Запись сорок восьмая. 18 августа 2023 год.

Пятница.

— Тебе принести воды? — Кики, подсев на лавочку, посмотрела на Шираюки, мертвым взглядом изучающую неопределенную точку в пространстве. — Выглядишь бледной. Амбервиль ничего не ответила, будто бы и не услышав ее слов вовсе. Совсем не двигалась, и, кажется, даже не моргала. — Все будет хорошо, — Мягким тоном произнесла Кики, стараясь донести до Шираюки истину, пока заседание суда не продолжилось. Этот короткий перерыв должен привести их в чувства. Правда… Этих самых чувст у Шираюки совсем не осталось. — Почти всех преступников поймали. За остальными идет слежка. Им всем грозит крупный срок. Об этом я лично позабочусь. — Сейран погладила ее по спине, жестом, коим обычно успокаивала сына. Рошель по привычке опускал голову ей на плечо и утыкался носом в подмышку. Шираюки же даже не шелохнулсась, продолжая сидеть неподвижно. — Ребята в больнице, под присмотром Харуто. Она их всех на ноги поставит за считанные дни. — Кики выдержала паузу, поправляя спутавшиеся рыжие локоны у затылка Амбервиль. — И Зен, скоро очнется. Шираюки вздрогнула, услышав его имя и медленно-медленно повернула голову в сторону Кики, смиряя ее безжизненным взглядом. Внутри нее кипела буря. Она ломала ребра, истязала плоть, сжимала ребра до невозможности дышать. — А если нет? — Едва слышно произнесла Амбервиль, боясь собственных слов. Она предпочла бы и вовсе их не произносить, но тогда, они бы гнили внутри нее, поглащая последние крупицы здравого рассудка. — Если не очнется?.. — А-то ты Зена не знаешь? — Кики попыталась улыбнуться уголками губ, приободряюще сжимая пальцы на девичьем плече. Повезло, что она успела научится подобным нюансам по ходу материнства, иначе не смогла бы подобрать нужных слов. Раньше, она бы точно растерялась, не зная, как поступить и что говорить в таких случаях. Митсухидэ в данных делах был куда смышленее. Он бы точно смог растрясти Шираюки, если бы не был занят делами в полицейском участке. Участь — руководить остатками следственной группы —пала на его плечи совершенно неожиданно. — Он сильный. Обязательно выкарабкается. К тому же, он тебя одну не оставит. Так что не стоит хоронить его раньше времени. Глаза Шираюки тут же наполнились слезами. — Нет, я… Я не хороню его, нет он… — Затараторила Амбервиль в преддверии приступа паники. Эмоции быстро взяли над ней верх, и, не в состоянии им противостоять, Шираюки беззвучно расплакалась. Кики сразу же обняла ее, пряча от посторонних взглядов. Все-таки сболтнула лишнего. За прошедшую неделю сердце Шираюки умерло четырежды. Первый раз, когда ей сообщили, что Зен в коме и, никаких гарантий о том, что он придет в себя — нет. Второй — когда Митсухидэ хоронил Терезу. Третий — когда мать увезли с приступом инсульта. И последний раз — вчера, когда после заседания родственники одной из жертв пожелали ей смерти: Шираюки вышла из зала суда несколько раньше, не сумев досидеть до конца, и, по несчастному стечению обстоятельств столкнулась с бабушкой Вилла. «На месте моего внука должна была быть ты!» «Это из-за тебя все они умерли!» «Лучше бы, ты никогда не рождалась!» «Хватило наглости явиться, после того, как прикрывала задницу своим братцам!» «Ее место за решеткой, почему вы ее не посадите?!» «Твое место в могиле!» «Поскорей бы тебя пристрелили, где-нибудь в подворотне, чтобы ты ощутила ту боль, что испытали убитые!» А Шираюки и было больно. Все эти высказывания въелись в ее черепную коробку, звеня всякий раз, когда она оставалась наедине с собой. Ее сердце вырезали из груди наживую. И дыра в груди сочилась кровью не переставая. Шираюки возненавидела себя. Из-за нее Кихал, Оби, Тарига, Сузу и Зен попали в больницу. Если бы она сама умерла, то никто бы не пострадал, однако, в ходе всего этого ада она отделалась лишь сломанной рукой и… Амбервиль всхлипнула. Она не хотела больше существовать. Хотела вонзить нож в грудную клетку, изувечить свое тело, исполосовать его шрамами. Выстрелить в голову, наглотаться таблеток или еще чего хуже — сигануть с крыши высотки. Но теперь у нее не было на это права. Наложи она на себя руки — жертвенность Зена и остальных стала бы напрасной. Они ведь боролись за ее спасение. И это еще больше разбивало Шираюки изнутри. Спустя пару часов, когда заседание наконец закончилось, Амбервиль осталась сидеть в зале одна. Она вглядывалась в неопределенную точку на полу, не ощущая себя живой. Она мертва морально. Осталась лишь оболочка ее тела, истерзанная обстоятельствами. Теперь, она ничто иное, как мешок с костями. Поэтому она и не заметила, как осталась сидеть в одиночестве на последнем ряду. Шираюки покинула зал суда лишь после того, как ей сказал об этом сотрудник охраны. Амбервиль выбежала прочь, дереувшись, как от удара, словно мужчина ее в чем-то обвинил, а не вежливо попросил. Шираюки спустилась вниз по лестнице, падая на пролетах из-за негнущихся ног. Разбила колени, но выбралась на улицу через двери черного выхода. Она прижалась спиной к стене, рвано дыша, и пыталась подавить голоса кружащих в голове демонов. А они кричали, вопили, ненавидели. Пальцы сами собой потянулись к карману, извлекая оттуда пачку купленных ночью сигарет и зажигалку. Все ее сознание в последние дни держалось лишь на табаке, убивающем ее легкие. Но это не имело никакого смысла. Как что-то могло убивать ее, когда она уже мертва? Она ненавидела сигаретный дым, ненавидела вкус табака, но не могла остановиться. Эта горечь не давала ей рухнуть вниз. Не давала увянуть в этом суровом мире. Эти облачка дыма держали ее на поверхности. Прикурив, Шираюки выпустила разводы сигаретного дыма в воздух, чувствуя себя мерзкой, грязной, отвратительной. За все это время она ни разу не навестила Зена. Она вообще не появлялась в больнице, после того, как ей наложили гипс. Боялась, что родные, пострадавших из-за нее следователей, выгонят ее оттуда. Да и вообще, было ли у нее право, после случившегося, навещать их? Шираюки не знала. Страх сковывал ее. Давил на нее. Разъедал кожу. Она боялась увидеть Зена. Его бледную кожу, тело, истыканное всякими приборами, кислородную маску на лице. Боялась, что если она придет, он перестанет дышать. Шираюки сбрасывала звонки матери, поступавшие едва ли не каждый час. Она оплатила все больничные счета, оставшись практически без средств к существованию, но дальше дистанцию не нарушала. Не хотела с ней разговаривать. Не хотела, чтобы мать догадалась о ее мерзком состоянии. Не хотела слышать родной голос, боясь, что из динамиков будут разноситься лишь хрипы. Шираюки хотела остаться одной. Чтобы больше никому не причинять вреда. Чтобы больше никому не было больно и плохо. Выкинув истлевшую сигарету, она утерла слезы рукавом толстовки, смотря на время, разблокировав телефон. Очередное напоминание о Зене — заставка экрана блокировки: они стоят вместе, в обнимку, пока Зен пытается укусить ее за ухо, счастливо при этом улыбаясь. Шираюки приложила титанические усилия, чтобы не расплакаться снова. Она должна. Должна сделать это. Даже если ее прогонят, проклянут и прочее. Она должна попрощаться с Зеном, перед тем, как уйти. Потому что другого пути у нее нет.

***

Войдя в здание больницы через запасной выход, Шираюки поднялась на нужный этаж, надеясь остаться незамеченной. Не хотелось ни с кем сталкиваться. Ненужные разговоры лишь еще больше выведут ее из состояния временного эмоционального покоя, коего она не чувствовала уже которые сутки. Стрелки часов давно перевалили за одиннадцать. Время посещения больных уже давно закончилось, в связи с чем Шираюки действовала тихо и осторожно. Пройдя по коридору в самый конец, Амбервиль остановилась у нужной двери, замирая точно вкопанная. Перед ней словно выросла кирпичная стена. И шагу не ступить. Дыхание перехватило. Под легкими закололо. Услышав со стороны чьи-то шаги, Шираюки сразу же отбросила из головы все мысли заходя в палату быстрее, чем успела обдумать собственное действие. И вот она здесь. Прямо перед ним. Глаза лихорадочно скользнули по мертвенно-бледному телу, тут же наполняясь слезами. Блондинистые пряди хаотично разметались по поверхности белой подушки, сливаясь с кожей Зена, через которую отчетливо просматривались ниточки вен. Шираюки чувствовала, как сердце начинает учащенно стучать, вызывая панику. Подойдя к Зену ближе, Амбервиль опустилась на табуретку, не зная, что делать. Боги… Она не могла видеть его таким. Слишком больно и тяжело. Коснувшись пальцами здоровой руки тыльной стороны мужского запястья, Шираюки разрыдалась, стараясь подавить громкие всхлипы. — Ты ведь мне обещал… — Тихо-тихо произнесла Амбервиль, наклонившись над телом Зена. Ее волосы упади на его лицо, оиражаясь кровью в ее глазах, из-за чего она тут же подалась назад. — Ты обещал, что не пострадаешь… — Слезы безостановочно текли по ее лицу, капая вниз, на больничные простыни. Все ее страдали сулили один неизбежный конец, в котором не было хорошей концовки. Они не могут быть вместе после того, что случилось. Они не заберут Айдена из детского дома, чтобы воспитать. Не создадут семью. Не смогут быть счастливыми. Потому что Шираюки, своей фигурой, несла лишь хаос. И нельзя было этого изменить. — Родной мой… — Она коснулась озябшими пальчиками, трясущимися от сотни килограммов пережитого стресса, его лица, гладя по щеке, как делала обычно перед сном. Сейчас он посмотрит на нее, поднимется, чтобы поцеловать в нос и зажмет в своих крепких объятих. Если бы только все действительно было так... — Открой глаза. Пожалуйста… Вернись ко мне… Мне без тебя плохо… Она продолжала плакать, не зная, как еще достучаться до Зена. Шираюки знала, что он чувствует. Ее воспоминания о коме отчетливо зияли в голове. Он точно слышит ее. Слышит, но не реагирует. Шираюки так любила его. Так сильно, что сводило внутренние органы. Что суставы ломило. Что хотелось кричать об этом каждому. И ничего больше ей не нужно было. Лишь чтобы Зен снова посмотрел на нее своими топазовыми глазами и улыбнулся. Чтобы сказал, что любит. Чтобы обнял ее и больше никогда не отпускал. Да даже если он забудет ее. Даже если разлюбит. Даже если прогонит. Пусть только придет в себя. — Прости меня… Я… Я думала, что справлюсь со всем сама. Думала, что помогу Кихал и всем остальным но… Сделала только хуже. Зен в ответ ей молчал, продолжая лежать неподвижно. А Шираюки молилась, чтобы он ответил ей хоть что-нибудь. Чтобы он накричал на нее, отругал, обозвал. Да что угодно, лишь бы только не молчал. — Я правда думала, что все изменилось, когда встретила тебя, но… — Амбервиль шмыгнула носом, не в состоянии закончить мысль. Мрак сочился из нее не останавливаясь. Может хоть так, услышав ее глупости, он очнется, чтобы назвать ее дурой и отругать? Глупо. Как же глупо. — Прости… Но, думаю, будет лучше, если я уйду. Шираюки нашарила в кармане небольшой конверт, опуская его на тумбочку рядом с изголовьем кровати. Она поднялась на ноги, наклоняясь к Зену и, немного помедлив, поцеловала его в уголок губ, оставляя последний влажный след от слез на его лице. Ее пальцы скользнули по предплечью Зена, и, на секунду, Шираюки показалось, будто бы он дернул рукой. Будто бы попытался схватить ее. Она попятилась назад от растерянности, но почти сразу поняла, что произошло. Он ведь все слышал. Каждое ее слово. Жозефина рассказывала ей о чем-то подобном. Мол, когда Шираюки была в коме, то иногда дергала мизинцем, реагируя на какие-либо слова. Думать о матери не хотелось. Обида на нее таилась под ребрами, гния вместе с телом. Если бы Жозефина только рассказала ей обо всем… Ничего этого бы не было! Эта мысль не давала Шираюки простить Жозефину. Теперь они друг другу чужие люди. Поэтому ее палата так и оставалась недосягаемой. Окинув бледное тело еще раз, Амбервиль резко развернулась, не в силах вынести этой картины, и бросилась к двери, задевая конверт, оставленный на тумбе. Он спикировал на пол, залетая под кровать и остался лежать на чистом полу. Выйдя из палаты, Шираюки остановилась, замирая лицом к лицу с Харуто, удивленно смотрящей на нее. Они обе не двигались пару минут, точно окаменевшие, пока женщина не прервала тишину своим обеспокоенным голосом. — Слава небу, ты в порядке, милая. — Харуто приобняла Шираюки за плечи, быстро пробегая взглядом по ее фигуре. Последний раз они виделись, когда Амбервиль приходила проведать Кихал. Когда все еще можно было исправить. — Исхудала-то как... бедное мое дитя. Амбервиль немигающим взглядом уставилась на женщину, после чего рухнула на колени, в молитвенном положении кланяясь ее ногам. Она ведь даже не объяснилась перед его матерью за то, что случилось. — Простите. Умоляю, простите! Если бы не я, то ваш сын… — Милая, что ты! — Растерялась Харуто, присаживаясь на корточки. Ее руки легли на девичьи лопатки. — Встань скорее. В этом нет твоей вины. Но Шираюки не слушала. Она продолжала приносить извинения, кланяясь, и хрипела от душащих слез. — Шираюки, детка, поднимись с пола. — Харуто взяла ее за плечи, пытаясь заставить Амбервиль встать на ноги. — Зен сам полез на рожон, чтобы защитить тебя, поэтому прекрати! Он бы точно не хотел видеть тебя в таком состоянии. Женщина с силой потянула на себя иссохшее тело Шираюки, поднимая ее на ноги, сразу же прижимая к своей груди, как маленького ребенка. — Милая, прекращай себя изводить. — Она гладила ее по спине, пока Амбервиль ревела ей в плечо, отчаянно ища успокоения. — Если так уж рассуждать, то я тоже виновата. Не доглядела за своими сотрудниками. Понимаешь ведь, что это абсурд? И это я еще не говорю о том, что у тебя хватило силы духа пойти против брата. Разве можешь ты винить себя, после того, как вывела полицию на преступников? — Она утерла слезы с девичьих щек, едва сдерживаясь от того, чтобы не разревется в ответ. — Ну все, милая, успокаивайся. Давай, глубокий вдох, выдох. Шираюки шмыгнула носом, громко всхлипнув, после чего попыталась сделать рваный вдох, задыхаясь от насморка. И сердце в груди подуспокоилось, видя сочувствие в глазах Харуто. — Вот так, детка. А теперь пойдем ко мне. Налью тебе чаю с ромашкой. Посидим и все обсудим. — Харуто потрепала Шираюки по голове, точно так же, как это обычно делал Зен, и направилась в сторону ординаторской, тем самым зазывая Амбервиль за собой. — У меня пастила есть. Сын говорил, что ты… — Развернув голову, Харуто тут же замолчала, отмечая, что Шираюки растворилась в воздухе. В тон этому хлопнула дверь, ведущая на запасную лестницу. — Бедное дитя. — Выдохнула Харуто, прижимая ладони к груди. — Изведет же себя…

***

Шираюки бежала вдоль шоссе настолько быстро, насколько вообще только могла. Весь окружающий мир перестал играть роль, оставаясь простой смесью бледных красок и ярких пятен по бокам. Нутро трепетало от обеспокоенного голоса Харуто. Она хотела бы остаться с ней, но не могла, зная, что ничего уже не будет, как раньше. Все хорошее похороненно в пепле недосказанностей. Забежав в квартиру, она собрала все необходимые документы, готовая встретится с человеком, способным дать ей возможность все исправить. Вещи, оставшиеся в комнате она вывезла на свалку, собрав несколько коробок. Шираюки желала избавиться от воспоминаний, хранившихся в этом доме. Обо всем, что так или иначе напоминало ей прошлом. Шираюки связалась с адвокатом, воспользовавшись его помощью, и теперь ожидала, когда груз всей этой чертовой ответственности снимут с ее плеч. Хотя бы на грамм. Эта ночь утопит в себе памятные моменты. Убьет все, что отзывалось раньше приятным теплом. Сотрет с лица земли то, что приносит боль.

***

Холод окутывающий тело неприятно давил на легкие. Зену казалось, что он тонет, погружаясь на дно все глубже и глубже. Свет постепенно исчезал, погружая его во мрак. А он и рад был ощутить наконец это мертвенное спокойствие и тишину, не считая разве что, боли в легких. Их неприятно жгло, из-за чего дышать не представлялось возможным. Зен провел бы в этом состоянии целую вечность, привыкнув в конечном итоге к легкой боли, если бы откуда-то с поверхности не раздался до боли знакомый голос. Он не мог понять, кому он принадлежит. Кому-то родному. Близкому. Любимому. Но… кому? Очертания фигуры словно стерли. Зен не понимал ни слова, произнесенного откуда-то с поверхности. До его слуха доносилось лишь вязкое мычание. Вдруг, он увидел себя со стороны. Израненное тело, пускающее в воду алые разводы, хаотично растрепанные волосы, полуоткрытые веки. Он погружался вниз, ко дну, куда его так манило сознание, пока кто-то наверху истошно кричал. — Так и будешь ничего не делать? — Голос, раздавшийся из-за спины заставил Зена дернуть руками, разрушая собственное состояние покоя. Он попытался развернутся лицом на звук, но фигура, обращавшаяся к нему в этом бескрайнем океане вдруг пропала. Зен огляделся, не видя ничего, кроме границы света, теплящейся у поверхности, и мрака, сгустившегося с каждым сантиметром погружения глубже все больше и больше. — Она ведь плачет из-за тебя. Зен снова замотал головой, пытаясь понять, кто с ним говорит, пока глаза его вдруг не наткнулись на рыжеволосую особу, находящуюся в паре метров от него. — Наоми, — Обратился к ней Зен, недоуменно запрокидывая голову кверху. — Кто это? Девушка рассерженно помотала головой, подплывая к нему ближе. — Какое невежество. — Она показательно фыркнула, взывая Зена к совести. — Ты должен помнить о ней, а не обо мне. Она, в отличие от меня, еще жива. — Что за глупости? — Зен попытался коснутся руки Наоми, но она тут же увеличила между ними дистанцию. — Ты ведь тоже… — Нет, мой милый. Меня нет в живых уже очень давно. Ровно столько же, сколько я не люблю тебя. — Наоми покрутила головой, утопая в рыжих разводах своих волос. — А вот она любит. И поэтому страдает из-за тебя. — Но я даже не знаю кто это. — В растерянности ответил Зен, вновь пытаясь разобрать крики, не достигающие его слуха. — Это ты так думаешь. — Наоми смерила его сердитым взглядом малахитовых глаз. — На самом же деле, твое сердце давно находится в ее руках. — Абсурд. — Тогда почему тебе так больно от ее слез? — Наоми указала рукой на поверхность воды, гладь которой изувечивали соленые капли, стикающие с щек отчаянно кричавшей девушки, желающей достучаться до его сознания. Тело Зена мигом пронзила вспышка боли. Он поморщился, замечая, как раны начинают кровоточить еще смльнее. — Что? — Голову пронзило острой вспышкой боли. Спокойствие и тишина мигом развеялись, вынуждая его глохнуть от истошных криков. — Как ты узнала? — Это не важно. — Она толкнула его, намереваясь проткнуть кожу острыми ногтями. — Тебе еще рано идти ко мне. — Наоми вдруг оказалась за его спиной, опуская пальцы на мужскую шею. Ноготки коснулись сонной артерии. — Ты должен защитить ее. Перед глазами разом все потемнело. Тело словно разорвало на тысячу частей, а потом собрало воедино и снова разорвало. Было так невыносимо больно, что открыть глаза не представляло возможности. Дернув линией ресниц, распахнув веки, его взору предстало заплаканное лицо девушки. Она продолжала кричать, нависая над водной гладью. Слова ее стали различимие, но не намного, хотя теперь, он мог разобрать парочку из них. — Очнись… Она плакала, и каждая скатившаяся по ее щеке слеза отдавалась колотым ударом поддых. — Милая, не плачь. — Он попытался улыбнуться сквозь боль, отчего-то чувствуя ответственность перед ней. Он не может показаться слабаком. Только не перед ней. — Родная, ну что ты. Я же рядом. Но, так же, как он не слышал ее, она не слышала его, продолжая молиться о том, чтобы он пришел в себя. Наоми пропала так же быстро, как и появилась, оставляя его одного гибнуть в этом океане. Его тянуло на дно, и только лишь неразличимый девичий голос лучами света не давал ему погрязнуть во мраке. Она влекла его. Но он не понимал, почему? — Подожди еще чуть-чуть, — Взмолился он, не в силах вынести отчаяния в ее голосе. — Я скоро вернусь, обещаю. Внезапно, ее силуэт стал отдалятся, окутывая его ледяной водой. Паника забилась под самым горлом. — Не уходи! — Прокричал он, но вместо членораздельной речи вышло простое захлебывание мутной водой. Он начал задыхаться. — Не оставляй меня! Он кричал, пытался дернуть хоть какой-то мышцей своего, вмиг окоченевшего тела, дабы выплыть на поверхность и схватить незнакомку за руку, но не мог. Он смотрел ей вслед и не мог ничего сделать. Он кричал, но все звуки застряли в горле. А она удалялась все дальше и дальше, пока тьма не окутала его окончательно. Она ушла, оставив после себя ощутимый холод, будто бы его достали из теплой воды под порывы ледяного ветра, а после бросили в бочку, заполненную доверху кусками льда. Сердце бешено забилось в груди, покрываясь сотней тонких игл, впивавшихся в тело изнутри. Он должен вернутся к ней. Должен вернуть ее, пока не стало поздно. Пока она окончательно не ушла, оставив его навеки одного.