Глава 5. Зачем бессмертному шприц, если он не болеет

На уборку уходит полдня, но Василиса не возражает, это даже хорошо, помогает отвлечься и не плакать лишний раз. В квартире пыльно и неизвестно, что раздражает ее больше, склад вещей в гостиной, явно ворованных, или заклеенные газетой окна на кухне. — Подружки его сюда явно не убираться ходят, — бормочет она себе под нос, выметая пыль из-под дивана. В серванте обнаруживается стопка старых пыльных книг, ничего интересного, учебники по советской истории и второй том «Тихого Дона». Вася равнодушно пролистывает книгу и обнаруживает старую новогоднюю открытку, которую, видимо, использовали в качестве закладки. Адреса конечно уже стёрлись, но, судя по именам, некий Сергей поздравлял некую Татьяну с новым 1958 годом. Кроме выцветших морозных узоров и едва узнаваемых силуэтов Деда мороза и Снегурки, Вася ничего разглядеть не может. Хм… а как, кстати, зовут Кащея? Василиса задумывается, называл ли он ей свое настоящее имя, или может кто-то из тех, кто был с ним, звал его по имени, но ничего такого на ум не приходит. Может, это он Сергей? Хотя 1958 год, Кащею старше тридцати не дашь. Вася убирает тихий Дон на место вместе с открыткой обратно в шкаф. Точно Кащей Бессмертный, ни имени, ни фамилии, возраст непонятный, да может это вообще не его квартира. Судя по времени, уроки в школе должны были уже закончиться, Эдик наверняка будет звонить на домашний вечером, чтобы узнать, как дела и чем это таким она заболела за несколько дней до нового года. А папа… Папа. Василиса заканчивает с уборкой, присаживается на край ванны и думает, думает, думает. Сможет ли он что-нибудь придумать? Папа всю жизнь такой был, Рыбин, одним словом, они в этом с Васей схожи, варятся в собственном соку, пока задыхаться не начнут и помощи просить не станут. После того случая в поезде, отец про то, что продолжает играть в карты и долги, до последнего не говорил, пока с матери прямо в подъезде меховое пальто не сдернули, сославшись на то, что Пётр Иванович им проиграл и проиграл много. У Марины Степановны тогда первый раз в жизни сердце закололо. С Васькиным отцом у неё все было впервые в жизни, первый поцелуй, первая собственная квартира, первый ребенок, первая ложь, первый страх за жизнь, первый раз боли в сердце. Продали все. Дом покойного деда в деревне под Казанью, гараж, телевизор, мама кучу вещей в комиссионку сдала, золото бабушкино, все продали, а потом маму инфаркт прямо на работе схватил, схватил прямо за сердце, сжал и лопнул. Василисе как в школе сказали, так она домой так и побежала, октябрь был на дворе, прохладно, а она прямо в школьном сарафане. А там все. Отец себя винил и винит до сих пор. Играть бросил, но ненадолго. Опять долги, опять продавать вещи. Потом опять держался, в работу ушёл, а потом вот этот вот Кащей со своей игрой в наперстки. Вася думает, что отец денег не найдет, только если сам себя в рабство продаст, а ее найдут зимой, всплывает из-под снега как подснежник, и никто о ней и не вспомнит, разве что Эдик, сосед по парте. Отец с ума сойдёт от горя Резко поворачивается ключ в замке, и Василиса, почувствовав, как с улицы веет холодом, выглядывает в коридор. — Чего делаешь? — Кащей снимает свой кожаный плащ, кидает его куда-то в комнату вместе с шапкой и зябко потирает руки. Ваську так и подмывает спросить про отца, не искал ли он её, может денег привез, может они договорились? — Я только закончила убираться, — тихо отвечает Вася, уходя в сторону кухни. — Вам чай налить? — Нет, — Кащей подходит сзади и кладет ей ладони на плечи, несильно, но настойчиво сжимая. Руки у него большие, того и гляди переломать могут с хрустом. — Рыба моя, я продуктов купил, сваргань мне картошки жаренной, а? Василиса нервно сглатывает и кивает, ловко выворачиваясь из чужих рук. Картошка это не страшно, картошка это она умеет, Кащей с ухмылкой смотрит, как она продукты перебирает, и уходит в комнату, где судя по звуку включает радио. Вася с облегчением вздыхает и приступает к готовке, тяжесть кащеевских ладоней с плеч остается с ней ещё надолго. За окном пошёл снег, и Василиса с грустью вспоминает о том, что скоро Новый год, первый раз они без матери будут праздновать. Если она до Нового года вообще доживет. Вон как смотрел, когда она из ванной вышла, и банда его, универсамовские, наверняка уже все в курсе. Василиса ставит сковородку на стол. Жизни ведь не дадут. И пусть что не было ничего. Да и не будет. Вася смотрит на нож с разноцветной ручкой, у Эдика такой же, хвастался, что брат подарил, у того якобы друг такие на зоне делал. Радио за стенкой шипит помехами, наверное станция сбилась. Спит что ли? Сам же картошку просил, теперь остывает, надо будить. Приходится осторожно заглянуть в комнату, чтобы не получилось как с ванной в прошлый раз. Кащей, как и ожидалось, лежит, раскинувшись звездой на диване в одних брюках и как будто бы в полудреме. Вася поджимает губы, подходит ближе, крутит ручку на радиоприемнике, он вылавливает какую-то постановку, в которой актриса с надрывным голосом вещает, что на каждой вещи своя цена есть, и уж если быть вещью, так одно утешение — быть дорогой. Кажется, это «Бесприданница» Островского, и несчастной Ларисе Огудаловой остается жить всего ничего, а ей, Ваське, ещё мучиться и мучиться. — Идите обедать, — Василиса легонько касается голого плеча Кащея. Опять паук, точно видно паука в паутине. И по имени не позовешь. Василиса чувствует, что наступает на что-то холодное, под ногами оказывается шприц. В голову лезут нехорошие вещи. Она опускается на колени, чтобы подобрать его, и в радиоприемнике жалкий Карандышев орёт вслед Ларисе, что все ей прощает, и просит остановиться, а Кащей вдруг резко распахивает глаза и больно хватает Васю за руку. — Ай! — роняет шприц. — Пустите! — Рыба моя, — полупьяно говорит Кащей, — сама приплыла? Вася дёргает руку, но хватка железная, приходится осесть на пол рядом с диваном. — Я картошки пожарила. Глаза у Кащея — темные, что вода болотная, а ресницы длинные, ну точно Ванька или Емеля. — Продешевил я тебя, — свободной рукой Кощей гладит Ваську по щеке, — какие десять тысяч? За тебя и миллиона мало, царевна. Огудалова истерично кричит, что теперь будет искать золото, а обезумевший Карандышев стреляет в нее из пистолета, заходясь криком отчаяния. — Вы… вы за меня десять тысяч попросили? — Василиса не верит своим ушам. Это шутка, этого не может быть. — Нет у папы таких денег. Он даже если… Слова заглушают всхлип, Василиса дергает рукой в надежде вырваться, но Кащей ловит пальцами слезы на ее щеках. — Ещё б ты плаксивой такой не была, — ухмылка. — Хотя бабам положено плакать, баб, которые плакать не умеют, надо за километр обходить. Вася всматривается в его лицо. Вроде и не пьяный, состояние у него какое-то опьяненное, щурится, как будто в тумане. — А не найдет твой папка денег, ну что ж, — картинно кривит губы, — со мной придется остаться, Вась. Его смех, глухой, и надрывистый, как собачий лай, гоняет мурашки по телу. Страх обрушивается ледяной волной, рушит надежды, доводит до нового потока слез. Кащей отрубается, продолжая держать ее крепко за запястье, пока Василиса беззвучно плачет, уткнувшись в коленки, под звуки цыганского хора из радиоприемника и последнего монолога Ларисы Огудаловой, что она ни на кого не обижается и всех любит. *** Василиса открывает глаза. Опять незнакомый потолок, незнакомая комната в вечернем полумраке, крики играющих за окном детей. Кащея рядом нет, видимо он отоспался и свалил, предварительно уложив её на диван вместо себя. Вася поднимается на ноги, тихо подкрадывается к двери и прислушивается, надеясь, что Кащей хотя бы один на кухне, без своих друзей или кто они ему там. — Вася, хватит там шкериться, иди сюда! — кричит он с кухни, и приходится выйти. Кащей курит в привычной манере и окидывает её любопытным взглядом. — Смотрю вот на тебя, худая ты такая, шмотки мои на тебе прям висят, — манит рукой, — иди ешь. Картошка твоя огонь, кстати. — Спасибо, — тихо шепчет Василиса, присаживаясь на табуретку. Кащей дымит в потолок, кидает окурок в пепельницу, и резко хватает одной рукой табуретку за ножку, чтобы ближе придвинуть Васю к столу. — Чего стесняешься, царевна? — ухмыляется, глядя прямо ей в лицо. — Смотрю вот на тебя, смотрю уже почти сутки, Вася, а ты даже, блять, бежать не пытаешься, морду мне расцарапать ни разу не пробовала, может ты мне в яичницу сегодня утром плюнула или крысиной отравы в водку сыпанула, м? — Но вы же знаете, где я живу, — Василиса отправляет в рот кусок картошки, — и фамилию мою, вы же найдете потом все равно. Молчание давит, но Кащею как будто бы все равно. Вася не чувствует вкуса, словно вату жует, потому что на языке подвис один вопрос, то ли шутил Кащей тогда, то ли правду сказал. На смех ведь может поднять. — Это правда, что вы за меня десять тысяч попросили? — выпаливает Василиса и сама поражается своей смелости. Молчит. Закрывает глаза, откидывает голову, упираясь кудрявым затылком в стену. — Правда, рыба моя, правда. А чего ты так удивляешься? Василиса роняет вилку на тарелку. — У папы нет таких денег, — и кащеевы одежды вдруг кажется неимоверно большими, Вася утопает в них как в болоте, без надежды выбраться. — Это уже его проблемы. Кащей щипает её за щеку легонько и уходит обратно в комнату, судя по звукам куда-то собирается. Наверное, кого-то опять в наперстки обманывать. Брови Васи недоверчиво скользнули вверх, когда Кащей вышел из комнаты, одетый в пиджак и надушенный одеколоном, на ходу проходясь расчёской по непослушным кудрям. — Так. Буду поздно, а то я тут одной барышне свидание задолжал, а ты не балуйся мне тут. Василиса молчит, поджимает губы и отворачивается, чтобы убрать со стола, и спустя секунду снова чувствует тяжёлые ладони на своих плечах. — Вась, ты не переживай, если твой батя тебя любит, он и сто тысяч найдет, и пятьсот. А ты давай, не бойся, я же тебя не трогаю. Пришлось, как бы невзначай, приподнять руку, на которой красовались полукружья синяков, а Кащей как будто издевается, как будто ситуация не зависит полностью от него, и не он здесь дергает за ниточки. — М-да, — Кащей хмыкает себе под нос, — не рассчитал. Не люблю, когда подкрадываются. Он уходит в коридор, обувается и как будто бы прячет глаза от Васьки. — Можно вас спросить? — она останавливается в дверях кухни и мнется на месте, теребя рукава рубашки. — Спрашивай, — Кащей хлопает себя по карманам, — и спички дай, на кухне забыл. Василиса кивает и, пока ищет на столе спички, решается выкрикнуть. — Вы болеете, раз шприцами себе что-то колете? Настроение Кащея едва уловимо меняется. Когда Вася протягивает ему спички, он как-то зло ухмыляется себе под нос. — Глазастая такая, видишь все, может мне это исправить? Василиса отшатывается к стене. — Я просто… — Просто только кошки родятся, — фыркает, — сиди и не высовывайся мне тут. А то к батарее привяжу, вообще из комнаты не выйдешь. Кащей уходит, хлопнув дверью. *** Наверное, больше всего удручает тишина. Василиса ворочается, считает про себя, но уснуть не получается. Вчера были слезы, переживание, тяжёлое тело, прижимающее к себе, и наколка паука перед глазами, вырубилась, что называется, от страха. Хождение по комнате тоже не особо помогает, радио шипит рассерженной кошкой и не хочет работать, за окном только фонари и снег, так много снега, что на ум приходит глупость из детства, растает ли он когда-нибудь, или так и придется все жизнь жить в вечной зиме? Вася смотрит поверх домов, устремляется взглядом к небу, думая о том, как там папа, чем он завтракал, обедал и ужинал, ходил ли на работу, придумал ли, как найти деньги… Почему вот только в сказке можно о землю удариться, птицей обернуться и улететь далеко-далеко, и никакой Кащей не поймает? Мама может, если и была бы живая, что-нибудь обязательно бы придумала, не зря она библиотекарем была, столько книг перечитала, и дочь назвала, что не называется «не модно», зато как в сказке. Василиса бродит по квартире, считает углы, прислушивается к шагам в подъезде, но сон все не приходит. Выходные пройдут, там понедельник, рабочие будни, насколько долго отцу будут верить, что она болеет, в школе ведь проходил слушок про его увлечения, а если узнают, что Василиса у старшего универсамовских жила, пусть и не по своей воле, жизни не дадут. Особенно одноклассники. Вася беспокойно трет лицо. Опять вспоминается Машка. Мария Конина. Гимнастка, комсомолка, красавица всем на зависть - не то, что Василиса, роста маленького, глазки темные, а Машка-то подтянутая, как струна, смотрит с высока и смеётся так заливисто. Вася, что называется, через пятые руки все узнала. Всей правды никто не знает, разве что Машка сама. На дискотеке к ней пристал один из хадишевских, проходу не давал, и так стал за ней ходить, возле школы караулил, то в любви клялся, то в угрожал. Неизвестно точно, когда это произошло, вроде как Конина заболела, две недели в школе не появлялась, а когда вышла, Эдик отдёрнул Васю, когда она с этой Машкой поздороваться хотела, сказал «вафлерша она». Это мерзкое слово, от которого Василису всегда передергивает. Почему люди вообще придумывают такие мерзкие слова?.. С тех пор Машке-то и в школе прохода не давали, портфель весь заплевали, пальто в раздевалке затоптали, Конина, хоть и не пальцем деланная, но переживала. А родители вскоре спешно документы ее из школы забрали и в другой район переехали. И никто за нее не заступился. Только подружка её как-то раз робко пискнула на предъявы одноклассников по поводу их общения, что не хотела Машка, заставили её, обещая отстать. Но это уже со слов Эдика, в контексте, что «как это заставили, нельзя девку заставить». А Вася думает, что можно. Прижмут тебя к стенке, и никуда не денешься. Худо-бедно получается уснуть где-то за полночь. Во сне Машка Конина в образе Ларисы Огудаловой бежит между панельных пятиэтажек, а Эдик Перов стреляет ей в спину из пистолета со словами «не доставайся же ты никому!». Выстрел сопровождается криком. Сквозь сон Вася понимает, что кричат соседи сверху, бабка и, судя по молодому голосу, внук или сын спорят, куда делся пылесос, громко так, истерично, в какой-то момент бабка пускается в слезы, а молодой мужской голос звучит только злее. Кащей, матерясь сквозь зубы, встает с дивана, и становится холоднее. Василиса сквозь ресницы пытается подглядеть за тем, как он, опять в одной майке и трениках, берет жестяную кружку со стола и с силой бьет три раза по батарее так, что Васька подпрыгивает на месте. — Заебали, — сплевывает Кащей, — шесть утра, а они пылесос решили поискать. Василиса отодвигается поближе к стене и старается не думать о том, что Кащей сейчас опять зажмет ее в руках как игрушку. — Чего не спишь? — треплет ее по голове. — Шуметь больше не будут, не переживай. — Ага, наверное, пылесос очень дорогой. Кащей ухмыляется и ложится рядом с Василисой на диван, устремляя взгляд в потолок. — Да сумасшедшая она, бабка, на помойку наверное отнесла. Болезнь есть такая, Вась, когда вещи с помойки таскают, а эта наоборот, на помойку все относит. Вася прикрывает глаза. Трезвый. Удивительно. Василиса снова пытается уснуть, но Кащей, как нарочно, теснит ее к стене, хоть и не зажимает, как вчера. Под его мерное дыхание даже как-то засыпается легче.