Часть 6

Пахло пылью и маслом. Летающая грязь била в глаза, но она заставляла их оставаться открытыми. С каждым вдохом она вдыхала частицы пыли. Она держала на руках умирающего мужчину, из живота которого торчала толстая глыба камня. Его кровь лилась на нее, как густая река. Ее уши как будто были заткнуты ватой. Она плыла, держа мужчину на руках, но никак не могла заставить себя подняться на верх достаточно быстро. Никак. Часть ее сознания говорила себе: если бы она сделала это лучше, возможно, он бы не умер. Другая часть ее пыталась уверить себя, что он умер в тот момент, когда его проткнули, и что она ничего не могла сделать, чтобы спасти Ночноглаза, но эта уверенность превратилась в нечто отвратительное: мысль о том, что она несла уже умирающего человека на руках, надеясь спасти его, а ей сказали, что он все равно умер, как будто все это не имело значения, как сильно она старалась. Даже проснувшись от кошмара, она еще двадцать минут пролежала в постели. Ей пришлось ждать, пока сердце перестанет гулко стучать в ушах, а тело — дрожать, словно поезд, сошедший с рельсов. Она вспомнила тот день и то состояние сна, в котором она находилась. Когда она приняла душ, то не смогла отмыть с себя его засохшую кровь. Она сходила клочьями. Она исцарапала себя до розового цвета, пытаясь избавиться от него. Сколько бы она ни оттирала, где-то всегда оставалась капелька — под ногтями, по краям кутикулы, между складками кожи на пальцах. Она скрючилась в душе, обняв колени. Глаза были горячими, и из-за горячей воды невозможно было определить, какие капли были ее слезами. Ее глаза стали розовыми. Она планировала сказать, что намылила глаза, если кто-нибудь спросит. Никто не спросил. Может быть, они уже решили, что она плачет как ребенок, и у нее случился маленький приступ. Маленькая девочка не смогла справиться с реалиями работы. Бедняжка. Жалкая. В настоящем снаружи послышался шум. Дождь все еще шел. Она чувствовала запах сырости в воздухе. Откинув шторы, она взглянула на окружающий мир: деревья, школу и пасмурное небо. Вспышка света. Молния, а затем ее грохот, от которого вибрировал пол под ногами. Шел сильный дождь, который к завтрашнему дню наверняка зальет несколько пешеходных дорожек. Окно было холодным на ощупь. Когда она прижала к нему руку с поднятым большим пальцем, это разбудило ее еще больше. Она надела тапочки, а потом просто села в постели, вместо того чтобы спуститься вниз и приготовить чай. Она не знала, почему. Да это и неважно, ведь так? Чай сейчас или чай потом. Чай или вообще без чая. Какая разница? Она почесала волосы. Они были всклокочены. Беспорядок. Она взяла телефон и пролистала свою галерею. Фотографии друзей, занимающихся глупыми вещами, например, рисующих на глиняных фигурках в торговом центре с девочками. Мина работала над НЛО с осьминожьими щупальцами, торчащими из иллюминаторов. Она раскрасила его в розовый, фиолетовый и ядовито-зеленый цвета. У Кёки была летучая мышь, которой она сделала красные глаза. Сама Очако работала над чиби-астронавтом, стоящим на Луне. На следующей фотографии были изображены кошки, спящие за стеклом кошачьего кафе, мимо которого она, Тенья и Изуку проходили. Фотографии вещей, которые друзья присылали ей, и которые телефон автоматически сохранял. Фотографии страниц учебников, когда они пытались поделиться друг с другом конспектами. Мемы и забавные скриншоты моментов, произошедших в чате класса. Она проверила настоящий чат. Чат «Девочки» был отключен; она заходила в него только тогда, когда ей нечем было заняться. Это не был важный групповой чат. Ничего школьного. В основном Мина доминировала в чате, обсуждая самые разные темы, от еды до мальчиков, как будто она собиралась взорваться, если не будет говорить. Очако проверила несколько последних сообщений с Изуку. В последний раз они говорили о Тении, она спрашивала, где он, а Изуку сказал, что помогает кому-то с проектом о причудах скорости. Это были последние сообщения перед похищением. Она посмотрела на белую полоску сверху. Рядом с его именем значилось: ONLINE. Он не спал. Было 2:17 ночи. Она чуть не написала ему: «Ты не спишь?». Но передумала. Конечно, он не спал. Вместо этого она отправила: Привет! Могу я тебе позвонить? Он набрал: Конечно. Я не сплю. Она позвонила ему. Он взял трубку с первого же звонка. — Привет, — поприветствовал он спокойным голосом. На заднем плане раздался громкий шум. — Привет, Деку. Видела тебя в сети, — сказала она, слегка хихикнув. Она снова посмотрела в окно. Он тихонько хихикнул. — Да, не мог уснуть. И ты, полагаю, тоже. Она хмыкнула «да». — Ты сидишь снаружи? Я слышу дождь там. — Да. На балконе. — Тебе не холодно? — У меня есть одеяло, все в порядке. — Можно я приду? — Да. Да, конечно. Только надень куртку или что-то в этом роде, если сможешь. — Поняла! Она взяла одну из своих курток с капюшоном персикового цвета. Она не могла согреть ноги. Но ей было все равно. Воспользовавшись лифтом, она спустилась на его этаж. Его дверь была открыта. Воздух был влажным. Окно на веранде было открыто, впуская прохладный воздух, пропитанный дождем. Снаружи виднелась спинка его инвалидного кресла. Там был порог, который он каким-то образом преодолел на своих колесах. Он оглянулся через плечо. — Если хочешь, можешь принести мое компьютерное кресло. — О, спасибо. Она подтащила его и подняла, чтобы перешагнуть через порог. — Как ты вытащил свое кресло? Он моргнул, затем проследил за ее взглядом. — Ох. Это. Он потер затылок. — Я был полон решимости. Это заставило ее рассмеяться. Это был Изуку. Конечно, он найдет способ сделать то, что задумал. Она поставила компьютерный стул рядом с его инвалидным креслом и села. Крыша над головой не давала им промокнуть. Здесь было прохладно. Но вид был замечательный. Оно того стоило. Серые и зеленые цвета. Линии воды, падающие с неба. Вспыхнул свет. За ним последовал звук. Пахло мокрым лесом, рекой, землей и холодом. Он был закутан в свое красное одеяло до плеч. Она не жаловалась, что у нее замерзли ноги, что волосы на ногах встали дыбом. — Вот, — сказал он, потянув ее за одеяло. — Подойди ближе. Прикрой ноги. Тебе, наверное, холодно. Она хотела отказаться. Но предложение было слишком заманчивым. Она пододвинула стул поближе и взяла одеяло, накинув его на колени и ноги, разделив с ним. — Как твоя рука? — спросил он. — Нормально! Не болит и все такое. — Пожалуйста, пусть посмотрит Исцеляющая Девочка. У тебя из-за меня кровь пошла. — Все не так плохо. Но я схожу к ней, если это заставит тебя перестать волноваться, — полушутя сказала она. — Спасибо. Свет далеких фонарей дрожал от дождя. Деревья танцевали, их ветви отяжелели от влаги и раскачивались от ударов дождя. Она вспомнила свой дом в Мие. Маленький городок, в котором было не так уж много людей, а стариков было больше, чем ее ровесников в то время. Раньше у окна ее спальни висело птичье гнездо. Оно всегда там было. Его сделала пара коричневых голубей. Когда оно было занято, она отказывалась открывать окно, чтобы не спугнуть их. Шел дождь, и она видела, как голубь-родитель сидит в гнезде, и дождь стекает по его перьям, сохраняя голых птенцов сухими и теплыми. Она задумалась, сколько же деревьев, окружающих Heights Alliance, свили гнезда. — Что-нибудь на уме? — спросила она. Всегда есть о чем подумать. Он хмыкнул. — Завтра я иду к Гончиму псу. — Да? — Хм. Хочу узнать, позволит ли он мне сделать заявление. Она старалась не поворачивать голову, чтобы посмотреть на него. Он все равно чувствовал ее беспокойство. — Я хочу это сделать, — спокойно объяснил он. — Чем дольше я жду, тем дольше эти дети остаются пропавшими. Я не могу больше сидеть и ничего не делать. Я и так потратил достаточно времени впустую. — Ты выздоравливал, — мягко сказала она. — Это не пустяк. — Конечно, похоже на то. — Но это не так. Я была с тобой. Я приходила к тебе каждый день, когда ты лежал в постели. Он ничего на это не ответил. Возможно, пытаясь вспомнить, как она приходила к нему, когда он был настолько не в себе. — Тебе нужно было время, — сказала она. — Тебе это было необходимо. Никто не винит тебя за то, что тебе нужно время. Я сама тебя не виню. Я просто была так счастлива, что мой друг вернулся. Мы любим тебя, Деку. Я и Иида, и все, и учителя. Ты не представляешь, как я по тебе скучал. Я не думала, что скучать по кому-то может быть так больно, как это было. — Мне жаль. Она покачала головой, на ее губах появилась грустная улыбка. — Это не твоя вина. Тебя легко любить слишком сильно. Некоторое время он молчал. Она чувствовала, как работает его разум. Эмоции выплескивались из него, глаза были как всегда расчетливы. У него были слова, которые он не произносил, чувства, которые он не выражал. Он собирал их в сеть своего мозга. — У тебя громкие мысли, — сказала она с намеком на юмор. — Извини. — Все в порядке. Она пошарила под одеялом и нашла его руку на коленях. Она нежно взяла ее. — Если ты не против, я бы хотела как-нибудь послушать их. Прошло пять минут тишины, журчания воды, превратившегося в гул в ушах. Наконец он сказал: — Я видел тебя. Ты была со мной, там, в камере. Его голос напрягся. Она не понимала. — Ты видел меня? — Ты приходила ко мне. Ты говорила со мной. Я лежал на земле, и мое сердце билось очень сильно. Я не слышал своего дыхания. Я думал, что перестал дышать. Я думал, что мое сердце остановится. Он глубоко, с содроганием вздохнул. Очако слушала, завороженная, но в то же время охваченная ужасом. — Потом я услышал тебя. На тебе была школьная форма. Ты спросила меня, почему я еще не готов к урокам, что Иида будет ругать меня, если я опоздаю на занятия. Не знаю, впервые ли я тебя увидел. Это то, что я помню. Ты приходила и уходила вот так. Ты никогда не оставалась, но всегда возвращалась. Он всхлипнул. Беспокойство Очако росло с каждым мгновением. Она сжала его руку, пытаясь успокоить. — Я думал: «Я умираю, или близок к этому», и слышал, как ты разговариваешь со мной. Иногда я верил, что это действительно ты, пока ты снова не уходила. Но чаще всего я знал, что ты не настоящая. Но я все равно ждал, когда ты вернешься. Несмотря на все это, Очако улыбнулась, ее глаза были водянистыми. — Иногда ты оставалась дольше. Ты говорила или заставляла меня вспомнить что-то, например, обедала со мной, а я не слышал и не видел, кто меня сжигает. Несколько раз ты была в костюме. Вот почему я перестал спрашивать, настоящий ли ты. Я никогда не мог сказать. У него были галлюцинации с ней. Она разговаривала с ним, пока его пытали. Это было так жестоко — представлять, что твой друг рядом, думать, что тебя спасают, а потом этот друг исчезает. Это повторялось снова и снова несколько дней подряд… Была ли это чья-то причуда, или все дело в Изуку? — Тебе, наверное, было так одиноко каждый раз, — сказала она, стараясь не расплакаться. — Ты была со мной. Я знаю, что это не ты, но… для меня тогда была ты. Она должна была быть там. Настоящая она должна была быть там. Он не должен был полагаться на ее воображаемую версию, чтобы пройти через все это. — Вот почему… ты сказал, что я настоящая, когда очнулся в кабинете медсестры, — с отчаянием поняла она. — Я не знал, что это действительно ты, пока… Пока он не почувствовал ее запах. Пока он не почувствовал ее запах, ее тепло и ее отчаяние от того, что он просто вернулся к ней. Она сжала его руку. — Мне жаль, что мы не пришли к тебе раньше, Деку… Ты не должен был оставаться один. — Вы пришли за мной. Я не помню, что случилось, и как вы меня вытащили. Я вообще ничего не помню. В моей памяти всплывают картинки с Исцеляющей Девочкой и врачами, но я не хотел думать, что это было на самом деле. Я не хотел надеяться, что потом снова окажусь в камере. Он на мгновение прикрыл глаза, сильно надавив указательным и большим пальцами на лицо. Очако позволил ему не торопиться, всегда оставаясь терпеливой. — Я помню… помню, как сдался, а потом оказался на больничной койке. Я почувствовал запах мамы. Ее запах был на подушке. Она пришла и обняла меня, когда я позвал ее. Ее плач был вполне реальным. Я знаю мамины слезы. Я знаю, как она звучит, когда плачет. Она всегда громко плачет, как будто кричит. Думаю… думаю, именно тогда я начал думать… может, мне стоит дать этой мысли шанс. Потому что если он поверит в это, а она окажется фальшивкой, плодом его воображения, как это было с Очако, то это будет совсем другая боль. Насколько холодным был пол в камере? Во что его заперли, чтобы он молил о пощаде? Почему он повторял русское слово «сука»? Как долго он подавал сигнал SOS? Что он видел, когда кусал Кацуки и ее? Когда напал на Эйджиро и Тенью? Как он спал, когда его монстры были где-то рядом и при чиняли боль другим детям, таким же, как он? Он не спал. Он сидел и смотрел на дождь. — Я больше никогда не отпущу тебя, — пообещала она. Иначе каким бы Героем она была *** Дождь продолжался и на следующий день. Благодаря тучам утро было похоже на ночь. На тропинке от «Heights Alliance» до школы были глубокие лужи. Очако надеялась, что ту не затопит. Она взяла свой прозрачный зонтик. Тенья надел свой бананово-желтый дождевик. Сегодня с ними пришел Изуку: у него была назначена встреча с Гончим Псом и осмотр у Исцелящей Девочки. Он не был одет в школьную форму, так как Айзава написал ему, что она не нужна, поскольку он приходит только на прием, а не на занятия. На нем была его светло-голубая толстовка. Момо сделала для него зонтик для инвалидного кресла, который крепился к одному из подлокотников. Тенья толкал его кресло: земля была грязной, поэтому колесам было трудно двигаться и маневрировать. Они снова были втроем. Это было приятно. Она скучала по этому. Изуку улыбнулся и захихикал над тем, что сказал Тенья, но высокий мальчик не собирался шутить. Но его преувеличения все равно вызывали смех. В коридоре они пересеклись с Айзавой и Миком. У первого под мышкой была папка. Трое учеников медленно остановились, чтобы поприветствовать их. Особенно Изуку был рад увидеть своего классного руководителя и учителя английского языка. Он и не подозревал, как Айзава на днях втаптывал их в грязь. — Прииииивет! Маленькие слушатели! Рано вы сегодня, не так ли? А я и не знал, что Зеленая фасоль вернется так скоро. Мик повернулся к Айзаве. — Почему мне не сказали? — спросил он резко обиженным голосом. — Он пока не вернулся, — просто ответил Айзава. Его взгляд переместился на Тенью. — Мы проводим Мидорию в кабинет медсестры и придем на урок вовремя, сэр, — пояснила Тения. Удовлетворенный, Айзава молча кивнул им. Он посмотрел на Изуку. — Как ты держишься, малыш? — У меня все хорошо, сэр! — ответил Изуку, сжав руки в кулаки от счастья. Он оглядел их в последний раз, анализируя каждого по отдельности. Мик широко улыбнулся. Он потянулся к голове Изуку. Он вздрогнул, скорчился, когда рука опустилась на его голову, и смущенно засмеялся, когда понял, что рука взъерошила его волосы. — Ну что ж, не будем тебя больше задерживать, — сказал Мик. — Отправляйся к Исцеляющей Девочке! Рад был снова тебя видеть, Зеленая Фасолька! — Спасибо, Мик-сэнсэй! И вам того же! Изуку любил своих учителей. Возвращение в школу, даже если технически он все еще находился на больничном, приносило ему радость. Он был так взволнован, что практически вибрировал на своем стуле. Очако улыбнулась, встретившись с ним взглядом. Они шли дальше по коридорам, пока не показалась знакомая дверь Чиё. Очако постучала в дверь и впустила всех троих. Чиё перебирала бумаги в своем столе. Она отложила его и поприветствовала их. — Тебе нужно, чтобы кто-нибудь из нас проводил тебя обратно после сеанса с Гончим Псом? — спросил Теня у Изуку. — Уверен, учителя поймут и простят нас по такой причине. — Нет, все в порядке. Всемогущий проводит меня обратно. Вам пора на занятия, ребята. Я не хочу вас задерживать. До встречи! Очако с энтузиазмом помахала ему на прощание. Она притворилась, что не нервничает из-за того, что скажет ему Гончий Пес, и что это будет значить. Если Изуку был достаточно здоров, чтобы дать показания, то он наверняка захочет сделать это как можно скорее, независимо от того, как он себя чувствует. В этом и заключалась особенность Изуку: он не принимал себя в расчет. У него были все признаки настоящего Героя, но это означало, что он готов сломать себя ради других. Героям нужны Герои. Она не знала, как спасти его от этого. Они с Теньей пришли в класс вовремя, как и обещали. Все послушно расселись по местам, когда вошел их учитель. Он окинул их взглядом. Он все еще выглядел как катастрофа, мешки под глазами были заметнее, чем обычно. Он вздохнул. — Я должен извиниться перед всеми вами за свое вчерашнее поведение. Из всего, что можно было от него ожидать, это было не это. — С моей стороны было нелогично позволить своим чувствам взять верх над принятием решений, и я не должен был позволять себе обременять вас своими личными проблемами. За это я прошу прощения!» Обычно студенты просят прощения. Извиняются за то, что недостаточно старались. Извиняются за непослушание. Простите, что подвергли себя опасности. Простите, сэнсэй. Простите. Простите. Простите. Услышать, как учитель просит у них прощения, было так нереально. Взрослый человек признал, что он их обидел. Иногда было легко поверить, что взрослые живут совсем в другом мире, чем они сами. Иногда было легко забыть, что взрослые порой не знают, что делать перед проблемами. Иногда легко было думать, что у них все под контролем, когда ситуация закручивалась. — Все в порядке, сэнсэй, — сказала Момо. Остальные дети последовали ее примеру. Хор «Все в порядке, сэнсэй разнесся по классу. Очако показалось, что она увидела самую маленькую, самую грустную улыбку Айзавы, но потом ее снова скрыл его шарф. *** Дождь прекратился лишь на короткое время, а затем снова разразился с новой силой. Лужи стали еще глубже. Воздух стал более влажным. Пахло мокрой травой. Вернувшись, дети обнаружили напряженного Изуку на диване. Он повернулся, чтобы взглянуть на них. На красном глазу у него была черная повязка. К дивану были прислонены костыли. — Как прошли встречи? — осторожно спросил Тенья, его сумка все еще была перекинута через плечо. Изуку улыбнулся, но брови его были нахмурены. — Все было хорошо. Исцеляющая Девочка, сказала, что теперь я могу тренироваться стоять. Гончий Пес сказал, что я могу дать показания, если захочу. Айзава-сенсей скоро приведет следователя. Остальные ученики, услышав это, задерживались, не желая подниматься наверх, чтобы избавиться от своих сумок. — Ты собираешься рассказать им все сейчас, Ква? спросил Цую, наклонив голову. — Я должен. Я не могу больше заставлять их ждать меня. Он виновато опустил глаза. Вина, потому что он уже заставил людей ждать так долго. Каким-то образом ему удалось выставить это своей виной. — Ты уверен, что готов к этому, бро? — спросил Эйджиро, обеспокоенный. — Да. В голосе Изуку не было уверенности. — Я должен… Он бросил на друзей сожалеющий взгляд. Его взгляд остановился на Очако. — Айзава-сэнсэй сказал, что я могу попросить кого-нибудь посидеть со мной, если это поможет. А ты сможешь? Мне неловко просить тебя об этом. Ты не должена… — Конечно, Деку! — уверенно заявил Очако. Честно говоря, она была польщена тем, что он попросил ее. — Мы с радостью посидим с тобой, — сказал Тенья. — Да, чувак! Мы будем рядом с тобой! — сказал Эйджиро, подняв кулак вверх. Коджи лихорадочно закивал. Несколько других учеников с готовностью заявили, что тоже останутся. Изуку выглядел растроганным, готовым расплакаться от благодарности. — Спасибо… всем… Айзава ведь сказал, что постарается сделать все так, чтобы Изуку было удобно, не так ли? Договорился ли он с полицией, чтобы Изуку мог получить это? Неважно. Они останутся. И в самом деле, что еще оставалось делать? Больше они ничего не могли сделать. Изуку предстояло бороться, а им оставалось только слушать. Они отвлекали его разговорами и телевизором. Он дал им понять, что может вернуться в школу, но пока не участвовать в физических упражнениях. Студенты, которые могли бы поваляться в своих комнатах, предпочли остаться в общей зоне. Они наливали друг другу сок. Мина и Ханта боролись за пульт от телевизора. Кацуки накричал на них, когда пульт полетел и ударил его по лицу. Остальные смеялись над ссорой. Дождь продолжал хлестать по окнам снаружи. В 18:21 открылась главная дверь. Вошел Айзава, держа в руках черный зонтик. За ним со своим зонтом вошел детектив Цукаучи. Все дети притихли. Настроение изменилось. Они изо всех сил старались, чтобы Изуку провел последние несколько часов без стресса. Но с появлением детектива реальность ситуации поглотила весь их покой. Только Изуку выглядел довольным, спокойно принимая все это. Детектив Цукаучи сложил зонтик и отряхнул его. Он позволил Айзаве забрать его зонт. Детектив снял шляпу и понимающе улыбнулся детям. — Вы все останетесь? — спросил он без удивления. Все кивнули. — Много людей, — облегченно усмехнулся Цукаучи. — Это… Это нормально? — Изуку заикался, разминая покрытые шрамами руки. — Мне сказали, что со мной могут остаться… друзья. Я не спрашивал, сколько их может остаться. Это… Это слишком много, сэр? — Если они не будут мешать, все будет в порядке. Тебе здесь удобно, или лучше переехать в другое место? — Здесь хорошо, — слишком быстро ответил Изуку. Он сгорбился, наклонив голову вниз. Слева от него сидела Очако, а справа — Тенья. — Хорошо. Цукаучи опустился на диван, ближайший к тому, на котором сидел Изуку. Он начал расстегивать пальто: в здании было жарко. — Кто-нибудь может выключить телевизор и задернуть шторы? Меньше отвлекающих факторов. Момо разобралась с телевизором. Шото, Фумикаге и Цую закрыли окна. Детектив достал из кармана устройство. На маленьком голубом экране отображались время и дата. Диктофон. Он также достал блокнот и ручку. Момо предложила ему чай. Он почтительно отказался. Айзава схватил стул из столовой и придвинул его к себе. — Хорошо, Мидория, — мягко сказал Цукаучи, — .....я дам тебе знать, когда начну запись. Мне нужна тишина от всех остальных. Ты знаешь о моей причуде, но я напомню тебе о ней, просто чтобы быть уверенным. Детектор лжи. Он работает только с устными ответами. Я буду задавать тебе вопросы, некоторые общие, некоторые более конкретные. Мы можем делать перерывы. Нам не обязательно делать это за один сеанс, мы всегда можем вернуться к этому в другой раз. Пока все понятно? Очако взяла Изуку за руку. Тенья за другую. — Да, — пробормотал Изуку, затуманенными глазами глядя на устройство на столе, не решаясь посмотреть кому-либо в глаза. — Хорошо. Не торопись. Иди в своем темпе. Цукаучи достал диктофон, щелкнул боковыми переключателями. Он положил его обратно на стол. — Начни с самого начала. *** Он не помнил почти ничего из того, что произошло после того, как ему укололи шею и запихнули в багажник седана. Резиновые уплотнители багажника, видимо, были сняты. Там пахло пылью. Руки, заведенные за спину, болели от того, как сильно впивались в кожу застежки-молнии. Он слышал, как люди разговаривают на непонятном ему языке, болтают и хихикают. Они переговаривались, как будто в багажнике не было ребенка. Его память то включалась, то выключалась, и ему было трудно уследить за тем, что они говорят. Его тело было словно мертвым. Вялым. Должно быть, он пролежал на боку несколько часов, потому что ему было больно, словно он спал на камнях. Его тело тряслось от поворотов и ударов, которые совершала машина. Ему хотелось удариться головой и ногами о внутренности багажника. Кричать и вопить. Чем бы они его ни ужалили, это была тяжелая штука. Лучшее, что он мог сделать, — это шевелить языком во рту. Всякий раз, когда машина останавливалась и действительно глушилась, он паниковал еще сильнее. Никто не открывал дверь багажника в течение нескольких часов. Снаружи было тихо, и, должно быть, они не находились рядом с какой-либо дорогой, где не было бы слышно шума проезжающего транспорта. Никто не приходил, чтобы вытащить его. Он по-прежнему не мог пошевелиться. Они оставили его в багажнике машины и оставили седан, подумал он. Стало холодно. Так он понял, что сейчас ночь. Но этого не могло быть — его привезли к матери рано утром. Как долго он там пробыл? В животе заурчало. Он был голоден. Он пропустил обед и ужин с матерью. Ему хотелось воды, куртку. Он хотел выйти. Почему они оставили его в багажнике? После того как они припарковали машину неизвестно где, он уже несколько часов не слышал, чтобы кто-нибудь разговаривал или двигался. В любой момент. В любой момент. Полиция или Герои найдут машину и выпустят его. Кто-нибудь вообще знал, что он находится в машине? Кто-нибудь проверит? Есть ли у кого-нибудь причина проверять? Найдет ли кто-нибудь машину? Он ничего не слышал — ни дороги, ни людей, проходящих снаружи. Ничего. Тишина медленно убивала его. Небытие разъедало его, как термиты под кожей. Неужели Седан покинули навсегда? Пройдет ли действие инъекции вообще? Неужели он так и застрянет здесь? Он умрет от голода. Он умрет от обезвоживания. Его мама… Она не знала, где он. Она ждала, что он приедет, обнимет ее, поужинает с ней и расскажет ей о своей школьной жизни. Она не знала, что он находится в чьем-то багажнике, оставленный умирать. Несколько часов было так тихо, что он запомнил самые незначительные звуки: лай собаки вдалеке. Стрекотание сверчка. кваканье жабы. Должно быть, он засыпал снова и снова, не особо отдыхая при этом. Пока не проснулся окончательно, услышав приглушенные голоса людей. В одну секунду у него появилась надежда, в другую — ужас, потому что это был не японский язык. Он по-прежнему не мог пошевелиться. Машина снова завелась и начала движение. Он пришел к выводу, что они, должно быть, оставили его в багажнике и уехали куда-то ночевать. Они оставили его на ночь, как забытый багаж. Они были настолько уверены, что он не сможет сбежать, что оставили его без охраны в чертовом багажнике седана. Значит, что бы они ему ни вкололи, это надолго. Его мучила жажда. Он был голоден. Ему нужно было помочиться. Ему нужно было двигаться. После нескольких часов езды машина снова остановилась. Багажник открылся, и в глаза ударил внезапный свет. Вокруг были деревья, много деревьев. Они припарковались в стороне от пешеходного движения, в лесу, достаточно уединенном, чтобы рискнуть открыть багажник. Мужчины и женщины непринужденно прохаживались мимо седана, разговаривая друг с другом так, словно они просто ходили за продуктами, а не совершали похищение. Ему снова сделали укол. На этот раз, должно быть, его вырубило: он мало что помнил с тех пор. Помнит, что пришел в себя от запаха бензина. Неподалеку грохотали другие машины. Они остановились на заправке, чтобы заправиться. Его окружали люди. Не то чтобы это имело значение. Никто не помог ему. Никто не знал, что он там. Помощь была так, так близко. Кто-то. Пожалуйста. Пожалуйста, обратите внимание. Я здесь. Я здесь. Кто-нибудь… Машина снова начала движение. Она останавливалась еще несколько раз, предположительно для того, чтобы его похитители отдохнули, поменялись местами, поели в ресторане и сходили в туалет. Он забыл, как работает время. Ему так хотелось пить. Забудьте о еде, если бы у него была только вода… Он хотел надеяться на воду, но… что, если они планируют столкнуть машину в реку с ним в багажнике? Его мысли были настолько рассеяны, что в голову лезли все более и более ужасные сценарии. Если только они не ехали специально петляя, чтобы скрыть следы, они вывезли его из Мусутафу, как долго они ехали. Машина снова остановилась. Багажник открылся. Один из мужчин, встретивших его, был японцем. — Весело прокатились? — сказал он, ухмыляясь. У него были неаккуратные темно-рыжие волосы, обрамлявшие прямоугольную голову мужчины лет тридцати-сорока. Тонкие рыжие усы украшали его верхнюю губу. Между губами он держал незажженную сигарету. — Не описался. Я впечатлен. Его мочевой пузырь болел от боли. Мужчина хихикнул. — Все равно, если бы ты это сделал. Он дважды похлопал по машине. — Малышку все равно сдадут в утиль. Попрощайтесь с ней. «Кто ты?» хотел спросить Изуку. Его челюсть не работала. Японец повернулся и заговорил с иностранцем по-русски. Руки подхватили и вытащили обмякшее тело Изуку, бросив его на грязь. Они оказались на обочине дороги, окруженной дикой местностью. Это была возвышенность, где-то в горах. Там стояло полуразрушенное серое здание высотой около четырех этажей. Возможно, какой-то исследовательский центр. Некоторые окна были закрыты брезентом. Свет не горел, насколько он мог судить. Похоже, оно было заброшено много лет назад. На стенах были нарисованы граффити. Один высокий белый человек с чешуйчатым хвостом взвалил Изуку на плечо. Дышать в таком положении было трудно. Он постоянно делал короткие вдохи. В седане было пять человек, не считая его самого. Они завели его внутрь. Там его ждали еще люди, сидевшие на полу в кругу с золотыми банками открытого пива. Они поднялись с пола, как только увидели, что их партнеры вошли вместе с Изуку. Они прошли через дверь, которая вела к лестнице, ведущей вниз. Они прошли мимо камер и бросили его в одной из них на пол. Похитители непринужденно болтали друг с другом. Для них это не было большой проблемой. — К завтрашнему дню ты уже будешь двигаться, — сказал рыжеволосый мужчина. Он сел на пол перед Изуку, скрестив ноги. Он зажег сигарету и дунул в лицо Изуку. Его глаза слезились. Он не мог даже кашлянуть, его парализовало. — Не то чтобы ты куда-то уйдешь. Считай, что это твоя новая спальня. Разве это не здорово? Он был измучен, грязен, голоден, глаза щипало, но Изуку сам удивился, когда сумел бросить на него взгляд. Тот лишь мрачно усмехнулся. — Я смотрю, с тобой будет весело. У тебя есть вопросы, не так ли? Я знаю, что есть. У всех они есть. Давайте разберемся с некоторыми вещами. Мы знаем, кто ты. Изуку Мидория. Студент первого курса Юэй. Выступал на спортивном фестивале. Даже упоминался в газете, спасая другого мальчика от злодея, похожего на канализационную воду, в школьные годы — хотя, признаюсь, для этого пришлось провести небольшое расследование, так как в новостях не было указано твое имя. Выяснить это удалось только благодаря записи с телефона. — Скажу честно, этим парням нет до тебя никакого дела. Он неопределенно указал на окружающих его Злодеев. — За тебя просто назначена награда, видишь ли. Они здесь за вознаграждение, вот и все. Гиена предложила деньги. Ты ей нравишься. Но не в том смысле, о котором ты подумал. По крайней мере, тебе лучше надеяться, что нет. С этой женщиной не угадаешь. Говорит, что ей явилось видение от бога или что-то в этом роде, и она рассказала о тебе какую-то чушь. Я не религиозный человек — что бы она на тебя ни навела, мне не понять. — Мне просто повезло, что она выбирает детей из Героики. Чувствуется, что ее бог очень избирателен, но я не жалуюсь. Я избавляюсь от тебя и получаю деньги. Дети-герои — это боль. Дети Героики, как ты? А что говорит о том, что ты не придешь за мной, когда вырастешь? Как говорится, пресекаем проблему в зародыше. Дети-герои стали взрослыми героями. Зачем разбираться с ними потом, если можно разобраться с ними сейчас? Взяться за фундамент и обрушить всю систему. Не так давно мы взяли еще нескольких таких, как ты. Он хмыкнул, глядя на полные ужаса глаза Изуку, и закашлялся, отчего сигаретный дым закружился в легких. — Родители из тех школ начали забирать своих детей из Героики. Юэй так и просится стать следующей в эти дни, со всеми этими атаками и прочим. Честно говоря, если бы я руководил операцией, я бы убил тебя и пошел дальше. Приставил бы пистолет к голове, и дело с концом. Сердце Изуку заколотилось в ушах. Он постарался придать лицу стальное выражение, скрыть страх. Загнанные в угол животные не должны показывать страх. Это придавало охотникам уверенности. Поездка на машине достаточно дезориентировала его сознание. Он не знал ни времени, ни места, ни того, кто эти люди. Теперь он был сам по себе. Они могли бы прострелить ему голову, и никто бы не узнал. Он бы ушёл. Просто так. — У Гиены есть другие идеи, — продолжал мужчина. — Она не хочет твоей смерти. Она уже влезла к нам в задницу, когда двое предыдущих умерли. — Изуку не мог дышать … — Это были несчастные случаи, уверяю тебя. Не расстраивайся. Вон тот Хлыст теперь должен быть под присмотром. Мужчина жестом указал на того, с черным рептильным хвостом и вытянутым лицом, с темно-синим хвостиком за головой. — Они должны были выжить достаточно долго для видеосъемки. Покончить с их страданиями на живую камеру, чтобы весь мир увидел, и чтобы студенты массово бросали Героику, если нам повезет. — Гиена слишком долго тянула с исполнением, твердила о том, что богу нужно, чтобы они страдали, просила нас сделать больше снимков и тому подобное. У нее не все в порядке с головой. Клянусь, у этой женщины самое неудачное время. Но кто-то не мог долго держать руки при себе, так что это не только ее заслуга. Мужчина все еще говорил по-японски, так что Хлыст не понял, о ком идет речь. — Я не люблю обижать детей. Но обиженные дети легко проникают под кожу Героев. *** Он слышал, как злодеи называли рыжеволосого Шифром. Он был их переводчиком. Он говорил с ним по-японски, с другими — по-русски, потом по телефону — по-японски с диалектом Тохоку. Он копировал языки, предположил Изуку. Кто-то протянул Шифру что-то портативное. — Обычно я жду, пока между нами не установится расписание, но мне слишком любопытно, как все сложится. Только что пришел. Может, попробуем, пока ты не можешь много двигаться. Шифр взял в руки беспроводной утюг для одежды, его маленькая лампочка «ON» светилась оранжевым. Изуку смотрел, как он опускается, пока угол наклона его головы не стал таким, что он перестал его видеть, словно все происходило в замедленной съемке. Он почувствовал его на своем бедре. Ткань шорт нагрелась, затрещала, затем обожгла. Его дыхание сбилось. Сердце заколотилось. Вот-вот раздастся крик. Из бедра раздался шипящий звук. Жжение впилось в плоть, расплавило ее, поджарило. Его тело начало сильно потеть. Остановись, остановись, остановись, пожалуйста, остановись… С еще более громким шипением железо убрали, тварь была злой и голодной. К тому времени Изуку уже задыхался. Но крика так и не последовало, он проглотил его обратно в горло. Как это ни странно, по крайней мере, он привык к сильной боли. Откуда-то донесся знакомый звук телефона, делающего снимок. — Хорошо работает, я бы сказал, — сказал Шифр. — Теперь я оставлю тебя. Если понадобится туалет, воспользуйся вон тем ведром. Изуку не мог пошевелиться, чтобы добраться до него. — Веди себя хорошо, мальчик. *** Его воспоминания сливались друг с другом, как суспензия, расплавленная парализующим веществом. Он попытался призвать Один за всех. Он пробивался в него, а затем испарялся. Его ожог нестерпимо болел. Он изо всех сил потянул за руки, и путы впились в кожу. Они затрещали. Он попытался встать. Не смог. Его слишком сильно шатало, остатки сыворотки все еще были в его организме. Дверь камеры с грохотом захлопнулась. Руки схватили его и заставили встать на колени. Несколько секунд назад рядом с ним никого не было. Каким-то образом они знали, что он разорвал свои путы. — Я же говорил тебе вести себя прилично, не так ли? — Голос Шифра — не злой, просто констатирующий факт. Ведро с ледяной водой грохнулось на пол перед ним, расплескавшись. Не нужно было понимать по-русски, чтобы понять, для чего это. Особенно когда на его затылке появились пальцы. Они схватили его за руки и развели их в стороны. Они окунули его голову. Череп затрещал. У него не было времени, чтобы как следует набрать воздуха. С трудом удерживая то немногое, что было в легких, он попытался оттолкнуться ногами, но ботинки скрипели и скользили под ним. Звуки приглушались под водой. Ведро было настолько маленьким, что его голова ударялась о его внутреннюю поверхность. Не было места, чтобы покачать головой из стороны в сторону. Дно находилось в нескольких дюймах от его носа. Он не мог видеть его — там была кромешная тьма. Он почувствовал это, когда рука, лежащая на голове, прижала его сильнее, и он ударился виском о дно ведра. Его легкие горели. Сердце хотело сдаться. Тело предало его, втянулось внутрь, заглатывая воду вместо воздуха. Он стал бороться, трястись, пытаясь хотя бы опрокинуть ведро. Только один вдох. Только один. Я не хочу умирать… Он тонул. Он тонул, а они все еще не давали ему подняться. Он хотел воды во время поездки на машине, а теперь не хотел иметь с ней ничего общего, так как большое количество воды вливалось в него. Он услышал свое бульканье. Как только он подумал, что ему больше никогда не дадут попробовать воздух, рука, схватившая его за волосы, резко выдернула его. Он закашлялся и захрипел. Рубашка спереди промокла. Перед ним сидел человек. Человек с металлическими пальцами. Он говорил с ним по-русски. Снаружи камеры сидел Шифр, попыхивая сигаретным дымом. Он бесстрастно переводил: — Кузнец говорит, что бороться бессмысленно. Считай, что это конец всему. Неважно, что ты будешь делать дальше. Просто позвольте всему случиться. Так будет проще для всех нас. Изуку впервые удалось заговорить, и он выкрикнул: — Вы ублюдки…! Его снова окунули в воду. Он не знал, сколько раз. Да он и не считал. До этого момента он не обращал особого внимания на то, как звучит его собственный голос. Как звучит его кашель в голове. Его бульканье. Его вздохи. Его сердце стучало громче, чем все остальное. Его голова откинулась набок, с мокрых кудрей капала вода. Он смутно осознавал, что нож зацепился за его рубашку — дурацкую, в которой он ходил к матери, с надписью «Футболка для Выходных» — и разрезал ее. Руки грубо сорвали ее с него. Осознание этого факта ударило его как камень в голову, когда руки подняли его на ноги и стали дергать за черные шорты. — Отпустите меня! — закричал Изуку сквозь стиснутые зубы и рефлекторно ударил ногой, попав кому-то в лицо. Кому-то другому это показалось смешным, и он гоготнул. Тот, кого пнул Изуку, выплюнул струйку крови, а затем схватил Изуку за лицо. Какая бы причуда ни сработала, это была агония. Раскалывающая череп боль, от которой Изуку боялся, что его глаза выскочат прямо из глазниц. Даже когда рука отнялась от его лица, тело продолжало биться в судорогах от ослепляющей боли между глаз. Честно говоря, он не мог понять, было ли это то, что могло испортить ему голову, или нет. С него сняли шорты и трусы. Он так и не смог их вернуть. Обожженная кожа на верхней части бедра слилась с шортами. Она зацепилась, когда они стянули с него штаны, потянув за собой кожу. Кузнец сильно дернул за шорты, срывая их с него. Из измученного горла Изуку вырвался лишь болезненный вздох. Он истекал кровью, бедро дрожало. Больно — даже прикосновение воздуха было мучительным. Кузнеца не зря прозвали Кузнецом. Изуку удивили эти металлические пальцы. Руки из плоти держали его — он был слишком голоден и слаб, чтобы вырваться, — а металлические пальцы нагрелись и стали оранжевыми. Он провел пальцем по бедру, ногам и груди Изуку. Изуку закричал от первых двух ожогов. После этого он потерял сознание. Пришел в себя. Все еще продолжалось. Он не мог вспомнить, как именно, но через мгновение Изуку обнаружил, что его руки обхватили горло Кузнеца. Всего на секунду. Все, что угодно, лишь бы это прекратилось. Он не думал, но и не целился — он был практически слеп от слез. Он не помнил, чтобы его били электрошокером. Но когда-то он должен был это сделать. Это было единственным объяснением того, почему он трясся на полу и почему Хлыст держал в руке электрическое оружие, выкрикивая что-то непонятное Изуку. Злодей схватил его за волосы на виске, прошипел что-то вроде «Сика!» Изуку вскрикнул, и Хлыст засунул головку оружия Изуку в рот, палец на кнопке активации так и остался висеть. Изуку застыл с расширенными от страха глазами, забыв, как дышать, чувствуя, как две клешни колются в задней части его рта, ожидая повода, чтобы наэлектризовать его. Шифр не стал переводить. Послание было достаточно ясным: Еще раз так сделаешь, и я сделаю это. *** Больше всего он боялся Хлыста. У него был тихий нрав. Он даже огрызался на других Злодеев. Изуку не мог сказать, сколько ударов по спине он получил от этого хвоста. Он то погружался в сон, то отключался. Он думал о смерти, но это был один из редких случаев, когда мысль о том, что он может скоро умереть, приходила в голову. На стене его камеры были красные брызги: хвост кнута забрызгал кровью его спину. Сердце сильно билось — так сильно, что можно было задохнуться. В горле стоял комок. Он бился там, против жара в глубине рта. Он собирался умереть. Любой из его вдохов мог стать последним. Он умирал. Он не хотел этого. Он хотел идти в школу. Он хотел писать в тетрадях, беспокоиться о домашнем задании и вовремя приходить на занятия. Он хотел есть кацудон и снова проиграть Мине в той видеоигре Smash Ultimate. Он хотел слышать, как его железные подошвы хлопают в спортзале «Гамма». Он хотел совершать ошибки, чтобы его ругали, чтобы его жалели, чтобы он старался, чтобы он облажался и был глупым. Я не хочу умирать. — Деку, — позвал веселый далекий голос. Ребяческий, женский голос, полный жизни и радости. Тот самый голос. Он знал его. Урарака? Он увидел ее в школьной форме. Она опустилась на колени и приблизилась к его лицу. Она ярко улыбнулась, одной из тех улыбок, которые заставили его поверить, что все хорошо. — Что ты делаешь, глупый? Разве ты не собираешься готовиться к уроку? Иида будет ругать тебя, если ты опоздаешь. Он потянулся к ней дрожащей рукой. Она перестала улыбаться, на ее лице появилось растерянное выражение. — Эй, что случилось? Урарака…! Он бы заплакал, если бы его тело не было обезвожено. Она задумчиво посмотрела на него. — Тебе одиноко? Хочешь, я останусь еще ненадолго? Да. — Хорошо. Ничего страшного. Думаю, Иида не будет возражать, если я задержусь на этот раз. Спасибо… *** Они приходили и уходили. Иногда с пивом. Иногда сидели на полу и разговаривали друг с другом, пока Изуку лежал на полу, голодный, обезвоженный, переживающий шок. Они не давали ему спать. Раз в несколько дней кто-то дул ему в лицо ледяным дыханием. Это никогда не причиняло боли. Изуку сначала не мог понять, что это такое. Он не мог спать. Вот что это было. Так и должно быть. Его сухие глаза закрывались, но сон не приходил. Он не мог долго стоять на ногах. Мир кружился. Зрение расплывалось. Его била дрожь. От голода он перешел к отсутствию чувства голода. Он прятался в самых дальних уголках своего мозга и приходил в себя от щелкающих ударов бича в живот. По большей части он молча лежал на полу. Кузнец несколько раз беззвучно подавал ему чашку с водой, поддерживая в нем жизнь. Он также дал ему черствый кусок хлеба, который тело отвергло с рвотой. Вместо этого он дал ему протертую овсянку, которую Изуку удалось сдержать. Это помогло ему выжить. Достаточно. Воды. Он попросил воды. Прошло уже несколько дней с тех пор, как он в последний раз пил ее. Шифр что-то сказал Хлысту. Тот что-то ответил. Шифр обратился к Изуку. — Ты скромный мальчик, не так ли? Изуку не был уверен, к чему он клонит. — Скажи «Сика», и мы дадим тебе воды. Давай. Скажи «сука». Не так уж и сложно. Изуку опустился на холодный пол. Он не сказал этого. *** Он перестал кричать. Жжение вернулось. Он позволил этому случиться. «Ты скучаешь по дому, да?» — сочувственно спросила Очако, сидя на земле и прислонившись спиной к стене. Она была в костюме Героя, а поверх него — расстегнутый серый пиджак школьной формы. «Все в порядке. Мы скоро отвезем тебя домой. Я обещаю. Просто подожди еще немного, хорошо?» Что ты здесь делаешь, Урарака? То же самое он спрашивал у нее каждый раз, когда она появлялась, — простая мысль, предназначенная только для него и для нее. Они ковыряли его ногти. Его мысли продолжали дрейфовать. «Ищу тебя.» Можно мне вернуться домой, пожалуйста? Он уставился на нее мутными глазами. Я хочу закончить это сейчас. «Я знаю. Еще немного.» Я не хочу делать это дольше. «Я тоже этого не хочу. Держись. Я знаю, что ты сможешь. Ты же Деку, помнишь?» Не думаю, что помню. «Скоро ты сможешь вернуться домой. Я обещаю». Он не хотел обнадеживать себя. *** Кто-то прижал его голову к полу. Его заставили открыть веко. Люди говорили на заднем плане, переговаривались, жестикулировали руками, словно обсуждали обычные вещи. Кто-то залил ему что-то в глаз. Оно шипело. Оно пузырилось. Оно вонзилось ему в голову. Его продолжало трясти. Что-то внутри него покинуло его после этого. *** — Сика. Он потерял рассудок. — Сика. Он должен был… — Сика. Он постучал пальцами по земле. SOS. SOS. — Сика. Вода. — Сика. Кто-то. — Сика. Пожалуйста. — Сика. *** Он укусил Хлыста. Он не хотел. Просто так получилось. Укусил его, как бешеная собака. Он закричал, словно сошел с ума. Почувствовал, как ногти мужчины сгибаются и ломаются между его зубами. Мужчина закричал, несколько раз ударил его по голове, пока сила ударов не отбросила Изуку от него. Ботинок несколько раз ударил его в грудь, повалив Изуку на пол. Он задыхался. Мужчина продолжал кричать, злясь. Изуку был уверен, что сломал ему несколько ребер. Хвост Хлыста обхватил лодыжку Изуку, поднял его вверх ногами, а затем шлепнул на пол. Кузнец схватил мужчину и оттащил его, вышвырнув из камеры Изуку, прежде чем разъяренный мужчина мог случайно убить Изуку. Возможно, Изуку надеялся, что тот убьет его. По крайней мере, все закончилось бы быстрее. — Ты должен быть благодарен Кузнецу, — сказал Шифр, отхлебывая из банки пива с изображением лимона. — Если бы не он, Хлыст уже давно сделал бы тебя своей девушкой. Изуку не был уверен, что он имел в виду. Не сразу. Его мысли были слишком путаны, слишком недосыпали, слишком недоедали, чтобы работать так же эффективно, как раньше. Но потом они заработали. И Изуку пришлось перестать вспоминать все те случаи, когда он оставался в камере один, а с ним был только Хлыст. Неужели этот человек действительно изнасиловал его? Может, Шифр просто издевается над ним? Он предпочел бы этого не узнавать. Из-за Хлыста погибли другие дети. Кузнец обжег его. Но именно из-за него голова Изуку до сих пор не была пробита Хлыстом. Предположительно, именно из-за него не случилось еще большего. — Кстати, о девушке, а какая твоя? — небрежно спросил Шифр, слегка усмехнувшись, увидев, как сузились глаза Изуку. — Думаешь, она сгодится для съемок вирусного видео? Как по мне, не самая лучшая кандидатура — средний ранг, беднота и все такое. Хотя у нее достаточно милое лицо. Может привлечь внимание. Знаете, почему люди бьют тревогу по поводу съемок котят, но ничего не говорят о коровах? В миловидности есть свой шарм. *** Изуку никогда не видел Гиену. В последний раз Изуку слышал, что Шифр говорил с ней по телефону: «Я не могу больше посылать к тебе своих ребят, я же тебе говорил. Разве у Мастера Потрошителя не достаточно людей? Нет — я это знаю. Я не к этому клоню. Я говорю тебе — дай мне закончить, женщина! — Я говорю тебе, что у тебя достаточно помощников. Позвольте напомнить, что от Кузнеца мне влетело за то, что вы не выполнили свою часть сделки. Да, вы им заплатили. Заплатили им треть того, что обещали. Я не злюсь, злится Кузнец. Мне плевать на то, что сказал твой парень с неба — можешь прекратить это представление в моем присутствии. Да, они умерли. Давай, обвиняй гребаного Хлыста в том, что один из них умер, потому что остальные парни сделали свою часть работы правильно. Откуда мне знать, как умер второй ребенок? Она просто… Изуку не смог долго удерживать внимание на голосе Шифра. Горячие вспышки обнимали его тело, вызывая мурашки, голова кружилась, в голове было неясно. Он не мог понять, где находится Шифр. Не из коробки, в которую его запихнули. Черный сундук с замком снаружи. Кто-то просверлил в нем отверстия, каждое из которых было достаточно широким, чтобы просунуть палец. В нем было душно. Это напомнило ему багажник машины, того проклятого седана, который привез его сюда в первую очередь. Здесь были кровавые царапины, коричнево-сухие — он видел их, когда багажник был открыт и множество рук складывали его в него. Кто-то еще оказался здесь в ловушке. Кто-то пытался выбраться. Здесь было тесно. Он не мог дышать. Она была такой маленькой, что его пришлось заталкивать внутрь, прижимая колени к груди и стесняя дыхание. Он мог умолять. Мог бы напрячься. Мог закричать. Выпустите меня. Выпустите меня. Пожалуйста. Пожалуйста, выпустите меня. Я не могу дышать. Пожалуйста… Я не хочу здесь умирать. Я не могу здесь дышать! Пожалуйста. Я больше не могу! Я не могу здесь дышать! Помогите! Кто-нибудь… Айзава-сэнсэй, помогите! Может быть. Он не был уверен. Его разум давно покинул тело. Он постучал по стенам: SOS. SOS. Я умру, да? — Не говори так, — сказала Очако. Это правда, не так ли? — Ты этого не знаешь. Ну-ка, закрой глаза для меня. Ты слышишь, как бьется твое сердце? Оно там. Оно громкое. — Да. Мне всегда казалось, что у тебя все громкое. Твои мысли. Твое сердце. Я думаю, это хорошо. Не так ли? Не уверен. Прости. Я не могу думать. — Ты устал. Это нормально. Я не могу уснуть. Они не дают мне… — Ты скоро вернешься домой. Не волнуйся. Я здесь. Просто держись. Мне жаль. — За что? Я просто сожалею. За многое. Мама, должно быть, так убита горем. Я должен был поужинать с ней. Мне так жаль, мама… Меньше говори «мне жаль», а больше — «я люблю тебя», хорошо? Думаю, ей это понравится. Да… может быть… Ты можешь остаться еще ненадолго? Я не хочу оставаться один. — Конечно, Деку. Я здесь. Спасибо. *** Его постукивание действовало Хлысту на нервы. По крайней мере, так предполагал Изуку. Он постукивал по коробке, а Хлыст что-то ворчал и бил по внешней стороне багажника. Наверное, прекрати это. Изуку продолжал. Постукивание пальцами было непроизвольным. Когда Хлыст вытащил его за волосы, из его рабочей памяти словно исчезли секунды, прошедшие после этого события. Когда Хлыст схватил его за подбородок и что-то прокричал ему в лицо, Изуку, как ни странно, не почувствовал страха. Честно говоря, он не очень понимал, что происходит и что он должен чувствовать. Что с ним было не так? Что-то случилось с его головой. Должно быть, у него открутился винтик. Может быть, поэтому он не мог думать или осмысливать то, что сейчас видел. Смешно. Вероятно, в голове у него все перевернулось. Может ли он вернуть его туда, откуда он выпал? Он прожил шестнадцать лет, чтобы получить повреждение мозга. Блестяще. Отличная работа, Деку. Бесполезный хрен. Чьи то руки заставили его встать, а затем связали ему руки за спиной чем-то холодным и гремучим. Он не мог понять, что происходит. Было больно, когда его руки за спиной медленно тянули вверх к потолку, выкручивая их не в ту сторону. Из горла, к удивлению, ничего не вырвалось. В глазах мелькнула белая пелена, и, когда он окончательно развел плечи, из него вырвался лишь слабый хрип. По его губам потекли капельки слюны. Если подумать, то когда он в последний раз кричал? Он не мог вспомнить. Они поместили его в другую камеру. Привязали к стулу и ушли. Здесь пахло испорченным мясом. Здесь была только одна висячая лампочка. Он хотел свалить на это свою неспособность сосредоточиться. Он мог бы попробовать. Он никогда раньше не чувствовал запаха недельного трупа, и ему не хватало осознания, чтобы поднять голову и посмотреть. Когда он увидел труп, то не сразу понял, что именно он рассматривает. Сначала это выглядело просто как комок. Потом — на спящего человека. Но он не спал. Он уже находились на стадии разложения скелета. Смерть. Вот она. Это больше не было просто концепцией или «возможно». Она была прямо здесь. Он был мертв. Уже некоторое время. Когда остановилось его сердце? Был ли Изуку всего в нескольких шагах от них, когда они в одиночестве делали последние вздохи? Шифр сказал, что погибли двое. Был ли это один из них или третий, о котором Изуку не знал? Знала ли их семья? Сохраняла ли их семья надежду, думая, что со дня на день их ребенок вернется? Мне очень жаль. Мне так жаль. — Эй. Это не твоя вина. Я мог бы что-нибудь сделать. — Деку… Я мог бы бороться сильнее. Я мог бы помочь им. Я мог бы! Но не смог. Он не мог отменить смерть. Его начало трясти. Он закричал так же, как после того, как увидел, как Кацуки затягивает в портал прямо у него на глазах. Ему хотелось вырвать. Но блевать нечем было. Он дернулся. Руки были бесполезны. Стул зашатался от его бездумной возни. Он опрокинулся вместе с ним, сильно ударившись головой о пол. После этого в ухе зазвенело. Пол был мокрым от протекающей трубы. Не то чтобы он мог попить. *** Я умру здесь. Я умру здесь. И, может быть, это было не так уж плохо. Прости меня, мама. Я люблю тебя. Я так тебя люблю, мама. Спасибо за все. Айзава-сэнсэй… Урарака… Иида… Все… Я люблю всех вас… Отдохнуть. Спать вечным сном. Совсем рядом. Мягкое прикосновение к его щеке. Рука с подушечками пальцев. Он представил, как его голова покоится на коленях. Я уже закончил? — Ты очень устал, да? Очако звучала так сочувственно, так грустно. Мм… Пожалуйста, останься со мной. Я не хочу сейчас оставаться один. Я не могу. — Конечно. Могу я тебе кое-что показать? Мм… Ладнно… Внезапно он оказался в кафетерии, обедая вместе с ней и Теньей. Вокруг ходили студенты, неся подносы. Не хватало чего-то, например, запаха еды. Ему этого не хватало. Звуки были менее концентрированными. Он слышал только себя, Очако и Тенья, которые говорили об тренеровках по спасению, которые Тринадцатая запланировала для них. Изуку почувствовал, что смеется. Над чем? Хм… Неважно, ведь так? Он был счастлив. Это было главное. Могу я остаться здесь? — Конечно. Мир мог рушиться, а он оставался здесь, в этом пузыре в глубине сознания, где было безопасно. TBC