10. ГДЕ ПОТЕРЯЛИ МЫ СЕРДЦЕ? ГДЕ МЫ СВОБОДУ НАЙДЁМ?

Начало зимы 7084 года от Сотворения Мира. Уфа.

…Слезами ронять

Монистовый звон

Хоть Камалию и отпустили к Данису по пути ей не разрешалось нигде останавливаться или задерживаться. Поэтому новому кремлю в Казани она, сдерживая слёзы обиды, хотела помахать из кареты. Так и было бы, если бы не сердобольный ямщик, который, увидев, плачущую девушку, решил остановиться на ночь в городе, подумав, что она скучает по Москве. И заодно сменить лошадей. Всю ночь Камалия под предлогом осмотра обновлённого города безутешно ходила в компании опричников от башни к башне, вспоминая и считая число погибших за защиту крепости. Она припомнила и несколько имён, тихо прочитав погребальный намаз. Лучше поздно, чем никогда. Уже уезжая рано утром, Камалия вздохнула полной грудью морозный воздух начинающейся зимы, запоминая дорогой сердцу вид, чувствуя прилив сил и благодарность всем людям, что заботились о ней, сами того не зная. В Уфу они прибыли к вечеру следующего дня. Новый город не вызвал удивления. Удивляло, что они приехали в город, а не в степь к рядам юрт, стадам овец и вольно гуляющим лошадям. — Мы здесь, чтобы сменить лошадей? — спросила Камалия у ямщика. Другие люди, что сопровождали её, ни за что бы не ответили. Добродушный старичок, выгружая поклажу, усмехнулся: — Так здесь, поди, Вас и встретют. Камалия нахмурилась, поправила причёску – хитросплетение кос – и смахнула дорожную пыль с алой юбки, пытаясь скрыть замешательство. Осмотрела себя, убедилась, что воротник достаточно высок и скрывает шрамы на шее. Тяжело вздохнула: почему для встречи Данис выбрал этот город? — Не болтай лишнего! — крикнул кто-то из стражи, и старик поспешил удалиться. Они остановились у постоялого двора. Камалия осмотрелась, чувствуя себя неуютно. Люди бродили от лавки к лавке, перекидываясь словами на смутно знакомом языке, но точно не на русском. Кажется, Казань даже услышала пару татарских слов. Кто-то из стражи толкнул Камалию в спину, чтобы она не задерживалась на дороге и скорее зашла в тёплое помещение. — Чем быстрее вы поговорите, тем быстрее мы вернёмся обратно, — обронил напоследок высокий мужчина, бывший личным опричником царя. Камалия фыркнула в ответ ругательство и поспешила к низкому двухэтажному дому, откуда навстречу ей вышел молодой человек, одетый в чёрный чекмень, обитый мехом, прямо на белую рубаху. Он ругался на башкирском на свою немногочисленную свиту. — Зачем было приводить меня сюда? Как будто дел больше нет... — далее следовала неразборчивая за праведным гневом брань. — Уже посчитали, сколько пшеницы вырастили за лето? Поняли, что её хватит только на три месяца?! Когда сопровождающие его слуги попытались что-то ответить, он только отмахнулся. Однако люди попыток не оставляли: — Но Данис Михайлович, Вас уже ожидают… Мужчина затормозил в нескольких шагах от Камалии, но не посмотрел на неё, а обернулся на говорившего человека. В ответ он не сказал ни слова, но кажется его взгляд был куда красноречивее. Паренёк напротив весь сжался и, отвесив пару поклонов, убежал собирать вещи, на ходу приказывая подать карету. Камалия глядела в знакомый до мелких деталей затылок, переходящий в сильную спину. Смотрела на открытую ей треть лица, на бледную щёку, правильной формы ушную раковину, гладкие чёрные волосы. Каждый кусочек складывался в дорогую до скрипа в сердце картину. — Данис, — мягко позвала она.  Мужчина вздрогнул и, казалось, напряжение в его плечах ушло, но, когда он обернулся, настала очередь Камалии дёрнуться. Милое личико её младшего брата огрубело от постоянно нахмуренных бровей, стиснутой челюсти и строгого взгляда. А глаза… когда-то большие тёплого чайного цвета глаза стали тонкими звериными щёлками в пустоту. Они не узнавали, кто напротив, а когда всё-таки узнали, то широкие брови нахмурились сильнее. — Камалия? Девушка воспряла духом. Узнал! Она хотела кинуться младшему брату на шею, расцеловать его, обнять, заплакать, сделать что угодно, лишь бы эта холодная маска сошла с родного лица, но, когда потянулась руками к Данису, тот сразу отстранился.   — Боже, Данис, мы не виделись столько лет… — Камалия всплеснула руками, — Ты не хочешь… Его глаза сверкнули сталью, он оборвал речь старшей сестры слишком грубо: — Это русский? Камалия испытала желание с размаху дать себе по лбу. Как можно было даже после встречи с братом продолжать говорить с ним на русском, когда он сам говорил на башкирском? — Прости, энем, привычка. В Москве особо ни с кем не поговоришь на родном. Данис медленно кивнул, всем видом показывая, что не убеждён её словами. Когда он только успел стать таким закрытым и подозрительным? — Хорошо, — протянула Камалия, когда молчание стало слишком долгим, — так почему ты выбрал именно этот город? Она окинула взглядом низкие домики и хмурое серое небо. Данис выпрямился, запахиваясь в чекмень. Посмотрел сверху вниз с каким-то недовольством, словно был оскорблён. — Его построили башкиры. Это мой город. Камалия в очередной раз за день почувствовала словно на неё вылили ушат холодной воды, словно воздух вокруг снизился на десяток градусов. Всё внутри похолодело. Настолько ошеломляющими казались эти простые слова. Ничего удивительного, что Данис стал полноправным городом, но как это сказалось на нём самом? Эти тонкие кошачьи зрачки и жёсткий характер. Были ли они следствием присоединения к Руси и строительства города? — Ух ты, — выдавила она через силу, — поздравляю! Натянутая улыбка на удивление всё-таки растопила лёд в сердце брата и тот тоже улыбнулся краешком губ. — Может тогда покажешь мне, где тут что? — предложила она. Они гуляли по городу до самого вечера. Данис оставил послание слугам, чтобы ждали его к ужину. А вот с опричниками было договориться сложнее. Они выполняли приказ Михаила и головой отвечали за сохранность Камалии. Поэтому в какой-то момент Камалия и Данис просто сбежали от них. Многое поменялось с их детства, прошло более трёх веков, но убегать от погони было так же весело. Данис легче ориентировался в городе, поэтому, поплутав немного меж домов – только чтобы запутать стражу – они завалились в чей-то сарай или конюшню – непонятно, да и не важно. — Фух, — Камалия упала на сено, вдыхая тёплый запах пыли и сухой травы, — давно я так не бегала… — Умом она понимала, что за подобные выходки последует наказание, но это сейчас волновало её в последнюю очередь, ведь рядом был брат, который, распахнув чекмень и силясь отдышаться, присаживался рядом. — Как в детстве, когда бегали от Есугея, помнишь было дело? Девушка рассмеялась, вспоминая, как боялись показаться на глаза старшему, после какого-то баловства. — Нет, — криво и как-то нервно усмехнулся Данис. Он лёг на спину, закинув одну ногу на колено и подложив руки под голову. Камалия посмотрела на него с удивлением и растерянностью. — Как не было? — Она слабо пихнула брата в плечо. — Когда мы не загнали баранов на ночь… — Не помню, — оборвал её Данис, нахмурившись. — Я мало что помню из этого времени… Когда не был городом. — Он задумался, словно взвешивал в голове, стоит ли задавать следующий вопрос. — Кого ты называешь Есугеем? Он был близок тебе? Не стоило. Камалия оцепенела. Она ещё раз вгляделась в брата. Вот он – безмятежно разлёгся на сене прямо в чистой одежде, качает ногой, но смотрит так по-чужому. Не своим взглядом. Говорит глубоким голосом, катая на языке мягкие гласные башкирского наречия, но не свои слова, не свои мысли. Находится так близко, прямо перед ней, но одновременно так далеко – почти сто лет назад. — Ты не помнишь и этого? — вышло из неё несколько растерянно. Данис хмыкнул: — Урывками. Что-то иногда вспоминается… Он вдруг посмотрел на Камалию так доверчиво и немного испуганно, словно память подкинула ему что-то прямо сейчас. — Я не п-помню, что делал…  — дрожащий голос запнулся, — но помню постоянный запах дыма, костры и чьи-то крики. — Острый напуганный взгляд зацепился за взгляд Камалии. — Скажи... ты ведь знаешь... я когда-то убивал людей? Камалия, наверное, впервые не знала. Не знала, что сказать.   Кто из них не убивал? Может быть Газиз, которого Данис скорее всего тоже не помнит. Однако, даже его руки были в чужой крови по локти. И он, и Есугей сейчас расплачиваются за все грехи перед Богом, а Камалии с Данисом суждено нести своё бремя здесь, на земле. Камалия вздохнула: такой ответ не успокоил бы брата. Может быть от прежнего него в этом Данисе осталось мало, но он всё ещё её брат. Девушка наклонилась и, потянувшись к младшему, приобняла его за плечи. Данис неожиданно прижался к её груди, хватаясь за спину, за плечи, как за последнее спасение, его била крупная дрожь, он плакал и всхлипывал. — Ками… — Едва слышно просипел он. — Мне так страшно… Сердце Камалии дрогнуло. Она вмиг простила Данису его холодность и закрытость, подумав о том, сколько же ему пришлось перенести за всё это время. Испуганному, совсем одному, с разумом, постоянно подводящим хозяина, пытавшемуся держать маску строгости везде, лишь бы никто не увидел его слабости. Потому что так учил Есугей: мужчина не может быть слабым. Память действительно дрянная девчонка, забирает одно, но никогда не даёт забыть второе. Однако… — Всё это уже в прошлом, — ровным тоном произнесла она, поглаживая Даниса по волосам, как когда-то давно успокаивала напуганного кошмарами мальчика у себя на коленях. — Я всегда буду рядом… Мы ведь семья.

7148 год от Сотворения Мира. Москва.

За последние десятилетия многое изменилось. Вернувшись в Москву из Уфы, Камалия понесла заслуженное, как казалось только Михаилу, наказание за то, что убежала от стражи. Отделалось малой кровью – её закрыли во дворце на две недели, запретив покидать его стены. За это время Камалия, сходя с ума от скуки, придумала около полуста способов убить Михаила. Любимым, которое она прокручивала в голове несколько раз за день, было – воткнуть в его сердце серебряный клинок, поджечь тело и город с каждым домом и церковью: ей казалось забавным, что такой жестокий человек, был таким набожным. Однако рядом с Михаилом всегда была стража. Предусмотрительный ублюдок. Гораздо позже Камалия пыталась сбегать. Несколько раз. И каждый заканчивался провалом. Однажды пыталась выехать из кремля, спрятавшись в повозках купцов. Её нашли при осмотре на проходной башне. Опять же закрыли во дворце на две недели. Позже во время прогулки она убила стражника, оставшегося с ней один на один, и даже успела выбежать за ворота кремля, если бы не один небезызвестный и – она уже это говорила – предусмотрительный ублюдок, который и там поставил стражу. Её поймали и снова наказали. За убийство – пара ударов плетью, потому что денег заплатить виру у неё не имелось. За побег – пресловутые две недели во дворце. В этом же году она рискнула сбежать снова. Зимой. Это и стало главной причиной сначала успеха, а позже поражения. Сперва всё шло удачно: среди вонючих свежезаготовленных звериных шкур её никто не заметил. Позже, когда она спрыгнула с телеги, чтобы повернуть в сторону Казани и дойти пешком, началась пурга. Метель застилала обзор, не было видно дальше вытянутой руки, но Камалия упрямо запахивалась в шубу, перетаскивая себя через сугробы, в надежде, что кто-то на карете её заметит и подберёт. Не заметили и не подобрали. За всё время ни одной кареты или телеги. Либо не было во всём царстве ещё одного дурака, решившего куда-то ехать в метель, либо она сильно сбилась с дороги. Только вот обмороженным пальцам этого не объяснишь. Сжатые кулаки она даже не пыталась уже разжать. Не слушались. Ноги еле переставляла, делая кое-как шага четыре за минуту. Очень медленно, очень мучительно, очень холодно. Глаза слезились от ветра и тут же леденели, добавляя неприятную боль, отдающую в голову. Камалия уже падала несколько раз, но ей удавалось встать до определённого момента, пока не упала спиной назад. Она лежала, вглядываясь в серое небо, вглядываясь в проносящиеся мимо – даже не снежинки – целые вихри снега. Она чувствовала, что снег уже не тает на лице, заметая её под собой. Она умирала множество раз. Множество же раз воскресала снова, но не успевала встать, как, обессиленная перерождением, умирала снова. Мучительно долго, растягивая минуты на года, потерявшись во времени. Только метель вокруг и изредка накатывающая тьма из ничего. В следующий раз она очнулась у кого-то на руках, но даже тогда не смогла собраться с силами и снова уснула, погрузившись в ту тьму, откуда приходило сознание. Крепкие руки прижимали её к груди. Тихий голос шептал что-то успокаивающее. Камалия открыла глаза и снова закрыла. Разницы не было никакой. Опять эта проклятая темень. Однако голос уже не пропадал, удерживая её сознание на грани и не давая переступить её. Она поняла, что ехала всё это время в карете, только когда они остановились. Всё те же крепкие руки подняли её и куда-то понесли. Впервые за долгое время она почувствовала внешней стороной век свет, но не смогла открыть глаза. Слишком устала. Возможно в какой-то момент её сознание снова перешло на новый круг перерождения, она даже не заметила, но чувствовала себя в безопасности на этих руках, так бережно поддерживающих её за спиной и под коленями. — Что же ты творишь, Камалия… — сокрушался голос над головой. Москва. Это был он – Михаил. Что-то в их отношениях изменилось после того случая. Михаил уже не запирал и не наказывал Камалию, напротив, стал бережней относиться к её здоровью. Во всех смыслах. Бывало он несколько раз спрашивал её разрешения, прежде чем что-то сделать. Стал советоваться при выполнении военных операций или торговых сделках. Приглашал на празднования, называя прилюдно женой. Камалия не была дурочкой и чётко разделала формальную вежливость и настоящие чувства. И уж тем более она не отказалась от своей мести, но позволила срокам её исполнения немного сдвинуться. Она была рядом с Михаилом, когда заключались важные политические договоры. Была рядом, когда перед ними умирал первый русский царь, принимая условия жестокой игры: это был государственный переворот. Была рядом, когда Михаил навещал будущего царя Дмитрия в Угличе. Была рядом, когда пришло известие о скоропостижной его смерти. Когда успокаивала истерии Москвы, вызванные страхом перед будущим страны. Когда смута восстаний путала его мысли и разрывала изнутри. Когда он в бешенстве кидался на людей и когда обессиленный тихо плакал, лёжа в постели. Камалия обнимала Мишу, гладила по голове, когда тот спал и когда просыпался рывком, пугаясь, что ужасы сна стали реальностью. Их шрамы – пережитки жестокого прошлого – не заживали и не исчезали. Кошмары – одни на двоих – посещали с одинаковой частотой. В своём одиночестве и боли они были так похожи, так одинаковы и так полярно различны, что становилось смешно: как они вообще встретились? Всё стало ухудшаться, когда Михаил, наступая на одни и те же грабли, снова и снова шёл на поводу у чужеземцев, лишь бы сохранить маломальский порядок в стране, жертвуя другими городами. Одним из таких стал его близкий друг – Алексей Рюрикович. Уже тогда можно было понять, что всё далеко не хорошо. Всё стало окончательно плохо, когда Краков с приспешниками стали ходить по столице, как у себя дома, полностью захватив власть. И ни Михаил, ни тем более Камалия не могли уже ничего с этим поделать.