8. ПОЧЕМУ МНЕ НЕ СМЕШНО?

Сафар 902 года от Хиджры. Близ р. Оки.

Тревожить ковыль – тебе –

В других берегах

И золотом стыть – тебе –

В высокий курган.

Есугей знал, что скоро придёт его смерть. Бесконечные восстания в Улусе вконец измотали его. Не успев оправится от уничтожения столицы, которую так и не удалось восстановить, он почти сразу начал терять большое количество ханств, подчинения которых добивался долгие годы. Русь перестала платить дань, а Московское княжество отказалось признавать зависимость от Улуса Джучи. Стоит признать, что после расцвета сил в жизни любого существа начинается неумолимое старение, приводящее к естественной смерти. Любое государство – живое существо. Любое государство обречено рано или поздно умереть. У городов же всё, как у людей. Некоторых убивают подло и тайно. В основном за то, что по жизни они были так себе. На их похоронах радуются и чтят убийц. Некоторые погибают на бранном поле, в пылу битвы, во славе. Тогда их провожают со слезами на глазах, мечтая о такой же достойной смерти. Кто будет плакать по Есугею? А смеяться над ним? За свою жизнь он совершил столько зла, сколько не снилось простым смертным. Бог его покарает, но он уже не сможет с достоинством принять это наказание. Он боится смерти. Стоя сейчас на берегу Оки, вдыхая холодный запах рассвета, Есугей не перестаёт думать о том, больно ли умирать. Каждому воздастся по заслугам. Всю ночь он вглядывался в противоположный берег и вот первые лучи солнца принесли краски и запах костров. Русские были рядом. Каким-то образом они смогли догадаться, как именно Ахмат поведёт войска. Есугей поёжился. Сам хан тоже боялся этого похода. У него не осталось влияния и сил на задуманное. Он боялся даже перейти эту реку, ставшую своеобразной границей между жизнью в бескрайней степи и смертью от рук врага. И Есугей его понимал. Понимал, но проклинал за эту слабость и его, и себя. Спустя некоторое время Ахмат всё же приказал выступать. Они хотели перейти Оку и двинуться дальше, прямиком к столице, но были остановлены у самого берега неожиданно яростным сопротивлением русских. Растерявшись, хан приказал отступать. Уже тогда Есугей понял, что их ждёт поражение. За свою жизнь – будучи столицей и после – Есугей успел повидать сотни ханов. Истинных наследников Чингисхана и так, ничего из себя не представляющих недоличностей. Этот человек, называющий себя ханом, ещё лет двести назад не имел бы чести даже посмотреть на того же Бату или Берке хотя бы издалека. Сейчас же он был единственным, кто может управиться с кучкой диких племён, которые именуют себя Улусом Джучи чисто по родовой памяти. И это он же заставил их позорно отступать! Войска затаились южнее, ожидая преследования, но ночи оставались тихими. Ответного удара не последовало. Тогда Ахмат повёл их западнее к Угре, с целью перейти через неё. И тогда-то Есугей увидел, насколько бесполезно всё это было. На огромное расстояние в обе стороны по противоположному берегу реки стояли лучники и целились в них. Повинуясь какому-то сигналу свыше, они единовременно спустили тетиву. Монгольские войска оказались под дождём из стрел. Началась суета. Хан что-то выкрикивал, но его уже никто не слушал. Есугей пришпорил коня, уходя из-под обстрела, попутно насаживая сразу две стрелы на тетиву. Он выстрелил, не глядя и, конечно, ни в кого не попал, но дал сигнал своим людям к ответной атаке. Спустя какое-то время в ход пошли стрелы с горящими наконечниками, копья и даже пушки. Кто-то из особо смелых в одиночку спускался к реке с саблей или мечом, но таких тут же подстреливали. Вода в реке обагрилась кровью. Лагерь в короткие сроки пришлось разбить здесь же. Иногда ночами перестрелка смолкала, давая время вздохнуть и выдохнуть. Сам Есугей не отходил от берега, молчаливо выискивая на противоположной стороне одного единственного человека. Не мог же он в самом деле не прийти. Хан Ахмат всё ждал помощи польско-литовского короля. Есугей же, видевший Краков пару раз вживую, даже не рассчитывал, что тот придёт на выручку. Русские тоже оказались в этот раз умнее: не давали пройти и не отступали сами. И вот в середине осени, под конец третьей недели их бессмысленного сопротивления, когда никто не сдвинулся ни на шаг, Есугей, по обыкновению сидя верхом у берега Угры, увидел его. Того, кто стал его противником, слугой, последователем, рабом и приемником за эти долги двести лет. Солнце клонилось к горизонту, туман поднимался над рекой. Москва вышел к берегу верхом на роскошном – по монгольским меркам – коне, явно только что прибывший в эту часть дружины. С расстояния было незаметно, но, кажется, он был совершенно спокоен, когда взглядом нашёл Есугея. Монгол против воли улыбнулся одним краешком губ, словно встретился с давним другом. Москва единым движением, без заминок и дрожания вытянул из колчана стрелу с позолоченным наконечником, сверкнувшим остротой в свете заката. С тем же спокойствием он насадил стрелу на тетиву и прицелился. Указательный палец Москвы смотрел на Есугея.   Ровно меж бровей. Он внимательно слушал. Есугей даже не пошевелился, чтобы отразить удар. Он резко почувствовал полное безразличие к своей дальнейшей судьбе. Казалось достойным – умереть от руки врага, когда ваша борьба длилась два с лишним века. Есугей знал, что сейчас убьют его тело, а когда оборона хана Ахмата рухнет, русские войска пойдут в Сарай-Бату, чтобы уничтожить сам город. Он даже не успеет переродиться, как его бестелесная душа поднимется над Великой степью и воспарит к Аллаху. Но даже всемилостивый Бог не простит его, обрекая на вечные страдания. Он наконец-то умрёт окончательно. Нет тела, нет города, нет жизни. Москва ещё держал руку на стреле, словно тоже что-то вспоминая. Эта заминка стоила ему слишком многого. Есугей вдруг попятился спиной в туман и исчез. Он не видел, как Москва широко распахнул глаза, потеряв цель из виду, как медленно опустил лук, ещё не до конца осознавая, что только что произошло. Хан Ахмат снова приказал отступать. Кто-то донёс ему, что в тылу были враги. А разве у них остались друзья, чтобы спасать их? Сперва Есугей подумал о Кракове, подгоняя лошадь, чтобы успеть за войском. Они бросали лагерь и уходили налегке. Сейчас важнее было вернуться в Сарай-Бату, оторвавшись от преследования. Мог ли старый стервятник Краков встать на их сторону? Есугей устало покачал головой. Как же ему надоели эти постоянные мысли в голове. На какое-то мгновение он даже пожалел, что Москва так долго соображал и не успел его убить. Они шли без остановок, но никого не встретили на пути. Утром следующего дня пересекли границы Улуса Джучи. Прямо на ходу хан распустил армию. Он был подавлен поражением и позорным отступлением. Есугей же, оказавшись на родной земле, на какое-то время почувствовал, что дышать стало свободнее, прежде чем его мозг снова стали разъедать противоречивые настроения улуса. Хан, пара его эмиров и немногочисленная стража ещё не достигли Сарай-Бату, как Есугей заметил приближающихся с востока всадников. Одним из первых он вышел навстречу, а увидев незваных гостей, захотел истерично рассмеяться. С каменным лицом впереди всех шёл сибирский хан Ибак. Когда-то его праотцы сражались бок о бок с монгольскими завоевателями, будучи единым Улусом. Но воды с тех пор утекло слишком много. Сам Есугей смутно помнил те времена: слишком сильно была повреждена его память. Зато он чётко помнил человека, идущего следом за Ибаком. Хакан. Без предупреждения Ибак перерезал путь монгольскому хану, замахиваясь саблей. Ослабленные недавним сражением и поражением в нём, монгольские воины поспешили просто сбежать. Есугей же, пришпорив коня, двинулся в сторону Хакана. Пусть это станет его последним сражением, но он заберёт этого ублюдка с собой. Уже не помня за что мстит, Есугей знал точно – этого человека надо убить. — Есугей-гуай! — пропел Хакан. Он растянул губы в улыбке, показывая клыки. Есугей в немом бешенстве дёрнул узду на себя, тормозя прямо перед Хаканом на вороном жеребце. — Ты предатель! — Есугей описал высокую дугу рукой с зажатой в ней саблей, намереваясь исполосовать Хакана до неузнаваемости. — Я всегда был верен только себе, — возразил Хакан, ловко ускальзывая от атаки. — Только вот ты поздно это понял. Воспоминания о горящем городе урывками появлялись в голове Есугея. Он помнил, что хотел встретиться с родными, но так и не успел их увидеть. Хакан. Этот человек устроил пожар. Этот человек стрелял без разбора во всех, кто пытался покинуть горящий город. И этот же человек сейчас привёл бывших им союзниками сибирских татар. Есугей попытался ударить его снова, но не рассчитал силу, и сабля со свистом прорезала воздух, едва касаясь щеки тюрка. Хакан достал своё оружие. Однако они так и не сразились. Есугей вдруг дёрнулся всем телом, чувствуя открытую кровоточащую рану на груди. Опустив взгляд, он ничего не увидел. Это горит город. Есугей почувствовал укол сожаления, поняв, что скорее всего хана Ахмата убили, раз Сарай-Бату подожгли: эту боль он не мог перепутать ни с какой другой. Он резко закашлялся, склоняясь с седла. На выжженную солнцем землю Великой степи падала кровь некогда великого завоевателя. Хакан презрительно скривился, дёрнув узду на себя, пятясь назад. Монгол поднял на него ненавистный взгляд, попытавшись выпрямиться. Сабля в руке вмиг стала слишком тяжёлой, что он не удержал её и уронил на землю. Лошадь испуганно всхрапнула и дёрнулась, скидывая с себя в момент ослабевшего Есугея. Тот повалился на землю, задыхаясь от боли в груди и подступающей к горлу крови. — Собакам – собачья смерть, — сплюнул Хакан и развернулся, чтобы уйти. Есугей уже не слышал, ни что он говорил напоследок, ни его удаляющихся шагов. Весь мир потерял звук. Весь мир сузился до синего клочка неба над головой бывшей столицы и отвратительной жгучей боли в груди. Умирать очень больно.

Первая Джумада 902 года от Хиджры. Казань.

Камалия не получала писем от Есугея уже два месяца, Казанка возвращалась каждый раз назад с нераскрытым конвертом. Выразить словами её волнение на грани с истерией было невозможным, поэтому последнее время девушка всё больше молчала. Только хмурилась, днём и ночью меряя шагами пол своих покоев. Оглушительными ударами по голове показался резкий стук в дверь. Камалия вздрогнула всем телом. — Кто? В ответ молчание. Камалия уже подумала, что ей показалось, как вдруг до боли знакомый и родной голос сказал простое: — Я. Данис. Камалия, чувствуя неконтролируемые слёзы, рывком распахнула дверь влетая в раскрытые объятья брата. Такой тёплый, такой близкий, такой свой. Он пах морозным ветром и дымом костров, в одной руке держал завёрнутую в саван саблю. — Ох, Ками... — Хрипел над ухом надломленный голос Даниса. — Вот мы и остались одни…

Раджаб 974 года от Хиджры. Казань.

Камалия в бешенстве рубила саблей косяк двери в собственных покоях. Щепки летели в разные стороны, металл звенел в руках. Всемилостивый Бог! Сколько она пережила сражений за последние восемьдесят лет. Она ненавидела Москву! Ненавидела её князей! Её города! Гори они ещё столько же раз, сколько она их уже сжигала! С далёкого прошлого она не ступала на русские земли, все сражения вели её ханы и эмиры. И с переменной удачей то Казань одерживала победу, то Москва. Камалия особенно сильно ударила по косяку. Сабля с ржавым визгом застряла в дереве. Проклиная весь мир, Камалия упёрлась ногой в косяк и рывком вытащила оружие, по инерции оно выпало из её рук и отлетело на несколько шагов. Камалия вскрикнула от неожиданности и выругалась, сжимая кулаки. — Поделом! Немного гневно попыхтев, отопнув оружие подальше, но в конце концов успокоившись, она поспешила поднять саблю, покрытую ржавчиной у рукоятки, затуплённую временем и многими сражениями. Хозяин уже не наточит её снова, поэтому Камалия бережно завернула оружие в платок и спрятала на дно сундука. Как раз вовремя, ведь у двери появилась маленькая служанка и писклявым голосом оповестила: — Камалия-туташ, Ваш брат прибыл.  Ещё не совсем отошедшая от приступа гнева, Камалия поспешила встретить Даниса. Без лишних слов она сразу посвятила его в курс дела, над которым думала, наверное, последнее десятилетие. — Нам нужно обсудить детали похода на Русь. У меня осталась карта, там, правда, ещё обозначены границы Улуса Джучи, но можно… — Поход на Русь? Ты серьёзно? — с недоумением перебил Данис. Он выглядел, как человек, которому предложили прыгнуть в реку с камнем на шее, или добровольно отдать врагу ключи от города. В общем, как человек, которому предложили самую абсурдную и самоубийственную идею. — Мы должны объединиться, чтобы напасть, — пока ещё терпеливо объясняла Камалия. — Неужели ты не хочешь отомстить? Кому собралась мстить Камалия было не понятно. Империя Хакана, да и он сам, за прошедшее время захлебнулись в кровопролитных междоусобицах. По сути их настиг тот же конец, что и Есугея, что было весьма закономерно. Оставалась Русь. Сильно возросшее государство во главе с Московским княжеством, досаждающее им вот почти век. Отсюда вытекал второй вопрос: как? Какими силами нужно обладать, чтобы дать отпор им? — Московское княжество само тебя найдёт. — Язвительно ответил Данис. — Скоро они снова придут по наши души, а пока надо укреплять оборону городов. Камалия подавилась возмущением. — Так и будешь сидеть и ждать?! — Это лучше, чем лезть на рожон, — скупо прокомментировал Данис, отодвигая от себя карты. — Давай тогда пойдём и сразу сдадимся! — вскипела Камалия. — Этому нас учил Есугей! При любой опасности идти сдаваться, да? Дружно плюнем на те успехи, которых добились за всё время нашего противостояния! — Есугея больше нет. — Жёстко осадил её Данис. — А кто пойдёт с тобой? Наши татары и башкиры? Или ты думаешь, что к тебе потянутся марийцы или удмурты? Камалия оцепенела. Не на такой разговор она рассчитывала. — Казанское ханство не так сильно само по себе, — безжалостно продолжал Данис, — а зависимые от него кланы не будут рисковать своими жизнями! Во всей Великой степи у них ничего больше нет, кроме тебя… — он глубоко вздохнул, в момент лишившись сил продолжать спор, перевёл уставший взгляд на сестру и совсем тихо продолжил: — У меня больше никого нет… Я… — он замялся, снова опустив глаза, — просто не могу потерять ещё и тебя… Данис подошёл ближе и взял руки Камалии в свои, заглядывая ей в глаза. — Мы семья, Ками… Казань рассмеялась. По её щекам текли слёзы, предвещая истерику. — Не говори так, — срывающимся голосом попросила она, цепляясь руками за одежду брата, хватая крохи родного тепла, — после таких слов всегда случается что-то плохое. Данис тепло улыбнулся, успокаивающе поглаживая сестру. Он правда не мог потерять последнего близкого человека, поэтому сказал со всей серьёзностью: — Я всегда буду рядом. В тот день Данис отговорил Камалию от бессмысленной мести. Пробыв в Казани почти две недели, он уехал к себе. А через полгода русский царь Иван Грозный взял город.