Бонус! МИНУТА НА ОБЪЯТЬЯ

Наши дни. Челябинск.

Солнце слепило глаза. Казалось, оно было повсюду на девственно-лазурном небосклоне. А вокруг – куда ни глянь – свобода. Она выражалась в тёплом ветре, что едва трогал молодые побеги, заставляя их качаться; в горячем песке под ногами, приятно шуршащем при каждом шаге; в голосах – десятке голосов, – что упоительно шептали на родном языке о великих походах и свершениях; в ржании лошади, когда ощущаешь её дыхание рукой, что держит узду, а другой поглаживаешь её по массивной шее. Во всём, что окружает чувствуешь головокружительную, пьянящую свободу. Небо – тебе – бесконечная высь. Раскинувшаяся степь – тебе – безбрежная даль. Знакомые голоса – тебе – приятное пение. Запах кострищ и крики людей – тебе… — Юр, ты долго ещё? Юра резко поднял голову, выныривая из дрёмы. Голос, показавшийся незнакомым определить спросонья не удалось. — Что долго? — глупо переспросил он. Полумрак комнаты, старая боль в груди, бумаги под руками, тлеющая в руках сигарета, неудобный до боли в спине стул – все чувства обрушились разом. Юра зажмурился, пытаясь прийти в себя. Осмотрелся. На столе перед ним раскиданы чертежи, бумаги с вычислениями, стружка от карандаша, смятая пачка Marlboro… Одна из десятка выкуренных сигарет осталась зажата между пальцев, когда он заснул, и сейчас оставила на чертеже горку пепла. Юрка попытался её благим делом сдуть, но пятно и прожжённая бумага никуда не делись. — Сука, — вырвалось скорее от усталости, — придётся перечерчивать… Глубокий вздох, рука проходится по волосам, подпирая голову. Смятый окурок летит в сторону таких же смятых листов бумаги с неудавшимися чертежами. Надо больше спать! Юра откинулся на спинку стула, с некоторым безразличием глядя жёлтое пятно на гусенице начерченного ранее танка. Может Святослав примет так? — Юр, ты плачешь? — Голос стал ближе — Что-то случилось? Юра поднял взгляд и наткнулся на нахмуренное лицо Кости, только что его замечая. Уралов, что приехал в кои-то веки на выходные в гости, замер в нескольких шагах от стола, с беспокойством осматривая друга. — Чё?.. — Татищев дотронулся рукой до щеки и с удивлением почувствовал влагу кончиками пальцев. Потёр глаза, вытирая слёзы. — Да ну, хуйня какая-то… Костя подошёл ближе. Низкий тихий голос успокаивал: — Всё нормально? Юрка быстро перебрал в голове то, что могло его так расстроить. Сигареты закончились? Обидно, но не до такой же степени. Завтра новые купит. Чертёж? Да заново сделает. На крайний случай перешлёт Серёге, если будет совсем влом. Уснул за работой? Сон – дело важное! Сон, как правило… — Сон, — вдруг сказал Юра, вскидывая голову, снизу вверх глядя в тёплое золото глаз, вспоминая что-то далёкое, — я как будто видел очень долгий сон… — он закусил губу, — только не могу вспомнить о чём. Костя коротко посмотрел на чертежи, цепляясь взглядом за пятно от пепла. — Пойдём спать, — мягко, но уверенно проговорил строгим голосом, как умел только он. — Поздно уже. Юрка хмыкнул, соглашаясь. — Надо, надо, — крякнул, поднимаясь со стула, потянулся. Костя наклонился, сгребая в кучу мусор. Юрка глубоко вздохнул, прежде чем излить свои мысли. — У тебя бывало когда-нибудь такое чувство, — скромно начал он, — словно ты что-то имеешь, — закусил губу, думая, как точнее описать всё, что вертелось в голове, — но точно знаешь, что ещё секунда – и это исчезнет?… Он доверчиво повернулся к Косте, когда тот выпрямился с кучей бумаг в руках, натыкаясь на его удивлённое лицо. — Но даже, зная, что это не твоё, ты чувствуешь опустошение, когда теряешь это — их взгляды пересеклись, — словно потерял часть себя. Юра видел тысячи мыслей в лице напротив: они показывали себя в дрожащих ресницах, в нахмуренных бровях, в закушенной губе, во вздохе, когда Костя наконец-то решил что-то сказать. — Иногда, — всего лишь одно слово и он резко развернулся, отнёс мусор до урны. Юра серьезно кивнул, принимая ответ. Потянулся за новой пачкой сигарет, вспомнив, что одна точно была припрятана в столе. — Во-во, — покивал, разрывая обёртку и беря в зубы сигарету, — и у меня было вот… — замялся, не зная, как описать то, что чувствовал, — оно. Он потряс зажигалкой, проверяя газ, поднёс ко рту и щёлкнул, поджигая почему-то фильтр. — Да блять, — скривился Юра, выплёвывая сигарету, сминая её и бросая на стол. Костя снова приблизился, сочувствующе вздохнув. Пребывая в каком-то нервном состоянии, Юра вытряхнул из пачки ещё одну, собираясь поджечь её, но был остановлен осторожными движениями рук Кости. Уралов выудил из пальцев Юры и зажигалку, и треклятую пачку с сигаретой, отложил в сторону. Потеряв то, что можно мять в руках Юра переключился на свои волосы, царапая ногтями кожу головы, хмуря брови и дрожжа от какой-то внутренней тягучей тоски. — Юр, — позвал Костя, используя его имя как мантру для успокоения, выпутывая пальцы из чёрной копны. — Юра. Татищев поднял на него измученное лицо. — Бля, Катюх… — он сжал ладонь в кулак и несильно припечатал её к плечу друга. — Не знаю, чё такое… — Ты устал, — со знанием дела отвечал Костя, глядя на бледную руку. — Я ведь реально там был, — не успокаивался Юрка. — Я не видел их, но слышал, как они плачут, оставшись одни. — Кто они? Костя тихонько сжал руку на своём плече, чувствуя дрожь во всём теле Юры. — Не знаю… Люди? — ответил он, снова чувствуя приближение чёртовых слёз, задирая голову к потолку и часто моргая, — они, кажется, звали на помощь… Он никогда не был нытиком или чересчур жалостливым, но вдруг всхлипнул, чувствуя вину за что-то, что не мог даже вспомнить. — Ну-ну, — в порыве Костя обнял Юру за плечи, притягивая к широкой груди. Только после подумал, как могут воспринять этот жест, но Юре сейчас было не до того. Он доверчиво прижался ближе, утыкаясь носом в чужое плечо. — Это всего лишь сон, — продолжил Уралов, сопровождая слова, поглаживаниями по спине. — Ты сейчас тут, со мной. Юрка в его руках кивнул несколько раз, соглашаясь, и вдруг затрясся, сломленный вырывающимися изнутри рыданиями. — Да как так-то…— хрипел он, обжигая шею Кости горячими слезами и дыханием. Уралов растерялся от вдруг повысившейся откровенности и интимности момента и просто держал Юру в кольце крепких рук, не давая упасть дальше, чем он уже был. Опомнившись, он стал шептать что-то успокаивающее, прорезая низким голосом всхлипывания и судорожные вздохи. Имя Юры звучало чаще, чем упоминания Бога в любой молитве. Хоть молитвы давно и стали Косте параллельны, он помнил, что такое молиться. И он молился Юре, чтобы тот тоже вспомнил: вспомнил, какой на самом деле Юрка хороший, какой он добрый и честный человек; что все его переживания вызваны лишь сном, а это не делает его злодеем; чтобы понял, что Костя всегда будет с ним. Успокоившись и растратив на истерику все силы, Татищев отодвинулся и, не глядя на Костю, шатаясь добрёл до кровати, стоявшей тут же. Прямо в одежде упал на покрывало, завернулся второй половинкой, сдвинулся к стене и сжался, став ещё меньше. Костя поправил одеяло, принёс воды, таблеток от головной боли, пораскинул мозгами, что ещё может пригодиться. Наверное, это всё, чем он мог помочь. — Постой, — остановил его Юра уже на выходе из комнаты, сверкнув из своего убежища красными от слёз глазами. — Прости, — протянул совсем сипло, — ты не мог бы… — Чего? Костя приблизился, не расслышав просьбы. — Я говорю… — Юрка совсем смутился, — побудь сегодня со мной. Дважды за вечер Татищев выбивает Костю из колеи неожиданными откровениями. Спрятав чуть недоверчивый взгляд, он присел на краешек кровати, не зная, куда себя деть и как вести. Юрка что-то буркнул, имея в виду, что это не совсем то, что он хотел от Кости. Тогда Уралов с удивлением отметил, что в едва освещённой комнате, не он один пытается спрятать смущение. Медленно, словно ждал, что его оттолкнут, он развернулся, забрался на кровать, укладываясь на спину. Выдохнул, боясь сделать лишнее движение. Юра недовольно цокнул, беря всё в свои руки, а именно – Уралова. Вылез из кокона, схватил за одежду, придвигая к себе и придвигаясь сам. Обняв руку Кости и уложив голову ему на плечо, Татищев наконец замер, выдохнув. — С тобой спокойнее, — пояснил он, прикрывая глаза. В ответ раздались судорожный выдох и едва различимое “угу”.