9. МОЖЕТ БЫТЬ ПОТОМ НАШИХ ПАДШИХ ДУШ НЕ КОСНЁТСЯ БОЛЬШЕ ЗЛО?

Второй Раби 975 года от Хиджры. Казань.

А мне вышивать

Оливковый лён…

Начало осени Камалия встретила упорным сопротивлением осаде Московского княжества. Ночами она лично ходила по крепости, поднимаясь на башни, осматривая вражеские ряды. Каждый раз разочаровывалась, как первый: они были окружены. Помощи было ждать неоткуда. Тот же Данис был бы мгновенно разбит, если бы только приблизился к городу. Камалия писала ему письма, пересылая их вместе с Казанкой, в которых умоляла даже не думать идти на выручку. Сегодня она простояла над воротами до самого рассвета. Прошёл почти месяц их осады. Камалия была измучена и едва держалась, чтобы не упасть. Если не смотреть со стены прямо под ноги, а поднять взгляд выше, можно увидеть Казанку и леса за ней. Когда-то в одном из уничтоженных ею городов она видела похожий пейзаж. А сейчас – это если всё-таки опустить взгляд ниже – пришли люди, чтобы уничтожить её.       Чуть рассвет тронул верхушки башен, русские внизу зашевелились. Камалия обернулась на сторожевого и махнула ему, чтобы будил всех. Последний раз глянув вниз, она увидела у самых ворот как кто-то начал разводить костры, а чуть поодаль нескольких людей, стоящих на коленях в небольшом кружке. Молятся. Среди них девушка разглядела и царя, целующего крошечную икону, и саму первопрестольную столицу, особенно старательно что-то шепчущую. — Камалия-туташ, мы готовы, — произнесли за спиной. Камалия обернулась и встретилась с осунувшимся лицом Кул Шарифа. Её верный эмир, её защитник и главная опора. Она хотела сказать ему все эти слова прямо сейчас, как вдруг над головой с оглушительным свистом пролетел горящий снаряд. Атака началась. Камалия присела, чуть не испустив дух от страха. Мужчина постарался её прикрыть своим телом и вместе они спустились со стен крепости. Лучники, занявшие их места, принялись обороняться. Какая-то часть крепости снова начала гореть. Камалия почувствовала тошноту и начинающуюся боль в груди. Либо молитвы русского царя сработали, либо это расплата за все деяния Камалии, но спустя пару часов в обороне не осталось смысла. Главные ворота были снесены, а в крепость забежали вражеские воины, которых вёл вперёд никто иной, как сам Москва, восседая на бледном коне. И ад следовал за ним. Кул Шариф загородил собой Камалию и с саблей наперевес пошёл на русскую столицу. Но где человеку тягаться силами с бессмертным? Москва закалён уже сотней битв. Он пришпорил коня, легко взмахнул рукой с зажатым в ней мечом и без лишней суеты отрубил голову противнику. Это конец. Совершенно без сил Камалия рухнула на колени. Гнев клокотал в груди, но изменить своё положение она не могла. На какое-то время её охватило такое отчаяние, что хотелось выть. Москва спешился, вытирая рукавом чужую кровь с лица. Он безразлично посмотрел на обезглавленное тело и медленно перевёл взор на Камалию. Дикий взгляд пронзал лицо девушки, пока он шёл к ней. Камалия хотела было подняться, но резкая боль в груди подкосила ноги. С ужасом она почувствовала запах дыма. — Хватит бороться, Казань.

Первая Джумада 975 года от Хиджры. Москва.

Камалию бесконечно долго вели за верёвку, привязанную к крупу лошади. Другой конец обматывал шею и неприятно натирал. Они шли так уже несколько дней, хотя первое время Камалию везли, перекинув как мешок, поперёк лошади. Когда она попыталась драться, ей связали руки и повели пешком, но даже так девушка умудрялась то пинаться, то кусаться. Из пленных она была не единственной, и по напряжённым шепоткам (вкупе с удручающим самочувствием) поняла, что от крепости в городе ничего не осталось. Русские убили всех и разрушили всё.  Прекрасная месть. Спустя несколько дней они пришли в Москву. По тому, как на неё смотрели, Камалия догадалась, что весть о взятии Казани уже разлетелась по всей Руси. Её вели к каменному кремлю и стало вдруг понятно, почему последние походы на Москву оборачивались неудачей. Московское княжество здорово выросло с их последней встречи лично. Камалию провели через проходную башню и мир внутри стен кремля показался девушке смутно знакомым: что здесь, что в Казани, жизнь казалась одинаковой. Кто-то куда-то торопился, кто-то спорил, что-то продавали. Постоянно натягивающаяся верёвка не давала в полной мере осмотреть новое окружение. И Камалии приходилось ускорять шаг, шипя от боли и проклиная свою стражу. Её довели до белокаменного дворца, и стражники остановились. Москва, что шёл впереди, спешился и стал что-то объяснять, встретившим их воинам. По обрывкам речи и нескольким знакомым словам Камалия поняла, что их уже ожидают. Даже не взглянув на неё, Москва махнул рукой и первым поднялся по ступеням, ведущим в палаты царя. — Вперёд, сука. Камалию больно толкнули в спину и крикнули что-то ещё. Она попыталась ответить, но за верёвку потянули и петля затянулась на шее, не давая даже вздохнуть. Сдвинувшись с места после недолгого отдыха, Камалия поняла, как сильно болят ноги от долгой ходьбы. Поднявшись по ступеням, они вошли в длинный коридор и остановились перед высокими дубовыми дверьми. Там их дожидался Москва. — Веди себя смирно, — прошипел он на хорошем монгольском. — Пошёл ты… Хлопок. Камалия зажмурилась, на глазах выступили слёзы, во рту появился неприятный привкус крови. Ещё не пришедшую в себя после неожиданной пощёчины, её втащили в богато украшенный зал и бросили на пол. Если бы не усталость, Камалия попыталась бы подняться, но в таком уничижительном жесте она увидела возможность немного передохнуть. Вот чуть-чуть сейчас восстановит дыхание, и Москва ответит за удар. — Всемилостивейший Государь, позволь говорить, — Москва низко поклонился. Тогда Камалия обратила внимание на мужчину, сидящего где-то на подобие трона. Он устало подпёр щёку рукой и скучающим взглядом изучал Москву и его свиту; за спиной у него стояли люди, составляющие ему то ли охрану, то ли советников. Все, как один, бородатые и суровые. — Говори, Михаил, коль пришёл, — прохрипел государь. Камалия уселась поудобнее на холодном полу. Скрестив ноги, наблюдала за этим необычайным представлением с неким детским интересом. — Эта басурманка дочь самого казанского хана Ядыгара-Мухаммеда. Камалия не понимала ни слова, но узнала имя своего хана. Заинтересованно глянула исподлобья на Михаила. Так ведь зовут Москву? Мужчина был напряжен, он вытянулся как струна перед своим государем, но это был не страх. Камалия прищурилась. Было похоже на волнение, как если бы его давняя мечта должна была вот-вот исполниться. — Позволь оставить ей жизнь, взять в жёны… По залу пошли шепотки. Москва прервал речь. — Так она ж ни слова по-нашему не понимает, — сказал кто-то немного громче. Камалия перевела взгляд на царя. Начиналось что-то забавное. — С таким-то муженьком быстро научится уму-разуму, — отвечал со смехом другой голос. Раздались ещё смешки. Царь хлопнул в ладоши, зал умолк. Михаил опустил взгляд в пол. Почувствовал себя оскорбленным? Камалия ощущала, что воздух сгущается вокруг, а дышать становится тяжелее вовсе не от верёвки на шее. Время стало тягучим мёдом, пока все ждали ответа царя. — Ну, будь по-твоему, Михаил, — сказал наконец царь, явно имея с Москвой какое-то ранее оговорённое соглашение. — Иди с Богом. Камалия не сразу осознала, что произошло. Ни тогда в зале, ни позже. Михаил вновь низко поклонился и Камалия ужаснулась: на его лице застыла кровожадная и до дрожи безумная улыбка. Они встретились взглядами, и девушка замерла. Глаза российский столицы были небесного цвета, такой чистой невинной голубизны, но полыхали огнём, горели ненавистью и желанием убивать. К сравнению, глаза Есугея были алы, как предвестники рассвета, как только что пролитая кровь, но спокойны. Ни одно сражение не всколыхнуло их зеркальную гладь. Тогда Камалия поняла, что в целом, Есугей отделался довольно легко, сгорев в огне собственной войны. Он жил и погиб за свои ценности, а разгребать все последствия предстояло его сестре. Поднявшаяся было ненависть в сердце была задушена на корню скорбью. Камалия потеряла в тот год не просто хорошего полководца, она потеряла брата и не хотела, чтобы это повторилось, поэтому смиренно пошла за Москвой. Её тянули за верёвку, выводя из палат. Тянули, таща по улице, когда она поскальзывалась на снегу и падала. Тянули и тянули, переводя из одних коридоров в другие. Камалия отчаянно хваталась сбитыми в кровь пальцами за бичеву, стараясь сделать давление шее менее болезненным, но Михаил только сильнее дёргал за другой конец. — Я убью тебя, — шипела Камалия, прожигая взглядом спину в красном кафтане. Михаил даже не посмотрел в её сторону. — Заткнись. После, казалось, вечного брожения по коридорам Московских дворцов, Камалия была передана в руки слуг и прачек, которые тут же раздели её и повели мыться. Она брыкалась и сопротивлялась, пока слуги в четыре руки держали её, намыливая голову и поливая горячей водой. Причёсанную и одетую во всё чистое, Камалию отправили в царские покои, пустующие за ненадобностью в это время, и закрыли за ней дверь. Камалия уже почти не сопротивлялась: берегла силы. Сейчас, оставшись вдруг одна, она стала осознавать, что произошло. Её взяли в плен, Казанское ханство разрушено, крепость сожжена, связь с братом окончательно прервалась. Натёртая до крови шея оказалась меньшей из бед. Как ни посмотри: дело – дрянь. Девушка прошлась по покоям, осмотрелась. Дрожащий свет от свечей стелился по комнате, за окном уже опустилась ночь, в стёклах отражалось её тонкое тело в белоснежной сорочке и уставшее лицо с багровой полосой поперёк горла. Камалия вдруг почувствовала холод (или страх?), пробирающий до костей. Она правда осталась совсем одна. Дверь в покои резко открылась. Камалия, вздрогнув всем телом, обернулась. На пороге стоял Михаил. А может и не совсем. — Мой государь взял город, — твёрдо говорил Москва. — А ты принадлежишь мне.

7084 год от Сотворения Мира. Москва.

Первые два года заключения в Москве казались Камалии нескончаемой пыткой. Дни она проводила в одиночестве, скитаясь между своими покоями и маленьким двориком за Грановитыми палатами. Ей разрешалось доходить вплоть до Свибловой башни кремля, но всегда быть под присмотром. Всегда за ней шествовала шеренга из стражи, следящая, чтобы она даже не мыслила смотреть в сторону проходных башен и думать о побеге. Ночами же её посещал Михаил, обрушивая на девушку свой гнев и усталость, подобно бешеному зверю вгрызаясь во все доступные ему участки тела, изнуряя не только действиями, но и бесконечными вопросами и обвинениями. И только спустя два долгих года она наконец осталась одна. Михаил ушёл на юг, ведомый жаждой крови и смерти. Он не мог допустить существования остатков Улуса Джучи, или Золотой Орды, как их называли здесь, и в этот раз бельмом на глазу стали крымские татары и Астраханское ханство. Уже в 7 064 году Астрахань стала частью Русского царства, что лишь на крупинку понизило уровень кровожадности Михаила. Около двадцати лет с момента завоевания Камалия не покидала Москву и не бывала в Казани. Именно сейчас она понимала, как важно городу быть со своим народом. Люди питают город, дают ему жизнь, а пробыв в заточении так долго, девушка начинала чувствовать всепоглощающую усталость и полное безразличие к своей дальнейшей судьбе. Сейчас, лёжа, раскинув руки, на постели, глядя на тёпло-алый бархат балдахина, Камалия думала о том, что Есугея, наверняка, подобные мысли никогда не посещали. Всё время он казался уверенным в себе и своих действиях. Разве мог такой сильный человек задумываться о том, что у него что-то не получится или задумываться о смерти? Это смешно. Дверь в покои была бесцеремонно распахнута. Камалии даже не понадобилось встать с кровати, чтобы понять, кто зашёл. Она узнала его по шагам ещё в начале коридора, просто не смогла подняться, чтобы поприветствовать, хоть они и виделись крайний раз почти месяц назад. — Почему моя любимая всё ещё в постели? — чрезмерно ласково произнёс ненавистный голос. Алый бархат притягивал взгляд. Алый. Совсем как его глаза. — Ты плохо себя чувствуешь? Обладатель до тошноты жеманного голоса приблизился, звеня позолоченными пряжками на сапогах. Камалию бы действительно стошнило, если бы она ела хоть что-то крайнюю неделю. Она бы действительно разозлилась и попыталась ударить Москву, если бы остались силы. Она бы посмотрела презрительно в его сторону, если бы глаза не остекленели от количества пролитых слёз. В ней ничего не осталось, кроме тупой ноющей боли где-то в груди. Она устала. — Отпусти меня к младшему брату. — Прошептала она, ни на что особо не надеясь. — Что? Я не слышу? Золотая макушка показалась в поле зрения, а за ней и молодое лицо столицы. — Ты что-то сказала? — С притворным беспокойством спросил Михаил. Камалия даже не посмотрела на него. — Отпусти меня к младшему брату. — повторила громче, и сама поняла, что вместо слов вырвался какой-то сиплый лай. Русский язык для неё был похож на собачий лай. Никакого изыска. Подумав об изыске, Камалия не без горечи вспомнила золотые шатры монгольских кланов, расшитые узорами ковры, драгоценные украшения, башкирские песни у костров, монистовые уздечки. Они с братьями любили изыск. Выругавшись шепотом на смеси татарского и монгольского, она предприняла ещё одну попытку, взглянув наконец прямо в глаза Михаилу: — Отпусти. Меня. К брату. Небесная лазурь колыхнулась отвращением. Лицо столицы скривилось. — Я думал, скажешь что-то новое. Москва навис над Камалией, поставив руки по обе стороны от её головы. Он сочувствующе улыбнулся, стараясь унять ненависть. — Подумай, может тебе хочется чего-то другого? Камалии хотелось плюнуть ему в лицо. Но вместо этого она как заведённая повторяла: — Отпусти меня к младшему брату. — Заче-ем? — протянул Михаил, осторожно касаясь кончиками пальцев её щеки. — Всё, что тебе нужно, есть здесь. Камалия вздрогнула от прикосновения. Собрав остатки сил, она зажмурилась и прошептала: — Я хочу увидеть младшего брата. Мне плохо здесь. Я хочу на Родину. Отпусти меня к брату. А когда открыла глаза, то вновь столкнулась с заботливой улыбкой и льдом во взгляде. — Ну, хорошо, — согласился Михаил, — но я хочу увидеть твои слёзки. Поплачешь для меня? И я обещаю подумать. Москва заправил тёмную прядку за ушко девушки, разглядывая её как торговец - дорогой товар. — Я лучше умру прямо сейчас, — скривилась девушка, — и не стану унижаться перед таким как ты, — упрямство взыграло в Камалии, хоть и исполнение давнего желания было так близко. Она сжала кулаки, упёрлась ими в грудь столицы, но сил оттолкнуть Москву не хватило. — Ну что ты, я не позволю моей любимой умереть, — заверил её Михаил, ущипнув за щёку, и добавив: — пока я сам того не захочу. — Он слез с девушки и, сев на край кровати, стал гладить её по колену. Хоть слова пугали, голос Москвы был плавным и тягуче-ласковым. — Знаешь, твой старший брат говорил мне, что остановится, если я его хорошо попрошу. — Он задумчиво посмотрел на Казань. — Может тебе тоже стоит просто попросить? Камалия теперь неотрывно следила за каждым движением этого безумца. Сложно было предугадать его дальнейшее действие. Девушка приподнялась на локтях и набрав в лёгкие побольше воздуха твёрдо произнесла: — Я прошу тебя, Михаил, отпусти меня к младшему брату. Горло саднило от недавних слёз и продолжительного молчания, но Камалия готова была потерпеть. Москва молча выслушал её, глядя перед собой, явно вспоминая не самые приятные эпизоды жизни. Поняла это Камалия по тому, как резко замерла чужая рука на её ноге, и холодные пальцы впились в кожу. — Вот беда, — нисколько на самом деле не печалясь произнёс Михаил. — Я только что вспомнил вот что, — он поднял багровеющий взгляд на Казань, — сколько бы я ни просил, твой брат никогда не останавливался… То, что происходило потом Камалии было сложно запомнить от накатившего в миг отчаянья. Михаил говорил и делал что-то ещё, наверняка во многом повторяя за Есугеем. Но разве это имело смысл для девушки, которая просто хотела вернуться домой? Следующим утром Камалию, в очередной раз растерзанную и брошенную на кровати, разбудил стук в дверь. Принесли завтрак и записку от Михаила, в которой было всего два слова "Тебя сопроводят". Зверь внутри столицы насытился и раздобрился на исполнение желаний. Но единственное, что желала теперь Камалия – спокойно умереть.