Часть 13

По томному ночному Берлину плыли слова, мысли, слухи и прочие огорчения человеческих душ. Грязная, падшая надежда. В сей час, как никогда, была ужасная погода – лил дождь в оковах, пытаясь вырастить цветы. Ветер бурлил и об окна он бился, пытаясь целоваться со стеклом. Капли, сплетаясь в ткани нити, резко стекают по крыше, собираясь в потоки, журчащие в водостоках, и превращаются в хрупкие зеркала в лужах. Машины носятся мимо, оставляя за собой длинные сверкающие следы фар. Дождь не утихает – он всё так же ритмично нашёптывал что-то невидимым струнам города. Алёна смотрела на унылую погоду и грустила. Шум… шум, что приходит во снах. Она провела пальцами по окну, медленно, не торопливо, останавливая каждую секунду, чувствуя прохладу под ними. Наконец-то к ней подошла Майа. Полячка изначально молчала, наблюдая за театральной грустью девушки. Не получалось ничего. Всё рушилось похоронным запахом. Но жизнь продолжалась, несмотря на то что они стояли на обрыве. Женщина сделала шаг. Необходимость отыскать прежнее примирение требовали обстоятельства. – Алёна, – прозвучало имя в покрытой тоской комнате. – Долго будешь там сидеть? Поздно уже. Климова повернула голову, сжимая кулаки по краям платья. Невзгоды – это лишь капля судьбы. – Майа? Я просто думала, – Алёна боялась рассказывать, что случилось у неё на самом деле. Она боялась раскрывать карты и обрамлять полячку вестями про Клауса. Да и сама она пока мало что знала и понимала. Хотелось иметь знания в данном вопросе, да только они текли как ручей без оглядки. – Иди спать, я пока не хочу. – Тебя что-то тревожит? Ну как ответить на прямой вопрос, если ответ не самый достопримечательный? Зачем рушить и так еле державшиеся отношения, хотя когда-то они были просто идеальными? Алёна отрицательно покачала головой. Горько усмехаясь, она откидывала правду. – Нет. Нет, всё хорошо. Правда, не беспокойся обо мне. Майа не поверила. Она не была глупой женщиной. Всё равно тут что-то не так. Подойдя ближе к Алёне и одарив её пристальным, но не строгим взглядом, она лишь одной мимикой дала понять, что не доверяет этому такому маленькому ответу. Алёне про себя хотелось рассмеяться из-за такого «надзора», но она не сделала – не за чем это излишество. – Майа, всё хорошо… поверь мне. – Я тебя знаю очень хорошо. Наизусть… и что-то мне подсказывает, что твоя ложь прославляет тебя, девочка моя, не в лучшую сторону. Климова это и не отрицала, но не хотела подтверждать. – Ложь – это мой выбор, Майа. Разве не так? Полячка неодобрительно покачала головой. Нет. Ещё раз нет! Но прежде чем что-то ответить, Алёнка её перебила: – Кстати… а ты что-то знаешь про подпольную организацию? Майа недоверчиво покосилась. Ей не нравилось, к чему шёл этот разговор. – Алёна! Выкинь эту дурь из головы. Ты во что ввязалась уже? – строго спросила женщина. – Ни во что! Пока… Майа покачала головой; она была категорически недовольна этим поворотом за её спиной. Ну как так можно было? Ну есть дом, есть работа, есть место – зачем понадобилось лезть к звёздам, пускай к тусклым? – Ты что это удумала? – Майа села ближе к Алёне, говоря шёпотом. – Если Ольга пронюхает, тебе несдобровать. Расскажет всё немцам! – лились поучения. – Знаю… – в долине от земли, где в этом мире одна паника – всего лишь ледяной сон. И, конечно же, Алёна не хотела попасться или попасть в очередную передрягу – если раньше везло, то в данном случае говорить об очередной фортуне крайне глупо. Это лишняя глупенькая наивность. Она сводит с ума, но не должна обвинять. – Так ты что-то знаешь? – с надеждой она подняла голубые глаза, глядя как бы в светлое будущее, но это одна и вторая половина. Майа ничего не знала. Она даже к этому никакого отношения не имела; да и откуда ей собственно что-то слышать про тайны и заговоры? Она лишь готовит еду… Женщина отрицательно покачала головой. – Нет! Вообще ничем помочь не могу, а если бы знала, то не сказала бы! – Майа! – Алёна подскочила на ноги. – Что? – повысила голос та. – Не смей! Ты меня слышишь? Не лезь в пекло без особых на то причин. – Я не хочу всю жизнь кому-то прислуживать! Я устала! Схватив девушку за ткань одежды, Майа тихо проговорила, хоть и вела мучительно-зрительный контакт: – Угомони свои таланты, девочка. Займи своё положенное место и не высовывайся. Ты хоть понимаешь, с кем ты связываешься? Ты такая гордая и смелая лишь потому, что не жила в концлагере и не оказалась в теле тех, с кем обращались как с животными! Что ты вообще знаешь про войну, а? Тебе, в отличие от других, ещё повезло. Живёшь в этом доме как принцесса, лишь убираешься да сама находишь приключения! Почему Ольга за всё время не светилась ни в чём таком, как ты? Есть ответы? – раздражаясь, последовали новые и новые вопросы от Майи, и Алёна сначала растерялась. – Ты молчишь… я знаю почему. Потому что ты самоуверенная кукла, думавшая, что молодость и красоту можно оставить на кон и с их помощью победить. Но на деле ты лишь дура, потому что таких как ты миллионы! И каждый думал так же само! Так что спустись с небес на землю и цени то, что имеешь, а не выпендривайся! – полячка отпустила девушку, делая пару шагов обратно. – Героиня! Не такие как ты вступали, и ничего не получалось, а ты что можешь? Полы мыть? Или перед немцами как лисица хвостом крутить? Алёна ничего не ответила. Она злилась на Майу за её высказывания, те словно унижения, но ничего не отвечала – молчала и стояла как столб. Грудь поднималась и опускалась от ритмичного дыхания. Дух твердил, что нужно ответить, но разум запрещал. Нет… Алёна отвернула лицо от женщины. Майа осуждающе глядела. Не тот разговор, что прежде… – Знай! Если в этом доме будет хоть одно расследование по поводу предателей, я тебя скрывать не стану, – сразу заявила Майа. Алёна тут же ошарашено повернула голову, словно её облили изначально ледяной водой, а потом и горячей. – Как бы прискорбно ни слышалось, но я тебе поддержку и убежище даровать не стану, а сразу укажу на возможную виновницу. Климова тяжело вдохнула. Она понимала, что нельзя сейчас показывать характер. Нельзя… ну не на её сторону это играет. Нужно быть аккуратной и благоразумной. Значит, опять обман и хитрость. – Ладно, – выдохнула Алёна и нежнее ответила. Лёгкая улыбка, точнее приветливая, нарисовалась на лице. – Я не стану совать свой нос в дело – мне не по зубам. Может, ты и права… Прости меня, – Климова сразу же обняла Майу, чтобы успокоить. Полячка сомневалась, но решила сделать вид, что всё же поверила. Обняв эту шельму, что как вихрь постоянно крутилась, Майа очень надеялась, что её слова напугали Алёну и она будет более благоразумной и ответственной, а главное – опасающейся. – Я надеюсь, мы с тобой больше не станем возвращаться к этому разговору. Он неадекватный, Алёна. Ты взрослая уже давно и должна понимать, что это не есть хорошо! Климова закивала головой, ничего не отвечая.

***

Утром в дом Клауса прибыли журналисты. И среди них Вильда, куда же без неё! – «Снова пресса», – думала Алёна. Она залезла на подоконник, но чуть не рухнула с него, поэтому тут же опустилась назад на пол. Приглядевшись к Вильде, Алёна сузила глаза. Ой, как не нравилась ей эта благородная дамочка. – И эта тут как тут. Традиция уже… – прокомментировала тихо Климова. Журналисты вошли в дом. Клаус их встретил, хоть и не особо был рад публичной занятости – отказать не мог. Вильда, как любительница, тут же с улыбкой позвала за собой всех остальных. – Sei mutig! (Смелее!) – улыбалась она. Клаус стоял у лестницы, надеясь, что его тишину и покой вновь вернут, и он будет опять жить в идиллии своего мирка. В первую очередь Вильда сделала первую фотографию, конечно же, с владельцем дома, не минуя своей жизнерадостной улыбки. – Jetzt kommen wir zum Hauptpunkt! (Теперь перейдём к главному!) – воскликнула Заммер. – Gehen. (Идёмте.) – вежливо предложил всем Клаус. Тем временем на верхнем этаже Алёна продолжала работать. Она гадала, зачем и для каких таких оперативных целей явилась Вильда с журналистами? Наверняка должна быть нужная причина… Хотя кто этих немцев поймёт? Служанка продолжала выполнять свою работу, которая по несчастному случаю судьбы стала её призванием, а ведь она сейчас могла бы заниматься чем-то иным, если бы война не началась, а приходится пыль с полок стирать да полы драить. Не жизнь, а прям «мечта»! В очередной раз натирая себе мозоль, Алёна ушла в глубокие размышления, но услышав шаги приближающиеся, тут же обернулась – её это напугало. К ней подошёл солдат. – Bist du Aljona Klimowa? (Ты Алёна Климова?) Девушка, сжимая тряпку, неуверенно кивнула, говоря что-то из разряда: «Ja» «Да». – Ausgezeichnet. Du kommst mit mir! (Отлично. Ты идёшь со мной!) – приказал бесцеремонно он. – Warum? (Почему?) – спросила Алёна. Солдат мог, конечно, на неё накричать и наругаться за то, что та допрашивалась и позволяла себе лишнее, но не сделал. Скорее, вёл себя как холодный кусок льда. – Ich bin ein Freund von Ralph. Er hat mich gebeten, dass du zu ihm ins Krankenhaus kommst. (Я друг Ральфа. Он попросил меня, чтобы ты явилась к нему в больницу.) – Was? (Что?) – Алёна в шоке опешила. – Aber ich kann nicht! Ich bin nicht erlaubt. (Но я не могу! Мне не разрешено.) – Ralph hat unserem Offizier einen Brief geschrieben. Klaus Walz hat es erhalten und es persönlich gut gemacht, dass du für eine Stunde wegkommst. (Ральф написал письмо нашему офицеру. Клаус Вальц его получил и дал личное добро на то, чтобы ты отлучилась на час-другой.) Алёна кивнула. Ну раз это приказ, то она обязана повиноваться. Согласившись, она немедля приступила к выполнению просьбы. Разумеется, в её голове не могли не проскочить тягостные мысли с вопросами: А что это? А зачем? А для чего? А вдруг это подстава? Хотя кому надо подставлять обычную служанку? Алёна покинула дом Клауса, не ставя Майу в курс происходящего. Они вчера нарисовали точку, зачем её стирать, меняя за заклятую запятую? Покидая помещение, она обратила внимание на приезжие машины на этой территории, зачем-то их запоминая. Погода сегодня к тому же разъяснилась, и солнце пекло на всю зону. Хоть и на траве оставались слёзы дождинок – роса была быстро сходящей. Ральф находился в больнице, поэтому, чтобы Алёну туда пропустили, разумеется, нужно было, чтобы её туда кто-то провёл. Сама она, кроме магазина, больше никуда толком и не ходила, и то не сама… Всегда в сопровождении, как и другие слуги. А тут целый новый опыт – больница. Для девушки, которая практически всё время проводила в четырёх стенах, это шикарный опыт и ново появившаяся возможность оказаться среди общества. Солдат рядом показал подписанный пропуск от Клауса охране, и тех впустили вовнутрь. В больнице Алёне стало противно от кучи красных флагов и чёрных знаков. Всё слишком наигранно, слишком неправдоподобно, слишком тяжко, как сон. Раненые солдаты сидели на стульях, разговаривая и выпивая чай; у кого-то сломанная нога в гипсе, а у кого-то раны на лице. Медсёстры метались по коридорам. Кругом стояла тёплая температура, будто нарочно пытались затуманить больницу жарой. Лишь малая часть окон проветривалась. Запах обычных медикаментов сменялся растворимостью, которой мыли полы. Белая лестница, побелившая, вела наверх. Туда-то служанка вместе с солдатом и направились. Гомон, смех и немецкий язык уже звучали в ушах, и по правде ей не понравилось это приключение. Ральфа нашли в его палате. Алёна вошла туда одна. Солдат остался ждать её у входа. В палате было немного места и три кровати. Рядом с раненым Ральфом в одной палате спал человек. Третья кровать пустовала – значит, никого не было; она застелена. Увидев Алёну, Ральф улыбнулся и приподнялся. Климова ещё не до конца понимала, зачем она тут, но применяя снисходительность, быстро подбежала к нему, помогая. – Was machst du denn? (Что ты же творишь?) – спросила она. – Alles ist normal!(Нормально всё!) – отмахнулся парень, присаживаясь. Кровать чуть скрипела, и он надеялся не разбудить товарища, поглядывая на него. Тот спал… Алёна тоже посмотрела на парня, но села рядом с Ральфом, приближаясь чуть-чуть. Словно они были детьми, которые рассказывали секреты. – Aljona. Sag mir... kann ich dir vertrauen? (Алёна. Скажи… я могу тебе доверять?) – прошипел Ральф, удобнее садясь. – Kann ich? (Могу?) Конечно, мог, но в каком ключе и плане? Могла ли сама Алёна ему доверять? Вот был вопрос. Девушка чуть покрутила головой, оценивая слова. – Was ist das für ein Plan, Ralph? Was ist los? (В каком это плане, Ральф? Что творится?) Солдат поджал губы. Он оттягивал этот важный момент, как будто должен был достать самое главное оружие. Но это как посмотреть. Алёна не имела много времени в запасе; она надеялась, что Ральф это понимает как никто другой. – Kannst du schneller? (Можешь быстрее?) – торопила она его. – Ich bin nicht freiwillig hier, weißt du. (Я тут не по своей воле, ты же знаешь.) – Ja, ja. Es tut mir leid... (Да-да. Прости…) – поглядывая вновь на спящего солдата, немец продолжил самое важное. – Anton hat gesagt, dass man dir vertrauen kann. (Антон говорил, что тебе можно доверять.) – Anton (Антон?) – от шока глаза девушки распахнулись больше и округлились. Что за… – Ja, Anton ! (Да, Антон!) – тихо шептал он, практически неслышно. – Ich konnte jetzt nicht alles bunt erzählen, aber ich bin ein Verräter, nicht Alois. Ich habe ein Explosionsgerät mitgebracht, um Antons Mehl zu mildern, damit er nichts zu viel sagt. (Я не могу всё сейчас красочно рассказать, но это я предатель, а не Алоиз. Я принёс устройство для взрыва, чтобы смягчить муки Антона и чтобы он лишнего не сказал.) Алёна не понимала ничего. Каждое слово звучало как бредни. – Ich glaube dir nicht… (Я тебе не верю…) Ральф это предвидел. Он знал, но доказательств, чтобы подтвердить свои слова, он не имел. – Ich akzeptiere das und verstehe es, aber ich bitte: Hör zu. Ich gehöre zu einer Untergrundorganisation. Anton und ich haben die Bombe zusammen gelegt. Natürlich ging das nicht ohne meine Hilfe. Und er hat dich gelobt. Also kann ich dir etwas anvertrauen... Während ich im Krankenhaus bin, kann ich den Befehl nicht befolgen. (Я это принимаю и понимаю, но я прошу: выслушай. Я отношусь к подпольной организации. Мы с Антоном вместе тогда заложили бомбу. Разумеется, это не без моей помощи обошлось. И он тебя хвалил. Значит, я могу тебе доверить кое-что… Пока я в больнице, не могу выполнить задание.) – Was ist das für ein Befehl? Wo willst du mich hineinziehen? (Что за задание? Куда ты меня хочешь втянуть?) – Алёна была в шоке. Предатель сидел перед ней и это никто иной как сам немец? Это что, шутка? Хотя… люди везде разные, но зачем солдату так себя подставлять? Это выглядит глупо. – Ich will nirgendwohin, aber ich möchte anderen helfen! Heute um 10 Uhr muss dir ein Mann namens Arseny eine Karte des zu untergrabenden Objekts übergeben. Ich hätte ihn abholen sollen, aber ich kann es nicht, weil ich im Krankenhaus bin. Und ich kenne niemanden außer dem, der mir helfen kann; verstehst du? Ich würde dich niemals darum bitten– es ist zu gefährlich. (Никуда не хочу, но желаю помочь другим! Сегодня в десять часов человек по имени Арсений тебе должен передать карту объекта, который нужно подорвать. Я должен был его забрать, но не могу, потому что нахожусь в больнице. И не знаю никого иного кроме того, кто может мне помочь; понимаешь? Я бы никогда тебя просил об этом – это слишком опасно.) С одной стороны, то, что она искала, нашло её первее, а с другой – жутко. Страшно и непонятно. Что делать? Куда идти? У кого просить защиту и совет? Она волновалась, переживала и даже хотела отказаться. – Alena, bitte. Hilf uns. (Алёна, пожалуйста. Помоги нам.) Нам… нам? Значит, и ей тоже? Но что будет, если её поймают? Если схватят? Если, если, если! Она покачала головой. – Ralph, wie kann ich dir vertrauen? (Ральф, как я могу тебе доверять?) – Und welche Chance habe ich, zu lügen? Warum sollte ich eine einfache Magd ersetzen? Du bist nicht der General der deutschen Truppen! (А какой мне шанс лгать? Для чего мне нужно подставлять простую служанку? Ты же не генерал немецких войск!) Алёна была на грани решения. Сейчас или никогда. И то, и другое. Но страх. Страх ковал в грани горящей лавы. – Nun gut. (Ладно.) – тихо согласилась она на практически самоубийство. – Wo und wann? (Где и когда?) – Ich habe alles geschrieben. (Я всё написал.) – у Ральфа в больнице было время написать на листке бумаги координаты для неё. Она даже нарисовал дорогу, дабы она не запуталась, ведь знал, что она не умела ориентироваться в Берлине. – Nun. (Вот.) Протянутый кусок замызганной и скомканной бумаги служанка хотела развернуть, но Ральф положил свою руку на её. – Nicht nötig. Nicht jetzt. Da ist alles klar, du kannst es schaffen. Ich habe versucht, so klar wie möglich zu sein. (Не надо. Не сейчас. Там всё понятно, ты сумеешь это сделать. Я старался быть максимально понятным.) Алёна кивнула, сглатывая, ощущая, как руки медленно трясутся. С такой жизнью ни одних нервов не напасёшься. – Arseny wird in einer deutschen Militärsoldaten-Uniform gekleidet sein. Du wirst es an seinem Aufenthaltsort verstehen. Wir treffen uns immer nur dort. Du kannst mit ihm Russisch sprechen, aber es ist nicht wünschenswert. (Арсений будет одет в немецкую, военную, солдатскую форму. Ты поймёшь это по месту его нахождения. Мы всегда только там встречаемся. Можешь говорить с ним на русском, но не желательно.) Алёна всё запомнила. Она дрожащими ощущениями прокручивала ужас, но и ответственность. – Ralph, aber warum brauchst du das? (Ральф, но зачем тебе это?) – переспросила она. – Was profitierst du davon? Und konnte sie zu hundert Prozent glauben, was er sagt? (Что ты от этого выигрываешь?) Да и могла ли она на сто процентов верить тому, что он говорит? – Ich kann es noch nicht sagen. Die Situation ist nicht die gleiche. Komm später, okay? Und jetzt lauf. Die Zeit ist fast erschöpft.(Я не могу пока сейчас сказать. Обстановка не та. Давай потом, ладно? А сейчас беги. Время практически исчерпалось.) Алёна опять кивнула, поднимаясь. – Aljona! (Алёна!) – шёпотом, но резко промолвил парень. Девушка тут же обратила внимание. – Zieh meine Uniform an. Du kannst nicht so spazieren gehen. Soldaten patrouillieren und kontrollieren die nicht-deutsche Bevölkerung streng. Du solltest nicht auf den ersten Blick auffallen. (Надень мою форму. Тебе нельзя гулять так. Солдаты патрулируют и жёсткий контроль за не немецким населением. Ты не должна выделяться хотя бы на первый взгляд.) – Aber wo bekomme ich die Uniform? (Но где я возьму форму?) – изумилась она. – Nimm meine. Klaus hat sie im Haus. Wo die Mücke ist. Es gibt nicht nur meine, sondern im Allgemeinen eine andere Form. Nimm dir etwas auf. Sei nur vorsichtig. (Мою возьми. Она в доме у Клауса есть. Там, где коморка. Там не только моя, а в целом разная форма. Подбери себе что-то. Только будь осторожна.) Последний кивок от неё и точно спрятав чертежи от Ральфа себе под бельё, она покинула трепетную от эмоций палату. Ну про форму она знала, где та находится – неоднократно вещала её на места. Так что это будет не проблема найти – проблема будет надеть и покинуть дом так ещё и к десяти. – Ist alles gut? (Всё хорошо?) – поинтересовался солдат, что весь час стоял у дверей. – Ja, alles ist in Ordnung (Да. Всё хорошо…) Если бы. Идя назад по окружённому Берлину, Алёна заглядывалась на теперь уже нынешние постройки. Столько красоты в мире, но она не удерживается и тает на руках. Красивые женщины, благородные мужчины – солдаты, офицеры и просто представители мужского пола. Сколько прячет этот город. Ввернувшись обратно в дом Клауса, Алёна застала журналистов уже уехавшими. К лучшему… Подавая Клаусу еду, он опрокинул её беспечным взглядом, проталкивая в созерцании этой секунды долю простоты в сию неподобающую для мира жизнь. Ральф предупредил офицера, что Алёна нужна ему для передачи еды, поэтому опрометчивые вопросы не догнали её в этой комнате от Вальца. – Danke. (Спасибо.) – спокойно сказал мужчина, произвольно опуская взор и поднимая как лёгкую пушинку на ветру. Алёна рада угодить всем, но не себе. Её тревожила сложнейшими думами судьба такого раскрытого человека как Ральф. Девушка грешила, что и его могут вычислить. Вновь нужно обмануть себя и окружающих? Вновь позволить взять хитрости чистый незапятнанный кинжал лжи, дабы нанести урон? Алёна набралась смелости, пропуская мимо удара сердца панику. Ей срочно нужно было узнать, что Клаус думает про Ральфа; для этого необходимо сблизиться с ним на моральной линии. Пока он пил чай, девушка бросила последний якорь в глубинное море. Её руки легли ему на плечи, давая сигнал застыть. Клаус проглотил последние капли чая, ставя чашку на блюдечко. Подняв голову, его взгляд встретился с ней. Волосы девушки коснулись его лица – щекотали. – Was machst du? Sich verständlich machen. (Что ты делаешь? Объяснись.) – потребовал он. Улыбнувшись в помехах своих же нравов, она опустила свои руки ниже, до его груди. Клаус тут же коснулся её рук: то ли в желании остановить и убрать, то ли наоборот – запомнить или продлить минуту. Прощупав почву, осознавая, что дальше горит для неё исключительно зелёный свет, она не шептала, но говорила негромко. – Man sagt, dass Menschen Wesen sind, die auch Schwächen haben. Es ist unmöglich, perfekt beständig zu sein. So? (Говорят, что люди – существа, которые тоже имеют слабости. Невозможно быть идеально стойким. Так?) – Nun, wie soll ich sagen... vielleicht. (Ну как сказать… возможно.) Клаус усмехнулся и выпрямился, глядя уже вперёд. Её руки перестали двигаться – просто находились на одном месте, чувствуя под собой ткань униформы. Немец закрыл глаза, а после распахнул. – Was ist zwischen uns? (Что между нами?) – прямо спросил он. – Ich bin ein Erwachsener und verantwortungsbewusster Mensch, ich will kein dummes Verhalten von Kindern. (Я взрослый и ответственный человек, не хочу детского глупого поведения.) А ей откуда знать? Приоткрывая рот, а после поджимая губы, она не могла ответить. Да и не хотела. Ей нужна была от него информация, чтобы знать, куда двигаться от истока с историей Ральфа. Улыбнувшись, нужно было сказать лишь одно – что он хотел. Судьба диктовала, судьба сгенерировала этот сценарий под ярким солнцем, и Алёна использовала поджимающий момент для себя. – Zwischen uns? Feindliche Linie. (Между нами? Вражеская линия.) Он улыбнулся на эти забавные ответы. Что-то запретное – всегда самое сладкое. Так было практически постоянно, так почему же людей так тянет это золотое яблоко греха на запретной ветви? Возможно, сильные бушующие как торнадо эмоции топили, а возможно, чувство безнаказанности от таких связей поднимало эго. Везде по-разному; нельзя за всех ответить одним предложением. Каждый индивидуален в такой подготовке; каждый сам знает, ради чего делает такой опасный шаг. – Feindliche Linie? (Вражеская линия?) – повторил Клаус. – Ich würde nicht sagen, dass du dich direkt wie mein Feind fühlst, basierend auf deinem Verhalten… (Я бы не сказал, что ты прям чувствуешь себя моим врагом, судя по твоему поведению…) Алёна задумалась. Её разум произвёл сразу несколько запасных вариантов, но не нашёл единого правильного ответа. Клаус был прав… Она наклонилась чуть ниже, касаясь его щеки. – Vielleicht ... aber wir sind quitt. Sie teilen eine gegenseitige Kette. Stimmt das nicht? (Возможно… но мы квиты. Вы разделяете взаимную цепь. Разве не так?) Вальц медленно повернул голову к ней, чуть не касаясь её губ, но девушка, смеясь, на несколько сантиметров тут же отстранилась. – Magst du es, Katzen und Mäuse zu spielen? (Тебе нравится играть в кошки-мышки?) – Ihnen auch! Wie ähnlich sind wir? (Вам тоже! Как же мы похожи!) – усмехнулась она. Клаус не злился и не находил предпочтительного толка ради этих чувств; наоборот – что-то новое и весёлое. Это забавно. Потянувшись рукой к её подбородку, он погладил его большим пальцем и отпустил. – Sei nicht unverschämt. (Не наглей.) – предупредил он. Алёна улыбнулась и как торнадо оббежала его с другой стороны. Немец сразу же повернул голову в ту часть. – Hast du beschlossen, mich zu faszinieren oder was? Hexe. (Решила меня заворожить или что? Ведьма.) Опять ведьма… Это теперь прозвище? – Soll ich diesen Titel mit Stolz tragen, Officer? (Я должна носить подобный титул с гордостью, офицер?) – спросила она прямо, но с долей иронии. – Ich hoffe, ich bekomme eine Medaille? (Надеюсь, мне выдадут медаль?) – Unbedingt. (Обязательно.) – кивнул серьёзно он. – In Auschwitz. Die Nummer ist so. Es wird deine Medaille geben, wenn du nicht genug Ausdauer hast. (В Освенциме. Номерок такой. Будет твоя медаль, если не уймёшь настырность.) Она с каждым днём переставала его бояться. Страх падал всё стремительнее и стремительнее, пускай и такой ценой. – Das ist unhöflich. (Это грубо.) – Was du verdienst! (Что заслуживаешь!) – отозвался он. Алёна усмехнулась, поглядывая в сторону. Подойдя ближе к Клаусу, она наклонилась; он тут же среагировал, хватая её и придерживая, чтобы она не рухнула. – Ich glaube, ich habe dir gesagt, dass du nicht unverschämt sein sollst? (Я, кажется, говорил, чтобы ты не наглела?) – вспомнил он, поглаживая её кожу через платье. – Du übersteigst deine Arbeitsbefugnisse! (Ты превышаешь свои рабочие полномочия!) – Aber es macht Ihnen nichts aus, oder? (Но вы же не против?) – она улыбнулась, усаживаясь удобнее на его коленях и опуская лицо к его губам. Дыхание. Оно ощутимо и даже слышно. Она не смогла его нормально поцеловать, потому что усмехнулась прямо перед касанием и чуть отстранилась. Трезвая серьёзность, пробуждённая непонятным жестом, извлекла реакцию Клауса. – Was ist komisch? (Что смешного?) – хмуря брови, спросил он. – Es war nur ein Moment der Unvorbereitetheit für mich. Entschuldigen Sie. (Просто для меня был момент неготовности. Извините.) Он приподнял брови. Неготовность? Она же сама первая полезла! Какая неготовность? Разве так бывает? – Du fährst mir etwas an die Nase, denkst du nicht? Hexe… (Что-то ты меня за нос водишь, не думаешь? Ведьма…) Скрывая улыбку, девушка покачала головой. Всё так же её мысли о чём-то жалели, стирая эту юношескую улыбку; всё же её мысли стирались как цветущие запоздалые цветы во время тёплой погоды. Алёна знала, для чего это всё делает, но так и не знала своё будущее. А что дальше? И этот горький вопрос избил всё настроение. Чтобы не подавать виду, Алёна подарила немцу лёгкий, нестрастный поцелуй в щёку и встала. – Macht es Ihnen etwas aus, wenn ich morgen zu Ihnen komme? Ich werde auf jeden Fall das Kleid tragen, das Sie mir geschenkt haben. (Вы не будете против, если я к вам завтра приду? Я обязательно надену то платье, подаренное вами мне.) Клаусу эта идея понравилась. Будет с кем выпить и провести время – хоть не скучно. Он кивнул. – Hast du dich dafür entschieden, mich zu verarschen? (Ты меня охомутать решила?) – спросил он в шутку, но тон был на высшей громкости серьёзности. Дабы спрятать лёгкую ухмылку, он прижал к губам два пальца, якобы был в спокойном расположении духа, а сам наблюдал. Наблюдал, как она будет отвечать. Алёна сразу догадалась, что это мелкая манипуляция, и, понимая, что между ними сейчас лёгкий диалог, поддерживающийся лишь слабым флиртом, она продолжила играть. – Natürlich! (Конечно!) – так же серьёзно отозвалась она. – Ich habe Pläne, Sie um Ihren Finger zu drehen, damit andere keine Chance haben. (У меня в планах окрутить вас вокруг пальца, чтобы у других и шанса не было.) Он рассмеялся, убирая руку от лица. Поднимая голову, мужчина остановил смех. Коснувшись рукой лежащую рядом фуражку, он погладил её мнимым касанием среднего и указательного пальцев. – Geh schon. (Иди уже.) – ответил он. Клаус был в хорошем настроении; она определённо ему его подняла. Алёна простодушно улыбнувшись, покинула сие апартаменты. Уже за дверями она пыталась ответить себе на простой вопрос: «Что дальше будет?» Но дуло у виска – не спасёт никого. Страх, паника, неизвестность тянули корабль на дно и не просто тянули, а топили, с каждой минутой запихивая тонны воды вовнутрь. Эта вода и были нынешние крутые по спуску обстоятельства. Жизнь потаскала многих, и разделение себя выглядит круто лишь в книгах; паршивые лживые страницы многих вводят в заблуждение. Алёна шла и думала. Думала и думала. И так можно сказать ещё раз тысячу, если не больше. Ей не нужно было себе искать оправданий – так надо! Так надо! Ей подобные миллионы, и каждый старается внести свой вклад в возможную свободу, но разве это так? Нужно посмотреть правде в глаза – победы никогда не будет. Это миф и сказка для самых оптимистичных. Разве какое-то ополчение пойдёт против целой армии? Это же мираж. Раз. Два. Три – где эта грань, что сотрёт время? Её главный враг был в комнате, но она с ним флиртовала. Этот холод был реальностью и не самой благополучной. А впереди ещё первая и самая ответственная ночь её жизни… Сколько нужно подготовить, сколько продумать – и один неверный шаг – конец. Впереди всё: стража, солдаты, Клаус, ночь, опасность и неизведанность. Куда и как идти жизнь её приведёт; главное – что есть отметки на бумаге рукой Ральфа.