5

Макар проснулся среди ночи оттого, что испытывал эйфорию. Его всего охватила сладкая судорога, затем разум ослепила яркая вспышка оргазма. Он кончил, ахнул, широко раскрыв рот, и тут же закрыл его руками. Он таращился в потолок, чувствуя, как липкое семя остывает, оставаясь на пододеяльнике. Макар спал, как всегда, без одежды и пожалел об этом — слишком давно не было подобных случаев, когда он просыпался с неприятным сюрпризом после ночной поллюции. Макар резко отбросил одеяло, загреб его в охапку и, закусив губу, поплелся среди ночи в ванную комнату. Его все еще потряхивало от полученного оргазма и возмущения — тело буквально предавало его. Снова. Бабушка спала, пока он копошился в ванной, стаскивая пододеяльник. Сегодня он ночевал у нее, но ему казалось, что он снова дома и мама вот-вот начнет на него кричать. Подобная сцена случилась, когда ему было двенадцать — он до сих пор не мог забыть ее гневливые крики и бешеные глаза, и ненавидел ее за то, как она тыкала ему в лицо испорченной вещью. Застирывая пододеяльник, он вспомнил что, а точнее кто, снился ему ночью, вздохнул и ударил в стену кулаком. Пережитый день отразился бурей во сне. Этот день был лучшим: его блины — ее кофе, светлая кухня и шутки. Она рассуждала о жизни так, будто прожила целую вечность. Он хотел знать, какой у нее бэкграунд, но не решался задать личных вопросов. Она водила крохотную малолитражку серебристого цвета. Кажется, марки «Ниссан». По пути домой он смотрел на ее колени в голубых джинсах. Он понял, что никогда не купит себе красные конверсы — лучше всего они смотрятся только на ней. Но поразила его, конечно, за весь день сцена на кухне и воспоминание о чертовой тонкой бретельке, которая соскользнула с плеча Ами. Именно это — ее гладкое острое плечо и лопатка — все еще стояли у него перед глазами. Макар моментально возбудился. Он надеялся, что ему удалось это скрыть, а может быть, Ами сделала вид, что ничего не заметила? Она в принципе ходила без бюстгальтера, и он мог сотни раз разглядеть ее грудь, но отчего-то ему запомнилось только ее плечо, когда она стояла спиной к нему и споласкивала кружки. Все это было как-то неправильно. Она старше. Она вообще не похожа на типичную девчонку, которые окружали его, и именно на ней неисправный механизм в его сердечке дал сбой. Его руки стыли от холодной воды, пока Макар, закрыв глаза, представлял, как целует ее плечо, поднимается выше — к ее шее, убирает светлые растрепанные волосы и касается губами мочки ее уха. Его затрясло, он вздохнул, почувствовав новый спазм в паху, и разозлился на себя еще больше.

***

Когда Макар проснулся утром, ему показалось, что ночной сцены вообще не было, да и вовсе он в нее не влюбился — быть такого не могло! Она просто единственный человек, которого он хотел видеть и с которым хотел разговаривать целую вечность — всего-то… Макар закрыл руками лицо, он улыбался, и из груди его вырывался смех. Ну надо же как ему с этим не повезло. Она водила машину, сквернословила и курила, но заботилась о бездомных животных, посты с которыми постоянно выкладывали в Клубе добрых дел, — больше он не знал о ней ничего. Его мысли заметались по черепушке: он решил, что обязан найти ее контакты — он обязан узнать о ней все. Может быть, тогда проклятое наваждение спадет? Но каким же приятным и сладким было это чувство — ждать новой встречи с бариста в кофейне «Гудвин». Однако Макар умышленно избегал ее несколько дней после того случая с Антошкой. Ему было стыдно. На репетиции в театральный кружок он ходил как обреченный, ведь там была Катя, но в один день все изменилось… Катя всегда обожала косплей, а Макар в свое время обожал ее. Ему было пятнадцать, она была старше на год и шесть дней. Казалось, все должно было сложиться как в любом школьном романе, если бы они оба не запутались в том, что им нужно. Сегодня, после очередной репетиции она остановила его в коридоре, и впервые они нормально поговорили с тех пор. Он понял, что окончательно во всем запутался, а распутать клубок его мыслей мог лишь один человек. И вот Макар снова стоял здесь — перед вывеской «Гудвин». Бариста с бейджиком «Исаева» была на месте, красные конверсы тоже были при ней. Она подняла голову, заметила его и усмехнулась. Так усмехаются другу, которого рады видеть. Он растерялся, он задохнулся и отвернулся. Она почуяла его боль и подошла ближе. — Эй, Бэмби, что у тебя на этот раз случилось? — с насмешкой спросила она. У нее были серо-зеленые глаза. — Можно с тобой поговорить? — спросил он мертвым голосом. Она перестала улыбаться, нахмурилась, затем оглянулась и вздохнула. Этот вздох говорил: ты отвлекаешь меня от работы, приятель. — Пожалуйста, — попросил он тише. Она кивнула, глядя на барную стойку: — Подождешь пару минут? Она попросила коллегу ее подменить, надела зеленую куртку с капюшоном в перьях и вышла вместе с ним за дверь. Макар хотел извиниться за то, что отвлекает ее по пустякам, но не мог вымолвить и слова. Они двинулись в сторону парка молча: руки в карманах, взгляд под ноги. По реке возле каменной набережной плавали утки. Она вела его в конкретное место и остановилась возле скамьи напротив реки, которая покрывалась рябью, будто мурашками. После минуты молчания Макар все объяснил Исаевой про свою бывшую и тот разговор, который случился между ними сегодня. Он сделал вывод: — Мне показалось, что она искренне переживает из-за того, что у нас тогда не сложились отношения. Сказала, что это была ее вина и дело в общем-то не во мне… — он вздохнул. — Мы были хорошими друзьями, пока не начали встречаться, и она предложила вернуть эту дружбу. Исаева кивнула, непроницаемо глядя на реку: — Видишь. Выходит, ты зря себя накручивал по поводу своей маскулинности. Тебя готовы принять и таким. У вас все получится. — Думаешь, между нами могут снова завязаться отношения? — Разве нет? Обычно все так и происходит: дети взрослеют, делают работу над ошибками и пытаются снова. Судя по твоему рассказу, вы были на одной волне. Она дизайнер, ты актер — оба творческие. — Исаева пожала плечами: — В любом случае попробовать стоит. Макара это кольнуло — он надеялся, что Исаева его приревнует. Он объяснил еще кое-что: — Катя придумывала костюмы, и, бывало, я помогал ей в роли модели. Как-то раз мы отправились на фестиваль в парных юбках — на мне была такая кожаная свободная юбка с цепями до пола, знаешь, типа как у рокера или гота. Она говорила, что мне идут такие вещи. Честно говоря, мне это нравилось тоже. Я признался ей, что в детстве дурачился и надевал мамины платья. Наверное, после этого она начала подозревать меня в том, что я гей и недостаточно мужественный. — Боже, когда люди уже перестанут заморачиваться по поводу одежды? — Исаева закатила глаза. Макар усмехнулся. — Мне действительна нравятся такие вещи, просто я не хотел признаваться в этом ни себе, ни ей, и тоже наделал глупостей. — Теперь у тебя есть шанс все исправить. Могу тебя с этим поздравить — такое выпадает не каждому. Она смотрела на него с тоской в глазах. Сердце Макара екнуло, он знал, что если снова сойдется с Катей, то все будет правильно, все будет как надо, но… — Не думаю, что у нас с ней что-то получится, — сказал он, помотав головой, затем посмотрел в глаза Исаевой и честно признал: — Мне нравится кое-кто другой. Она, конечно, поняла, кого он имел в виду, и обреченно вздохнула. — А ты уверен, что… Слушай, с этой твоей Катей, с вашей дружбой могут открыться отличные перспективы, и лучше, наверное, не размениваться таким шансом на ерунду, понимаешь? — Хочешь сказать, что мне нужно просто забить на чувства, которые появились к другому человеку? — Ну, смотри — они ведь появились совсем недавно и, по сути, чувств этих — их же еще нет. Это просто мысли — не больше. В конце концов, от «нравится» до «люблю» лежит целая вечность. Сердце Макара сжималось от боли. — М-м-м… То есть мне не нужно даже пытаться признаться этому человеку в своих чувствах? — Я хочу сказать, что этот человек, возможно… — Не чувствует ко мне того же? Он посмотрел на нее, сглотнув, она замерла в его глазах, приоткрыв рот. Казалось, что в этот момент он обречен, но она всегда была честной: — Нет, я… могу быть уверена, что ты этому человеку нравишься тоже. Но, пойми, — это только симпатия, она не обязательно должна быть чем-то большим. — Почему? Она сделал глубокий вдох и, взглянув на реку, объяснила: — Бывает всякое… Например, этот человек может жить, и его вообще в этом городе больше ничего не держит. У него нет причин здесь оставаться, и он хочет уехать. — Вот как… Макар опустил голову. Ему было больно. — И как далеко этот человек хочет уехать? Исаева пожала плечами и выдохнула: — Как можно дальше… Макар хмурился, он осознал, что бессилен. Все это было так нелепо. Он был рад, что они говорили именно так — не задевая чувства друг друга прямо, но все же… Он поднялся со скамьи, взглянул на нее, — она была такой же печальной, как и он. Исаева была права — это всего лишь симпатия, а «симпатия» не равна «любви». Он тряхнул головой и, облизнув губы, с грустной улыбкой заметил: — Жаль, что у этого человека нет причин здесь остаться. — Мне тоже жаль, Бэмби, — ответила она тихо. Он развернулся, он ушел, он отдалялся все дальше от дурацкой скамьи. Он был зол. Он повторял про себя, что все это правда — всего лишь симпатия и ничего более. Такое можно проглотить, задушить, выплюнуть — с ним ничего не случится. Макар понял, что его щеки влажные, только когда он подошел к метро. Он ненавидел свои эмоции и утирал их кулаком. Он считал себя идиотом — он открыл человеку слишком много себя всего. Они ведь на самом деле могли бы быть просто друзьями, которые понравились друг другу — и только. Но дома, когда он выместил гнев, раскидав свои вещи, и сел на край раскуроченной кровати, зарывшись в волосы руками, то понял одно — притворяться кем-то другим он больше не может…