2. Познавая себя

Крам ждал это Рождество с особым желанием. Он не мог объяснить, почему — оно обещало быть таким же, как и десять лет до этого. Он обойдёт все дома из списка, разложит угольки тем детям, что вели себя не то чтобы хорошо, но в целом сносно, выпорет парочку совсем непослушных и после зайдёт к Мари, которая вновь угостит его чем-то дьявольски вкусным и будет говорить с ним, не отводя взгляда, смотря на него, точно на равного. Да, в этом все дело. Он увидит Мари. Уже этого будет довольно, чтобы назвать эту ночь лучшей в году. Чтобы прикладывать все усилия и стремиться быть лучшим во всем — чтобы только не запретили подняться в рождественскую ночь в мир людей. Чтобы позволили встретиться с ней. Пусть всего на пару минут перед полуночью, ему и это всякий раз казалось тем самым рождественский чудом, которого он никогда не был достоин. Порой Крама пугали такие мысли. Какая-то девчонка не могла иметь над ним такую полную и всеобъемлющую власть. Но потом он одергивал сам себя и вспоминал, что Мари - это не какая-то девчонка. Она была лучшей из рода человеческого. Идеальной. Его ангелом, его святой, его личным рождественским чудом. Его самой хорошей девочкой. Его девочкой. На этом Крам решительно оборвал свои мысли. Он знал, куда те могут завести его, если дать им волю. А сегодня ему нельзя отвлекаться. Иначе к Мари не успеет. Вот, кстати, и ее дом. Ноги, почувствовав, что Крам на секунду отвлёкся, сами принесли его к ее крыльцу. Зайти, что ли? Нельзя. Крам знал, что если зайдёт, то уже не захочет уходить. А если не уйдёт — не справится со своей работой, и тогда его, наверно, больше не пошлют сюда. Краму нельзя заходить к Мари сейчас. Решительно повернувшись спиной к столь знакомой двери, он даже сделал шаг по засыпанной снегом дорожке. А потом, наплевав на все запреты и правила, резко обернулся, зачем-то огляделся вокруг и скользнул в дверную щель. Все же есть плюсы в том, чтобы быть крампусом. В доме на удивление тихо. Наверно, мистер и миссис Хайдн уже ушли в гости. Но Крам все равно прокрался в гостиную максимально тихо, чтобы ненароком не привлечь внимания родителей Мари. Впрочем, все его усилия оказались бессмысленными — в гостиной никого не было. Ни Мари, ни ее родителей. Пожав плечами, Крам так же тихо поднялся по витой лестнице — на втором этаже располагались спальни домочадцев. Он знал, где находится комната Мари, последние два года они всегда перебирались туда из гостиной. Крайняя слева… Крам увидел приоткрытую дверь и хотел уже было войти, как из комнаты донёсся приглушённый всхлип. И ещё один, чуть громче. Крам изо всех сил стиснул дверную ручку. Этот звук точно выбил из него весь воздух. Мари не должна была плакать в Рождественскую ночь. Она вообще не должна была плакать. Глубоко вдохнув и попробовав сдержать рвущиеся наружу эмоции, Крам заглянул в комнату. Может, ему показалось. — Мари, что случилось? Ты плачешь? Она сидела на полу, привалившись спиной к стене. Лицо было спрятано в ладонях, плечи сотрясались. Она даже не услышала его вопроса. Слишком понятная картина. Конечно, она плакала. Крам почувствовал, как где-то глубоко внутри поднимается волна удушливого жара, заставляющая его ненавидеть весь этот мир. Рука сама потянулась за розгой. Крам повторил громче, с прорвавшейся наружу грозными нотками: — Мари! Что случилось? Она вздрогнула и отняла лицо от ладоней. Взглянула на него — и Крам почувствовал, как пальцы сами собой сжимаются на ивовом пруте. Сейчас Мари выглядела такой робкой, растерянной, точно снова стала той маленькой девочкой, какой была в их первую встречу. В широко распахнутых, покрасневших от слез глазах читалось недоумение и непонимание, почему кто-то ее обидел — ведь она всегда была хорошей девочкой. Она, как дитя, верила в чистоту и справедливость мира и не понимала, отчего он так ее обманул. Видеть ее такой было почти больно. — Крам… Мари выдохнула его имя тихо, чуть ли не испуганно. Тут же вскинула руки, вытирая слёзы с щёк, и даже попыталась выдавить из себя улыбку. Вышло криво. Она быстро заговорила, стараясь унять все ещё дрожащий от рыданий голос: — Я вовсе не плачу, нет-нет, не думай… да и как можно плакать в такую ночь, надо радоваться, я буду … буду радоваться, конечно же… я сейчас… сейчас успокоюсь… Мари снова попыталась растянуть губы в подобие улыбки. От этого напускного веселья, этой попытки успокоиться Краму стало ещё хуже. Зачем она лжёт ему? Зачем прячется? Почему не хочет поделиться своей болью с ним? Он ведь поможет. Он все сделает, чтобы утешить ее. И наказать того, кто заставил ее плакать. Крам почувствовал, как злость горячей тяжестью разливается по венам. Сквозь морок юноши пробились витые рога, пальцы вытянулись в длинные когти, а клыки заострились сами собой. Он знал, что теряет контроль над собой, нарушая тем самым все требования пребывания в людском мире, но ему было все равно. Он подскочил к Мари, все ещё испуганно глядевшей на него, и одним рывком поставил ее на ноги. Почти рыча, выдохнул ей в лицо: — Кто тебя обидел? Она ещё шире распахнула и без того огромные глаза и, кажется, лишь сильнее задрожала. Крам чувствовал, что его самого начинает потряхивать. Да как кто-то посмел обидеть Мари! Его Мари! В висках бешеным ритмом билось желание, почти звериная потребность наказать виновного. А после обнять Мари, вытереть ее слёзы и никогда не отпускать от себя. Чтобы больше никто не посмел задеть его маленькую, светлую, такую хорошую девочку. Резко встряхнув ее за плечо, Крам снова прорычал: — Кто, скажи мне?! — Маркус… Хоффер который… — робко пробормотала Мари. Так тихо, что другой бы и не разобрал. Но Крам слышал все, что говорила ему Мари. Его окончательно затопило злостью. Этот противный мальчишка который год возглавлял список плохишей деревни. Видно, Крам мало всыпал ему в прошлом году. Ну ничего, в этом Хоффер пожалеет, что вовсе родился на свет. — Я его прибью, — звенящий шёпот против воли сорвался с губ. Не стоило, наверно, обещать такое при Мари, но Краму было уже на все плевать. Он резко обернулся и направился к выходу из комнаты. Руки горели, все крепче стискивая розги. В голове набатом билась одна мысль: принести возмездие. Крам против воли усмехнулся. Так вот что должен испытывать настоящий крампус, наказывая непослушных ребятишек. Он запомнит. Переступая через порог комнаты, Крам ощутил, как Мари схватила его за локоть. Он обернулся. В своём истинном обличии Крам, пусть и не до конца ещё выросший, заметно прибавлял в росте, и потому она казалась рядом с ним совсем маленькой. Но ее тонкие пальцы твёрдо сжимали руку Крама, и он остановился, встретившись с Мари глазами. Сквозь не до конца ещё высохшие слёзы он видел в них странный, благоговений испуг. — Что ты собираешься сделать с ним, Крам? — Мари приходилось высоко задирать голову, чтобы встретиться с ним глазами, но вопрос она задала не терпящим возражения тоном. — То, что и так должен был, — выдохнул Крам. Он не мог не ответить ей, но все внутри гнало его вперед, требовало скорее затушить вспыхнувший внутри пожар слезами и мольбами негодника. — Преподать урок хороших манер. И сломать пару прутьев об его спину. — Ты не убьешь его? — голос Мари чуть дрогнул, но остался столь же твёрд. — Не могу обещать, — кровожадно оскалился Крам, чувствуя, как ещё больше заостряются когти. — Он заставил тебя плакать. — Крам, так нельзя, — Мари покачала головой, все ещё не сводя с него широко распахнутых, испуганных и все равно сияющих глаз. — Мои слёзы не стоят чьей-то боли. Крам зарычал. Для него они дороже всего. Гнев свернулся внутри огненным змеем, нестерпимо жгущим внутренности. Жажда возмездия требовала утоления. — Пообещай, что не причинишь ему особого вреда, — прошептала Мари, крепче цепляясь за его локоть. С ее ресниц сорвалась одинокая слезинка. Крам резко выдернул руку из слабых девичьих ладоней и отвернулся. Вся его сущность, вся темная сила, что была подарена ему Йолем и Рождественской ночью, все естество требовало выплеснуть свою ярость. Мари отшатнулась от него и вздрогнула, не сумев удержать тонкого вскрика. Этот крик точно кнутом стеганул Крама. Застилающая разум пелена злости наконец чуть прояснилась. Что он, черт возьми, позволил себе?! Он так разозлился, что позволил своему истинному облику вырваться наружу. Спустил с поводка дикие, нечеловеческие, пугающие его самого желания. Он напугал Мари. Крам вновь обернулся к Мари. Она стояла, прижавшись к стене и смотрела на него, не отрываясь. Крам выпустил из пальцев розгу и сделал маленький шаг вперёд. К своему ангелу. Который, возможно, сейчас отвернётся от него. Она не отступила. Так и осталась стоять на месте, не сводя с него своих хрустально-прозрачных глаз, и только задышала, кажется, чуть чаще. — Мари, я обещаю, — хрипло выдохнул Крам. И сделал ещё два шага ей навстречу. Поднёс руку ей к лицу. Бережно, чтобы не оцарапать когтями, погладил щеку и чуть приподнял ее лицо. — Мари, не бойся меня, — с жаркой мольбой прошептал Крам. Он не знал, что будет с ним, если Мари не простит его. Тогда вся жизнь потеряет смысл. — Я никогда не ударю тебя. Никогда не посмею разозлиться на тебя или сорвать свою злобу. Я скорее откажусь вовсе видеться с тобой, чем обидеть тебя. Несколько секунд ожидания показались Краму бесконечностью. А потом Мари часто-часто закивала и улыбнулась — по-настоящему, искренне, пусть и сквозь слёзы. — Я знаю, Крам, — прошептала она и положила свою тонкую, хрупкую ладонь поверх его, все ещё гладившей ее щеку. — Я не… Я не боюсь. Крам почувствовал, как губы расползаются в улыбку, обнажая длинные клыки. Он наконец смог вдохнуть полной грудью, почувствовав, что до этого момента легкие были точно в тисках. Он наклонился ближе к Мари и прошептал: — Но позволь мне самому решать, как поступать с теми, кто обидит тебя, моя хорошая девочка. И, не дожидаясь ответа Мари, Крам запечатлел короткий, трепетный поцелуй у неё на лбу. Святая. Она приняла его даже в обличии монстра по человечьим меркам. Крам знал, что не стоит ее. Он вложил в свой поцелуй всю нежность, всю теплоту, на которую был способен. Пусть Мари знает, как он любит ее. Да, именно любит. Слово пришло само и легко, удивительно правильно легло на язык. Да, он любит Мари. И пускай он видит ее всего одну ночь в году. Ему хватит и этого. А Мари… он позаботится, чтобы она не плакала и в другие ночи. Не позволяя себе и на секунду дольше задерживаться здесь, Крам отпустил Мари и, решительно развернувшись, вышел из дома. Огненный змей, прежде притихший, вновь поднял голову внутри него. Перед глазами Крама все ещё стояла плачущая Мари, а в сердце полыхало гневное, яростное пламя. Ладонь легко и привычно пробежала по связке розог, выбирая самую толстую. Готовься, Маркус Хоффер. В этом году ты был слишком плохим мальчиком.

***

Никогда ещё ожидание Рождества не было таким томительным для Мари. Ей казалось, что минуты текут непозволительно медленно, что секундная стрелка будто прилипла к часам, а вечер никогда не наступит. Раньше таких фокусов она за временем не замечала. Возможно, дело было ещё и в том, что раньше к ожиданию Рождества примешивалось только радостное нетерпение. В этом же году Мари была снедаема чувством лёгкой тревоги и неуверенности в своих желаниях. Она довольно сильно изменилась за последний год. Вернее, изменилась-то она, наверно, раньше, только признаться самой себе осмелилась только этим летом. Признание было тяжелым, но необходимым. Особенно когда она поняла, что Крам снится ей каждую ночь. Когда поймала себя на мысли, что оценивая любое событие, она думает, что бы сказал Крам. Когда заметила, что скучает по нему. Когда осознала, что ждет Рождество не ради подарков. Когда, позволив Карлу Вагнеру поцеловать себя, почувствовала, насколько лучше целуется Крам. Когда, пробуя ласкать себя, раз за разом рисовала перед собой один и тот же образ. Когда поняла, что любит Крама. Наивно и глупо любит того, кого видит одну ночь в году. С кем говорит всего несколько часов. И даже не знает, вспоминает ли он о ней в течение года. И все же Мари решилась осуществить задуманное — запомнить эту рождественскую ночь лучше всех прочих. И подарить Краму что-то действительно ценное. Что-то, что он точно сможет унести с собой. Мари долго готовилась к этой ночи. Убедилась, что родители ушли в гости к Хофферам и заночуют у них же. Сегодня ей впервые позволили пойти с ними. Но она отказалась, сказав, что слишком устала. Таинственные гости давно уже не казались заветной мечтой, вместо них Мари ждало кое-что гораздо более желанное. Она принарядилась в давно приготовленный к этому случаю наряд. Завернулась в плед и уселась в своей комнате ждать Крама. Но когда на лестнице послышались тихие шаги ее друга, ей внезапно стало не по себе. Решимость куда-то испарилась. В голову полезли непрошеные сомнения — а вдруг она ему вовсе не нужна? Вдруг он не чувствует к ней ничего подобного? Вдруг он вообще не способен чувствовать? Собственная затея показалась ужасно глупой. У них ведь никогда не будет чего-то серьёзнее, чем одна ночь в году. А может, и ее скоро не будет. Так стоит ли так неосмотрительно доверять Краму то, что он, возможно, никогда не оценит? Но стоило Краму появиться в дверном проеме, как все сомнения Мари развеялись. От вида знакомой вихрастой головы на лице сама собой появилась улыбка. Может, это и неправильно, и совсем даже не хорошо, но она доверяет этому созданию гораздо больше, чем кому-либо из людей. — Мари, ты чего не в гостиной? Я уж думал, что ты решила отпраздновать Рождество в другой компании, — улыбнулся Крам, все ещё стоя в дверях ее комнаты. Он все ещё поддерживал личину черноволосого молодого человека, и это раздражало Мари. Она хотела увидеть его настоящим. Таким, как три года назад — с витыми рогами, заострившимися, как когти, ногтями и загоревшимися тёмным, опасным огнём глазами. Пугающим, сильным, настоящим. — Ну что ты, Крам. Твоя компания для меня лучше всех других, — Мари почувствовала, что голос от долгого молчания немного охрип, и прокашлявшись, добавила: — А в нашем распоряжении не только гостиная, но и весь дом. Родители ушли, и вернутся очень не скоро. — Здорово, — хмыкнул Крам, обнажив чересчур острый для человека клык. — Кстати, можешь меня поздравить — я теперь полноправный Крампус. Получил всю деревеньку в своё распоряжение и классный хлыст в придачу. Хвастаясь, он вытянул из-за пояса длинный кнут, заботливо обмотанный вокруг резной рукояти. В памяти Мари всплыло несколько тематических видео, которые она посмотрела для расширения теоретических знаний. В одном из них тоже была плеть, и… Этот сюжет не должен был так запасть в душу хорошей девочке. Покраснев от одного воспоминания, Мари вдруг решилась. Она встала с кровати, и придерживая плед на плечах, подошла к Краму. Встала так близко, что ощущала исходящее от него тепло. Задрала голову, чтобы смотреть ему прямо в глаза: — Поздравляю. Ты это заслужил. Но даже не зная повода, я приготовила тебе сегодня особенный подарок. Надеюсь, он тебе понравится. — Конечно понравится, — Крам наклонил голову и тоже смотрел на Мари, не отрываясь. И от этого было немного проще действовать дальше. — Колись, какая сладость будет на этот раз? Этот, как ты говорила, харат-кулум? — Не совсем, — Мари отступила на полшага назад. — Ты как-то сказал, что для тебя я останусь хорошей девочкой, чтобы не сделала. А я поняла, что рядом с тобой я хочу вести себя как плохая, очень плохая девочка. Что скажешь? Ты не против? И Мари отпустила длинные концы пледа, поводив ему упасть на пол, оставив ее совершенно голой перед глазами Крама. Ну не считать же одеждой тонкий красно-белый комплект белья! Она позволила Краму несколько секунд изучать ее, а после, дивясь собственной наглости, подошла ближе и, пристав на цыпочки, коснулась его губ своими. В тот же миг крепкие руки Крама обвились вокруг ее талии и прижали ближе, не оставляя между их телами и дюйма пространства. Мари, все ещё робея, положила руки на плечи Краму, цепляясь пальцами в толстый ворот его неизменного свитера с оленями. Он послушно чуть наклонился к ней, приоткрывая рот и проводя языком по ее губам. Мари не сумела сдержать легкого стона и тоже разомкнула губы навстречу ему. Происходящее больше не казалось ей неправильным, наоборот, все тело охватила уверенность, что именно так все и должно быть. Она позволила Краму запустить свой длинный язык ей в рот, и сама с каждой секундой целовала его все страстнее. Он прижимал Мари к себе все крепче, но ей этого казалось мало. Ей хотелось быть с ним ещё ближе, слиться в единое целое, разделить с ним каждое мгновение этой ночи. Прикоснуться к тому огню, что полыхал глубоко внутри него и согреться на весь следующий год. Она завела руку ему за голову, зарываясь пальцами в черные жёсткие вихры на затылке. Вжалась, ведомая его руками, в его тело так тесно, что, казалась, уже должна была раствориться в нем. Руки Крама тоже давно переместились с талии Мари. Одна легла на бедро, сжимая его так сильно, что ощущения Мари балансировали на грани боли и желания. Другая его рука блуждала по ее телу, то осторожно касаясь груди, то щекотно пробегая по оголенному животу, то поднимаясь и зарываясь в светлые волосы. Каждое его прикосновение было точно сноп искр, пробегавших под кожей. Мари чувствовала, как горит каждая клеточка ее тела, наслаждаясь его касаниями и тут же требуя ещё. Ей казалось, она плавится в его руках, точно Вифлеемская свеча в день Адвента. Но вот Крам остановился, замерев и положив свою тяжёлую руку ей на плечо. Он тяжело выдохнул ей прямо в губы. Мари открыла глаза, и в тот же миг Крам повернул ее спиной к себе. Он тут же вновь прижал ее к себе, и Мари ощутила голую кожу его торса. Когда он снял свитер, она не поняла. Да и снял ли? Или это очередной его йольский фокус? Она попробовала повернуться, чтобы снова поцеловать его или хоть увидеть без одежды, но Крам не дал ей. Он осторожно, но крепко удержал ее на месте. Мари почувствовала, как он наклонился к ней, и, отведя в сторону волосы, прошептал на ухо: — Не надо. Не хочу, чтобы ты испугалась хоть на миг, — его тяжелое, прерывистое дыхание опалило щеку, и Мари со стоном откинулась назад, опираясь на него. — Ты оказалась слишком сладкой, чтобы отпустить тебя, не дойдя до главного. Мари хотела было возразить, что она не испугается, что хочет увидеть его настоящего, что готова отдаться ему в любом виде, но не успела. Губы Крама спустились чуть ниже, жадно целуя ее шею, и разум оставил Мари, растворившись в ощущениях. Крам касался ее везде, и она подавалась навстречу его движениям, жалея лишь о том, что не решилась на это раньше. Мари не была уверена, что устояла бы на ногах, не опирайся на Крама. Ее спина надежно покоилась на его груди, пылающей, будто огненная. Но этот жар не мог сравниться с тем, что творилось внутри неё самой. Сердце билось невозможно часто, низ живота горел, точно налитый раскалённым свинцом, все чувства, кажется, молили лишь об одном — чтобы это блаженство не кончалось. Между ног что-то пульсировало, разливая по телу волны неги и тепла и страстно желая быть заполненным. Мари качнула назад бедрами, ощущая, насколько Крам тоже готов для неё. — Тшшш, не торопись, моя маленькая, — вновь раздался горячий шёпот около ее уха. Он чуть толкнул ее и Мари, беспрекословно подчиняясь ему, шагнула вперед. Крам, не разрытая объятий, следовал за ней. В несколько шагов они добрались до кровати. Мари хотела было лечь, но Крам снова удержал ее. — Так торопишься делать плохие вещи, моя хорошая? — рука Крама скользнула ниже, переходя с талии на живот, а потом ещё ниже, наконец касаясь истекающей влагой, содрогающейся от желания пустоты. Осторожное, легкое касание — и по телу Мари прошла крупная дрожь. Она не смогла сдержать громкого стона, показавшегося ей самой ужасно пошлым. Но места стыду в ней уже не было. Она ощущала, как тело само тянется вперёд, стараясь получить ещё хоть одно прикосновение к пылающему жаром лону, и не испытывала ни малейшего желания остановиться. Ей впервые не было дела, что об этом подумают родители, учителя, знакомые, ей даже было не так уж важно, насколько распущенной сочтёт ее Крам — ей хотелось почувствовать себя любимой, желанной, принадлежащей ему. Мари всхипнула, не в силах больше терпеть. Выдавила из себя, не узнавая собственного голоса: — Боже, Крам… как ты сдерживаешься? Она закинула руку назад, пытаясь коснуться его в ответ. Скользнула пальцами по щеке, коснулась странно заострившейся скулы, почувствовала жёсткие волосы на виске и наконец остановилась, почувствовав нечто твёрдое. Рог. Крам утробно застонал ей на ухо: — Сам не знаю как, Мари… ты такая… Она вновь содрогнулась от звуков этого голоса, и обхватила ладонью его рог. Витой, странно гладкий на ощупь, он явно стал больше, чем она видела его в прошлый раз. В голове мелькнуло что-то, похоже на беспокойство, но в то же время Крам вновь коснулся ее внизу, и пробежавшая по телу волна тепла вынесла все сторонние мысли из головы. Но Крам не остановился на этом. Несколько раз обведя половые губы, он вдруг развёл их и ввёл внутрь сразу два пальца. Мари вздрогнула. Два длинных, острых когтя вошли легко, не причинив боли, но охладив своей роговой поверхностью пылающий внутри неё пожар. Движение, до этого казавшееся таким логичным и даже желанным, будто вернуло Мари крупицы разума. Она хотела отдать свою невинность существу из сказок. У которого есть когти и рога, и который сам не хочет, чтобы она видела его. Которым пугали непослушных детей. Которого раньше называли чертом. Мари вдруг стало страшно. На секунду ей захотелось, чтобы Крам остановился. — Крам, пожалуйста… Мари не была уверена, что он услышит. Она прошептала это совсем тихо. Но Крам услышал и даже не дал ей договорить. Когти выскользнули из неё, другая рука отпустила ее грудь и мягко, осторожно толкнула на кровать. Мари послушно отпустила его и опустилась на одеяло, по-прежнему не рискуя оборачиваться. Соски неприятно затерлись о шерстяное покрывало. Она даже не заметила, когда Крам снял с неё лифчик. За спиной раздался тихий стук копыт о ламинат — кажется, Крам сделал шаг назад. Он полностью отпустил ее. Внезапно Мари стало очень холодно. Он всегда приходил к ней. В отличие от родителей, которые никогда не брали ее с собой, как бы она не просила. Крама ей не надо было даже просить. Он соглашался на любую авантюру. Не то что друзья, у которых всегда находились дела поважнее. Мари точно знала, что это из-за Крама Хоффер перестал к ней приставать. Крам пообещал, что никогда не обидит ее. Мари не могла доверять никому из людей так, как доверяла Краму. Тогда какая разница, что он не человек? Ей вдруг очень захотелось забрать своё глупое сиеминутное желание назад и продолжить то, что они начали. Мари хотела было развернуться и извиниться за свои сомнения, убедить Крама в том, что любит его и больше никогда не испугается его вида, но не успела. Послышался звон пряжки ремня, глухой звук падения, а потом тяжёлая рука Крама опустилась на ее плечо. Другая поднырнула под живот, чуть стянула к краю кровати, так, чтобы ее ступни касались пола. Сердце Мари вновь бешено забилось, окрылённое тем, как быстро исполнялись ее желания в эту ночь. Она послушно встала, опираясь руками на кровать и практически касаясь ее грудью. Подчиняясь рукам Крама, задрала бедра повыше и широко развела колени. - Какая послушная, хорошая девочка, — протянул Крам, наклоняясь вперёд, практически ложась на спину Мари. Он провёл рукой вдоль всего ее тела, вновь сильно сжал грудь. — Ты так хороша. Я больше не могу терпеть. Ты готова? Мари рвано выдохнула. С Крамом было хорошо. Она уже почти не боялась. Распаленное тело вновь просило ласки, и она кивнула, шепча куда-то в простыни: — Готова… Но она ошиблась — к такому сложно подготовиться. Крам вошёл одним слитым движением, с громким протяжным стоном удовольствия. Мари взвизгнула от боли, резко пронзившей тело и повалилась на кровать, не сумев удержать себя на подкосившихся руках. Крам замер, но остался в ней. Такой большой, твёрдый, горячий… Мари тяжело дышала через рот, пытаясь ужиться с болью от горячего стержня, растягивающего ее внутри. По щекам сами собой покатились слёзы. Это было хуже, чем она себе представляла. Но Крам не торопился. Он осторожно погладил Мари по спине, точно успокаивая. После сам склонился, теснее прижимаясь к ней, нежно скользя руками по телу, вновь играясь с грудью, стремясь отвлечь от боли. Мари почувствовала его обжигающее дыхание на шее. Оставив несколько лёгких поцелуев, он поднялся выше, к самому уху, и вдруг слизнул слезу, покатившуюся по щеке. Легенды о крампусах не врали. Язык у него и правда оказался длинным. — Прости, — шёпот обжег щеку и затерялся где-то в волосах. — Скоро станет полегче… Мари не смогла ничего ответить. Голос все ещё находился не в ее власти. Но заглушенная нежными ласками Крама боль стала чуть менее сильной. И сквозь неё даже стало проступать странное удовольствие от единения с любимым. Она выдавила из себя что-то, похожее на смешок. Мари ощутила лёгкий поцелуй в макушку, а потом Крам начал двигаться. Медленно, осторожно, трепетно. Поначалу Мари лежала ничком, лишь позволяя Краму вновь и вновь входить в ее тело, закусывая губы и стараясь не замечать вспышек боли. Но постепено боль уходила, заменяясь другим, незнакомым прежде чувством целостности и лёгкости. Мари ощутила, как по жилам ее вновь разливается тот огонь, что Крам зажег первым своим поцелуем. Опершись на локти, она приподнялась, застонав от того, как мышцы сомкнулись вокруг наполнявшего ее члена. Она сама начала подмахивать бёдрами навстречу Краму, и тот ускорился, даря своей девочке то, чего она так желала. Его руки с длинными когтями впились в ее бедра, контролируя каждое движение. Он вбивался в неё все более рвано и быстро, будто боялся не успеть до полуночи. Мари дрожала и подавалась ему навстречу. Она не стеснялась ни своих стонов и вскриков, ни звуков соприкосновения их тел, ни тех грязных и пошлых вещей, что Крам выдыхал ей куда-то в шею, перемежая с поцелуями. Она чувствовала, что ее разум и душа где-то далеко-далеко, и сейчас им так же хорошо, как и телу. В груди у неё разливались лёгкость и тепло, похожие на ту детскую радость, которую уже давно перестало приносить ей Рождество. Мари становилось все жарче. Сознание плыло, и она не до конца понимала даже, где верх, а где низ. Не желая отвлекаться на такие неважные детали, она закрыла глаза и полностью отдалась движению. Крам входил в неё резко, быстро, до невозможного полно, и она принимала его, растворяясь в его обжигающих прикосновениях. Вот когтистые пальцы осторожно легли на клитор, начав тереть и гладить его, открывая новую грань блаженства. Вот широкая ладонь обхватила грудь, сильно, но бережно сжимая сосок. Вот поцелуй опалил ключицу, вот длинный язык коснулся губ… Вдруг рука, ласкавшая до этого грудь, поднялась выше, скользнула по ключицам, коснулась плеча и легла на шею, слегка сдавив. Мари приоткрыла рот, пытаясь вздохнуть глубже, и лишь сильнее зажмурилась. Она была уже не в силах бояться. Это чувство собственной беспомощности в чужих руках, силы и власти Крама над собой пьянило лишь сильнее. Крам начал входить ещё быстрее, заставляя огненную спирать внизу живота закручиваться ещё туже. Мари чувствовала себя разгоряченным воском, из которого умелые руки ее крампуса лепили что-то совершенно новое и прекрасное. Она откинула голову назад, извиваясь под Крамом, и почувствовала, как его рука сильнее сжала горло. Мир захлебнулся и затих, отходя на бесконечно далёкий план, оставляя лишь пожар, полыхающий внутри. — Давай, Мари, — сквозь бьющуюся в ушах тишину пробился хриплый, сбивающийся голос Крама. — Давай, моя хорошая девочка, давай. И темнота перед глазами взорвалась ослепительным фейверком. Тысячи ярких искр, огненных, жарких, выжигающих за собой след на обратной стороне век поглотили Мари. Удовольствие, невероятное, всеобъемлюще полное затопило тело обжигающими волнами. Спираль, туго стягивающая низ живота, распрямилась, заставляя все тело извиваться от нахлынувшего на Мари наслаждения. Сознание заполнили любовь и щемящая сердце нежность к тому, кто подарил ей это непередаваемое чувство. Она должна сказать ему, что любит. Выгибаясь в крепких объятиях Крама и выстанывая его имя, Мари услышала, как часы отбили полночь.