, чье выживание одиннадцать лет назад стоило ему сделки с собственной совестью, грязных, многоходовых манипуляций со Старейшинами и тотальной фальсификации отчетов. Он лично выжег любую информацию о том сорванном ритуале, запугал каждого, кто мог проболтаться, чтобы никто из верхушки магов больше не смел смотреть на неё как на угрозу, подлежащую немедленному устранению. «Ты Сильнейший, потому что ты Сатору Годжо? Или ты Сатору Годжо, потому что ты Сильнейший?» Голос Сугуру призраком прошелестел в пустом коридоре, смешавшись с монотонным шумом ночного ветра в кронах деревьев. Сатору до ноющей боли стиснул челюсти. Тогда он непозволительно расслабился. Упустил момент. Он позволил Сугуру возвести эту непроницаемую стену из спасительной лжи, наивно полагая, что дает лучшему другу необходимое пространство. И эта ошибка стоила ему всего. Теперь Ризе упрямо шла по тому же, залитому кровью пути. Она по кирпичику выстраивала вокруг себя глухую крепость из самопожертвования и скрытности, свято веря, что так будет лучше для всех. Веря, что таким изощренным образом защищает его, Сатору, спокойствие. На дне желудка тяжело ворочалась приторная сладость недавно съеденного данго, смешиваясь с едким, разъедающим раздражением на собственное бессилие. Но Сатору больше не был тем слепым, высокомерным подростком из прошлого. Если он сейчас вернется в ту комнату, сорвет с неё бинты и безжалостно ткнет носом в её же ложь – он одним ударом уничтожит последний, хрупкий рубеж её гордости. Ризе – не Сугуру. Она не сорвется в кровавое безумие, вырезая слабых не-магов целыми деревнями. Она окончательно замкнется, погаснет изнутри, превратившись в удобную, покорную куклу, безвольно ожидающую казни от рук верхушки. Её ложь была её единственным способом контролировать хотя бы крошечную часть своей изуродованной, не принадлежащей ей жизни. И Сатору Годжо, стиснув зубы, принимал эти извращенные правила игры. Вся эта её сегодняшняя «тайная» вылазка в Сайтаму была лишь жалкой попыткой обмануть саму себя. Заставить себя поверить в наличие выбора. Как будто от Шести Глаз можно было скрыться. Как будто тысячелетние барьеры мастера Тенгена не фиксировали каждый её вдох. Сатору поминутно знал, во сколько она покинула территорию техникума. Знал, что она поехала к детям Фушигуро, и отслеживал её нестабильную проклятую энергию на другом конце города – с помощью подкупленных наблюдателей, – каждую чертову секунду. Он знал даже о том, что перед возвращением в свою комнату она зачем-то спускалась в закрытый нижний архив, куда второкурсница Наоми услужливо приоткрыла дверь. Он сам всё это срежиссировал. Сатору подарил ей эту безопасную, контролируемую иллюзию свободы. Он намеренно позволил ей нарушить правила и выйти за периметр, но при этом его невидимая, удушающая сеть контроля ни на секунду не ослабла. Вокруг многоквартирного дома Фушигуро весь вечер дежурили его люди из числа доверенных магов, а маршрут Ризе до архива был зачищен от малейших угроз. Он будет делать вид, что слеп. Будет и дальше безупречно играть роль беспечного идиота-сенсея, скармливать ей приторные сладости и отпускать дурацкие шутки. Он в одиночку перекроит всё расписание миссий техникума, подставит под смертельный удар кого угодно из консервативной верхушки магов, но не позволит ей снова загонять себя. На этот раз он не отведет взгляд ни на мгновение. Он будет контролировать каждый её шаг, каждую выданную ей миссию, каждую тень, неосторожно падающую в её сторону. Даже если она об этом никогда не попросит. Сатору отвернулся от распахнутого окна. Холодный ветер в последний раз трепнул его белые волосы. Годжо бесшумно зашагал по темному коридору к выходу из общежития. В этот раз он не имеет права опоздать.