3. ТЯГА ДЕЛАТЬ ЗЛО

Второй Раби 659 года от Хиджры. Великое княжество Рязанское.      

Как у двери Тамерлановой выросла трава;

Я ли не твоя стрела, я ль тебе не тетива?

Камалия плохо помнила, как выехала из обезображенного города, подвергшегося нападению монгол. Кажется, за ней вернулся Данис и вывел силой. Перед глазами стоял образ умирающей девушки со слезами на глазах и ромашкой в руке. Сейчас Камалия не сомневалась, что она была воплощением города. Её люди погибали у неё на глазах, она заживо горела, но всё равно, даже будучи на пороге смерти, смогла что-то сказать. Были ли её слова проклятьем? Пришпорив лошадь, Камалия сорвалась на галоп и очень быстро нагнала идущих впереди их отряда Даниса с Газизом и Хакана. — Хакан-гуай , — вежливо позвала девушка, — Вы знаете русский язык? Данис удивлённо глянул на сестру, но ничего не сказал. В последнее время он всё чаще молчит, а если и говорит что-то, то это слова поддержки воинам или восхваление его народа. Камалии казалось, что за такой короткий срок он заметно возмужал и повзрослел, а вместе с ним возросло и его самолюбие. Хакан же привычно цокнул языком, на мгновенье сверкнув клыками и качнулся в седле, словно вопрос был ему неприятен. — Знаю несколько слов, — он неопределённо махнул рукой. Камалия воспрянула духом. — Что значат слова "ани на"? — Она немного задумалась. — Или "а он на"? Хакан прищурился, явно что-то вспоминая. — Это ты в Рязани услышала? — Камалия впервые слышала название того самого города и просто кивнула. Хакан смешно сдвинул брови, хмурясь, изображая усиленную работу ума. — Скорее всего тебя хотели предупредить о том, что мы пришли. Тот человек хотел сказать что-то вроде, — он прочистил горло и удивительно чётко заговорил на русском: — "Они на улицах", что значит, что мы уже в городе. Хакан пожал плечами. Весь его вид говорил, что ему это по большему счёту не интересно, а ответил он лишь по необъятной доброте душевной. Поэтому, нетерпеливым движением пришпорив коня, он ушёл вперёд, не дождавшись ответа от Камалии. Девушка серьёзно задумалась о том, что наверняка не так запомнила слова, потому что перевод Хакана вызвал больше вопросов, чем дал ответов. А также сделала мысленную пометку изучить карту с названиями русских городов.  Данис же рассмеялся. — Они предупреждали явно не того человека, — он выразительно глянул на Камалию, намекая на её принадлежность к захватчикам, и, не встретив никакой поддержки своей шутке, обернулся посмотреть, в каком состоянии пребывает младший брат после долгого путешествия верхом, дабы скрыть заминку, возникшую между ним и сестрой. Газиз чувствовал себя прекрасно, но всё равно поднял большие чёрные глаза на Камалию и протянул ручку в её сторону. — Эгч , я хочу с Вами. Камалия, тряхнула головой, отгоняя ненужные сейчас мысли, подогнала свою лошадь к жеребцу Даниса, и погладила Газиза по рукам. — Пока тебе будет лучше с Данисом. Газиз ничего не ответил, только вздохнул и крепче схватился за брата, а тот распрямил плечи и приосанился, ощутив ответственность за младшего. Камалия заняла своё место в коннице, ещё слыша слова Даниса о том, что «вообще-то надо учить башкирский, а не монгольский, ведь он звучит намного мелодичнее». В подтверждение своим словам, он завёл какую-то народную песню, повествующую о красоте Великой Степи и странствиях башкир. Из полка ему вторили несколько десятков голосов. Их поход продолжался.

Первая Джумада 659 года . Москва.

Есугей всё это время вёл своих людей вперёд, беспощадно разрушая все города и мелкие поселения, встающие на пути. Он уничтожил Рязань и разграбил Великое княжество Рязанское, которое, к слову, оказалось не таким уж и великим. Его люди взяли Пронск , ценой множества воинов и одного из лучших тысячников – Кукуджу . Это была личная трагедия Есугея. Отец Кукуджу был близким человеком для Чингисхана и Есугей знал его, как знал его силу и смелость. Видеть смерть сына такого достойного человека было тяжело. В ответ на это Есугей с новой волной ярости и желания отомстить посылал людей на бой. Вскоре воинству Бату удалось захватить Коломну . Грязные и недобитые, как считал Есугей, остатки Рязанского княжества присоединились к новым силам русских князей и дали отпор у стен города, но и это им не помогло. Если говорить напрямую, Есугей презирал русских князей за их раздробленность. Он считал отвратительным то, что братья готовы были продать друг друга, лишь бы спасти свои никому ненужные жизни. Если бы братьям или сестре Есугея что-то угрожало, он бы кинулся в огонь с головой, но не позволил бы им навредить. Ближе к Москве их настигла метель . Зима вступила в свои права и заметала монгольские юрты и шатры. Хан Бату приказал немедленно взять город силой, и его осада длилась долгие пять дней. Замёрзнув и разозлившись сопротивлению Московского князя, Есугей, сломив оборону, приказывал жечь все дома и церкви, рубить старых и молодых. Он лично отсёк голову русскому воеводе и принёс князя к ногам Бату пообещав, что зарежет и его, если он не склонится. Есугею было очень любопытно взглянуть на того, кто же является самой Москвой. Он ожидал увидеть богатыря, как в самых смелых русских былинах, а встретился с совсем ещё зелёным мальчишкой. У входа в княжий терем стоял ребёнок. Просто ребёнок. Со спутанными пшеничного цвета волосами, в рубахе не по размеру и в таких же огромных штанах. В руках он держал меч, явно тяжёлый для него, если судить по тому как тряслись руки. — Русь не подчиниться тебе. — дрогнувшим голосом произнёс он. Боится. Есугей вдыхал его страх полной грудью. Он не знал, но его глаза в тот момент отразили на своей кровавой глади свет сотен пожаров. Он шагнул вперёд и единым стремительным движением сабли выбил оружие из рук мальчишки. Тот зашипел от боли и сжал кулаки. — Кажется, уже подчинилась, — произнёс он ровным тоном на русском. Есугей подозвал своих людей, ему передали в руки горящий факел и верёвки. Подняв на Москву задумчивый взгляд алых глаз, он вдруг улыбнулся. Мальчишка напротив распахнул глаза, попятившись от неверия и страха. — Осада длилась пять дней. Я замёрз, Москва.

Вторая Джумада 659 года . Близ Городца.

Спустя несколько недель татарские и башкирские полка прибыли во Владимир. В этот раз Хакан провёл их напрямую от Рязани, миновав Коломну и Москву. Есугей писал, что все эти города, а также менее крупные, полностью опустошены: на их месте горы пепла. Гонцы приносили письма, в которых старший брат признавался, что поход ему скучен, сопротивления нет, а большинство городов тут же сдаются в плен. Своими глазами убедившись в ничтожности князей, Есугей поручил Данису и Газизу разобраться с Владимиром. Он писал, что скоро прибудет туда с ценным пленным и поможет в случае чего. Камалии же было приказано брать своих людей и выдвигаться на северо-восток в сторону Городца, туда её должен проводить Хакан лично, что явно не обрадовало последнего. «Когда поход твой увенчается успехом, можешь оставить те города себе в награду.» Есугей писал "когда", а не "если". Он был уверен в победе сестры и Камалия уже не могла его подвести. Вскоре Данис и Газиз встретились с Есугеем и, разработав какой-то свой план, начали осаду сначала Суздаля, а затем и Владимира. Каждое сообщение от них Камалия получала через Хакана, что сильно ей не нравилось. Но с другой стороны: времени лично отвечать на письма у неё не было. Когда отряды татар приблизились к Городцу, жители уже были готовы к битве. Новость о нападении Улуса Джучи распространилась быстро, но даже так княжества не спешили друг к другу на выручку, что было только на руку захватчикам. Камалия приказала взять город, пуская первые горящие стрелы и желая лично выступить в сражении, но Городец лишь отбивался, не выходя в открытую. Их было откровенно мало, недостаточно для полноценного боя и единственным их щитом стал земляной вал. Подобная трусость (или ум?) разозлили Камалию только больше. Не понаслышке она знала о жестокости своего старшего брата и потому решила, что атаку стоит усилить. Хакан в это дело не вмешивался, предпочитая сортировать свой бумажный мусор, где вёл какие-то подсчёты, неделями не выходя из своей юрты. Только слуги бегали туда-сюда, перенося послания от него Камалии. Вечерами, в надежде очистить голову от мыслей, Камалия выходила погулять на берег Волги, где находился их временный лагерь. Открывающийся пейзаж напоминал о доме. Если прямо сейчас бросить всё и спуститься вниз по течению, можно дойти до Казани. Камалия грустно усмехнулась своим мыслям, глядя на почерневший и подтаявший лёд на реке. — Камалия-туташ , — заискивающе произнесли за спиной. Девушка вздрогнула от неожиданности. Надо сказать, что подобные обращения утомляли Камалию. Она страшно скучала по братьям и их незамысловатым беседам обо всём на свете, потому что перед смертными людьми была вынуждена держать маску строгости. Обернувшись, девушка увидела Шихана, её верного полководца, желающего что-то сказать. — Надеюсь, у тебя добрые вести, — холодно отчеканила она. Воздух вокруг словно понизился на пару градусов, что не удивительно: Камалия была расстроена и разозлена сопротивлением Городца и тем, что все её планы шли прахом. — Конечно-конечно, — мужчина потирал маленькие ручки, льстиво улыбаясь. — Даю Вам слово, уже скоро город будет Ваш. Впервые за долгое время Камалия улыбнулась. И действительно: зима не успела закончится, как Городец пал . Гордо восседая на своей лошади, Камалия вошла в горящий город. Её снова окружил жар кострищ и отвратительный запах гари. Девушка осматривала деяние своих людей и гордость расправляла ей плечи. Заметив, что кто-то собирается бежать, она – без зазрений совести и в особенно жестоком стиле своего брата – приказывала рубить всех на своём пути. Хакан, оставшийся в лагере не видел этого, но Камалия уже сочиняла рассказ о том, как захватила город, чтобы пересказать всё в ярчайших красках. Пробираясь в центр города, она краем глаза уловила какое-то движение сбоку и резко развернула лошадь в ту сторону. Высокий мужчина усаживал ребёнка на коня, на ходу объясняя что-то своему товарищу, держащему узду. Плачущий и вырывающийся мальчик показался Камалии смутно знакомым, но в такой ситуации она понимала, что могла легко перепутать. Дым на какое-то время скрыл обзор, мимо проносились татары верхом на конях, рассекая воздух и встречных людей острыми саблями. Пришпорив лошадь, девушка прорвалась сквозь дым и почти нос к носу столкнулась с тем самым мужчиной, уже стоявшим в одиночку и державшим в руках широкий меч. Потянув за узду, Камалия резко остановилась. Крики и звон оружия не смолкали, но мужчина всё же что-то прокричал: — Я, Радим Юрьевич! Городец-Радилов! — глаза на осунувшемся лице горели ненавистью. — И я не позволю всякой татарве гулять по русской земле. Языковой барьер не позволил Камалии достоверно понять, что имел в виду этот человек, но по тому, как он замахнулся на неё, поняла, что ничего хорошего от него ждать не стоит. На ходу спрыгнув с лошади, Камалия вытянула саблю из ножен и подняла на Городец. Она догадалась, кто перед ней ещё когда только увидела вдалеке, и была готова к этой встрече. — Сегодня ты будешь уничтожен. Лишь по тону поняв, что противник хочет сказать, двое вступили в бой. Городец был искусным воином, имевшим почёт за военные заслуги, но ему стоило знать, что Камалия воспитывалась Есугеем, первым мечником среди приближенных самого Чингисхана. Казань старше более чем на сто лет и не ослаблена долгой осадой. Поэтому поражение Городца стало вопросом времени. Наверняка зная то, что тела городов бессмертны, Камалия точным движением руки обезглавила своего противника, стоило тому совершить оплошность. Тело мужчины подкосилось и с глухим стуком он упал на снег, пропитывая его бурой кровью. Голова отлетела в сторону с застывшей гримасой боли. Город был убит. Бросив Городец на растерзание своим людям, заранее предупредив не сжигать его полностью, но одобрив всё остальное, Камалия вернулась в лагерь. Не останавливаясь, она проскакала прямиком к юрте Хакана: ей было необходимо послать через него письмо, чтобы рассказать всё Есугею. Уже представляя, как вытянется от удивления лицо Хакана, она быстро спрыгнула с лошади, перекинув какому-то воину уздечку, и стремительно раздвинула полы войлока на входе. Воздух застрял в горле Камалии, когда она обнаружила, что внутри юрта пуста, без следов какого-либо присутствия Хакана. Скорее всего его никогда здесь и не было: тут и там на голой земле уже прорастала трава.