Часть 7

— Как прошла ваша лекция, профессор? — начал Каз, как только Бёрк переступил порог его кабинета. Тот неловко переминался с ноги на ногу, но всё же, осмелев, вошёл в кабинет и сел напротив Грязных рук. — Если честно... это было потрясающе! — Бёрк сделал короткий быстрый вдох, словно пытаясь втянуть в себя воздух вместе с воспоминаниями. — Студенты были очень увлечены! — Надо же, — Каз посмотрел на него нечитаемым взглядом. — Да! — Бёрк, казалось, не замечал его интонацию. — Кроме того, это было очень познавательно и для меня. Знаете ли, у этого господина была крайне интересная аномалия: два желчных пузыря вместо одного! Я никогда раньше не видел ничего подобного, хотя читал в учебниках, что так бывает примерно в 40% случаев, но всегда считал большим преувеличением. И он дожил до довольно приличного возраста! Это может означать, что патология не является смертельной, а следовательно, может наблюдаться у большого количества людей. Если бы можно было бы поподробнее изучить эту аномалию, например, посмотреть, как она выглядит у ребенка, чтобы, понимаете, отследить динамику... — Если я правильно помню, эту встречу мы назначили исключительно для того, чтобы вы передали причитающуюся мне часть денег, а не делились своими анатомическими наблюдениями, — перебил его Каз. Бёрк, будто бы вспомнив, с кем разговаривает, мелко закивал и запричитал: — Да, да, конечно, как скажете. Он достал из кармана преподавательского пиджака тоненький конверт, положил его на стол и аккуратно подтолкнул к Казу кончиком пальца. Тот бросил на конверт презрительный взгляд, даже не притронувшись к нему. — Здесь порядка двух тысяч крюге. — Две с половиной, — пискнул Бёрк. — Не имеет значения. Сколько студентов было на вашей лекции? — Я думаю, что-то около двадцати. — Всего-то? — в голосе Каза зазвенел металл. — То есть по-вашему, я шёл на все эти риски ради двух с половиной тысяч крюге? Денег, которые зарабатываю за не самый прибыльный вечер в баре? — Но... а как же наука? — промямлил Бёрк. — Мне нет дела до вашей науки! — рявкнул Каз, и Бёрк, слегка осмелевший во время спора, вновь осунулся и проглотил слова, только начинающие формироваться где-то в горле. — Моя работа стоит не менее двадцати тысяч. А вы предлагаете мне в восемь раз меньше. — Прошу вас, мистер Бреккер, Вы же сами запросили семьдесят процентов! Это даже было указано в договоре, — попытался защититься профессор. — А ещё в договоре было указано, что если моя выручка за всё время нашей работы составит менее ста тысяч крюге, вы обязуетесь выплатить мне эту сумму как компенсацию расходов, — ледяным тоном произнес Каз. — За несвоевременное обеспечение оборотных средств, скажем так. Бёрк открывал и закрывал рот, будто рыба, выброшенная на берег. — Но... я не помню этого в договоре... — Вам следует внимательнее читать то, что вы подписываете, — Каз позволил себе тень улыбки. — Как думаете, мне стоит взять с вас больше денег за юридическую консультацию? Поверьте, они стоят недёшево. Бёрк судорожно сглотнул, но, к удивлению Каза, не стал отступать: — Как Вы считаете нужным... — начал он и вдруг, набравшись смелости, выпалил. — Но, раз уж у нас с вами консультация... Подскажите, как я могу в следующий раз получить бОльшую прибыль? Большинство студентов не в состоянии платить больше, даже та сумма, которую я назвал, для многих была неподъёмной. Каз медленно перевёл взгляд на конверт, потом на Бёрка. Интересно. Профессор всё-таки оказался не таким тряпкой, как изначально показалось Казу, вот в нём даже начала проклёвываться типичная керчийская жажда прибыли. — Значит, берите меньше денег. — Но как же мне тогда заработать больше? — Как показал опыт наших с вами общих знакомых, не только студентов может заинтересовать что-то подобное, — Каз откинулся на спинку стула. — Народ в Кеттердаме голоден до зрелищ, поверьте, я знаю это лучше многих. — Но... а как же наука? — в который раз повторил Бёрк, но в его глазах уже загорелся нездоровый огонек. — А кто запрещает вам после шоу показать студентам уже вскрытое тело? Оно будет в пригодном для демонстрации состоянии ещё несколько часов, если убить человека прямо перед началом. — Это хорошая мысль, мистер Бреккер! — Бёрк будто бы прикидывал что-то в голове. — Но тогда зал нужен побольше, чем в нашем корпусе. — Предоставьте это мне. Но я поднимаю свой процент до восьмидесяти пяти. Думаю, господина Ван Эка вполне устроят оставшиеся пятнадцать. — Но... — Бёрк хотел спросить, почему ему не причитается никакого процента, но к этому моменту уже понял - лучше не вступать с Грязными Руками в споры, касающиеся денег. — Д-да, конечно. Он встал, пожал протянутую руку в чёрной перчатке и быстрым шагом направился к выходу из клуба.

***

Только после того, как он вышел из Бочки и пересёк границу родного университетского квартала, Бёрк смог вздохнуть полной грудью. Странно, но он даже не замечал, что сдерживал дыхание во время всего разговора с Бреккером. Перед глазами до сих пор стояло распоротое горло того бедолаги, которого он только утром показывал студентам. Его поражала мысль, что всего сутки назад сделка о доставке трупов казалась ему чем-то несуществующим, а теперь он будто чувствовал камень, лежащий у него на груди, — такой, что не убивает, но и не даёт забыть о своём существовании и спокойно вздохнуть. Ему хотелось выпить чего-то крепкого, заснуть и не видеть снов. Его даже не интересовало, что в его спальне всего несколько часов назад лежал труп. Прошлой ночью он совсем не сомкнул глаз, всё пытался отмыть кровь, вспоминая всё, что ещё помнил по химии со времён учёбы в университете. Он решил зайти в кабинет перед возвращением домой, чтобы забрать оттуда в спешке оставленный портфель, и только собирался покинуть свой кабинет, как в дверь постучали. — Входите, — устало проговорил Бёрк, опираясь на стол. — Хейр, как я рад, что смог застать тебя! — в дверях показался профессор Даан Лихтвелд, преподаватель хирургии, невысокий крепкий мужчина, чью седину было практически не видно из-за светлых волос, что придавало ему некоего мальчишеского обаяния. — Хотел зайти к тебе ещё несколько часов назад, но тебя не было. — Да, надо было отойти на несколько часов. Что ты хотел? Что-то срочное или может подождать до завтра? Если честно, я безумно устал и предпочёл бы отложить любую работу, если это возможно. — Нет, ничего такого, просто хотел отблагодарить тебя за лекцию. — Лекцию? — Да, со вскрытием. Йорен всё утро только о ней и говорил. Не думаю, что видела его настолько возбуждённым с детства. — Йорен? Прости, не могу вспомнить, кто это. — Мой сын, с третьего курса хирургии. Один из лучших студентов, весь в меня, — он довольно похлопал себя по животу. — А, да, совсем вылетело из головы. — Ничего, насыщенный день, я всё понимаю. Бёрк на это ничего не ответил. Они вышли из университета в молчании, прервав его лишь для того, чтобы попрощаться с ночным сторожем. И когда молчание стало совсем невыносимым, Бёрк, чуть откашлявшись, решил спросить: — Так как, ты говоришь, Йорену лекция понравилась? — Конечно. Он ещё рассуждал, что с нетерпением ждёт следующей практики. Пришлось даже остановить его и объяснить, что следующего трупа придётся ждать ещё долго, не факт даже, что он не закончит учёбу к этому времени. — Да, с препаратами сейчас дефицит. — Препараты, — Даан слегка скривился. — Никогда не любил это слово. «Пациент» звучит куда лучше. — Это у тебя на операционном столе они пациенты, а на секционном уже препараты. — Ты прав, — он замолчал на секунду, а после продолжил. — Но слово и правда препротивнейшее. — Возможно, — сухо сказал Хейр, не желая продолжать этот разговор, но Даан этого, казалось, не замечал. — Так вот, хотел спросить, откуда он вообще взялся, этот "препарат"? Я не слышал ни о каких казнях в последнее время. — Ну… — Бёрк замялся, глаза у него забегали, пока он пытался придумать ответ, который звучал бы реалистично. — Мой старый товарищ, он не местный, поэтому ты его скорее всего не знаешь, работает в Хелгейте штатным медиком, — медленно начал он. — У них произошла драка между заключёнными, в результате которой один из них скончался. — Ужас, — начал причитать Даан. — Можно подумать, они там содержат каких-то диких животных, а не людей. — Да-да, абсолютная дикость, — тут же согласился Бёрк. — Подожди, разве убитых заключённых тоже направляют к нам? — Не совсем, — аккуратно продолжил Хейр. — Так вот, моему товарищу поручили избавиться от тела, а мы с ним как раз недавно обсуждали нехватку препаратов. Вот он и предложил мне сначала вскрыть его на занятии и только потом отправить на баржу Жнеца. Я решил согласиться. — Да… интересная ситуация. — Я понимаю твои сомнения. Я и сам прилично думал, соглашаться мне или нет, но потом посчитал, что этот человек хоть так может ответить перед Гезеном за свои грехи, послужив науке. Ведь студенты, лучше зная анатомию, смогут спасти больше жизней. Тем более сразу же после занятия он отправился на баржу, как и положено, — начал быстро убеждать его Бёрк. — Логика в твоих словах есть, и хоть я этого и не одобряю, но понять могу. Главное, чтобы это не было поставлено на поток, а то я буду просто вынужден сообщить об этом куда следует. Не смотри на меня так, Хейр. Я не хочу подставлять в первую очередь себя и тем более запятнать репутацию нашего университета. — Я всё понимаю. Знаешь, это принесло мне столько стресса, что я не думаю, что решусь на что-то подобное ещё хоть раз, — зверил он коллегу. — Да, конечно, я понимаю тебя. Один раз воспользоваться этой возможностью точно стоило. Они вновь замолчали, продолжая идти в направлении домов. Бёрк в этот момент очень пожалел, что почти весь преподавательский состав так или иначе живёт по соседству. Сейчас ему максимально хотелось как можно быстрее распрощаться с чересчур правильным коллегой. — Йорен упоминал, что у того бедняги было два желчных, — неловко начал Даан. — Да, — решил поддержать разговор Хейр. — Интересная аномалия, никогда ничего подобного не видел. — Да, очень интересная. Я сам встречал только один, может быть, два раза. Повезло, что у них не было холецистита. Даже не представляю, каково было бы оперировать что-то подобное. — А организм человека вообще весь из себя аномальный. Если учиться только по стандартным рисункам, то станешь скорее палачом, а не врачом, — резко сказал Бёрк и замолчал. — Возможно, ты и прав, — сказал Даан, но Хейр его уже не слушал. Мысленно он был далеко в прошлом, на одной из своих первых операций.

***

Элизабет де Врис. Бёрк был уверен, что не забудет этого имени, даже если проживёт ещё сто лет. Ей только-только исполнилось семнадцать. Дальняя племянница кого-то из Совета Купцов — из той породы людей, для которых слово «нельзя» существует только в разговоре с прислугой. Красивая. Той особенной, ещё неосознанной красотой, когда девушка не знает, как на неё смотрят мужчины, и от этого кажется ещё беззащитнее. В ближайшее время её собирались выгодно сосватать и выдать замуж — он помнит, как отец обронил эту фразу в приёмном покое, будто это имело хоть какое-то значение. Она поступила глубокой ночью. Он тогда работал в ночную смену — молодой, амбициозный, только начавший оперировать самостоятельно. Единственный врач на всё отделение. Помнит, как вздрогнул от грохота двери и злого мужского голоса, требующего врача. Отец внёс её в приёмный покой почти на руках, она висела на нём тряпичной куклой, бледная, с капельками пота на висках, с обеими руками, прижимающимися к животу. Он начал расспрашивать. Всё было достаточно стандартно — поначалу. Боль появилась несколько часов назад. Девушка подумала, что съела что-то не то, выпила отвар ромашки, который всегда пила в таких случаях. Когда не помогло, обезболивающий порошок. Стало немного лучше, но ненадолго. Промучившись несколько часов, решилась обратиться в больницу. И вот Лизи — она попросила называть себя так — лежала на кушетке в смотровой. Он провёл тесты. И постарался скрыть замешательство. Ничто не указывало на конкретную проблему. Живот мягкий, болезненность разлитая, без чёткой локализации. Температура чуть повышена, пульс учащён, но в пределах. Симптомы раздражения брюшины отсутствуют. Он опросил её снова, максимально подробно. Потом отца — не было ли чего-то подобного у родственников? Потом опять её. Причину он так и не нашёл. Тогда он принял решение — подождать до утра, когда на смену заступит более опытный врач. Ввёл девушке несколько кубов обезболивающего, отправил уже начавшего злиться отца домой. Сказал, что всё под контролем. Через несколько часов он заглянул в палату проверить её. И увидел, что лицо её стало не бледным — серым. Землисто-серым. Тот цвет, который он потом научился узнавать за версту — цвет надвигающейся смерти. Пульс нитевидный, частый. Дыхание поверхностное. Живот вздут, напрягся, твердый, словно доска, а ведь несколько часов назад был совсем мягким. Он закричал, требуя готовить операционную. Сам не узнал своего голоса. Дальше всё было как в тумане. Его мыли, одевали, подавали инструменты. Он подошёл к столу, стараясь смотреть только на живот пациентки, не поднимая глаз выше. Разрез. Ещё разрез. И то, что он увидел, не забудет никогда. Брюшная полость была красной. Не розовой, не телесной — алой, воспалённой, отёчной. Брюшина горела — явный, запущенный перитонит. Он начал лихорадочно раздвигать петли кишечника, искать причину, и нашёл там, где не искал бы никогда. Червеобразный отросток лежал позади слепой кишки, прижавшись к задней брюшной стенке, почти у самой поясницы. Чёрный — некротически-чёрный, лопнувший у основания. Из разрыва сочился гной, уже успевший затечь в забрюшинное пространство. Вот почему не было классических симптомов, — отстранённо подумал он тогда. Ретроцекальное расположение. Пятнадцать процентов людей. Почти каждый седьмой. Он начал очищать брюшную полость, промывать, убирать гной — пытался спасти то, что уже нельзя было спасти. Но время ушло. Сепсис сделал своё дело. Через сорок минут она умерла на столе. Он стоял, глядя на свои руки в крови, и не мог пошевелиться. Кто-то снял с него перчатки, кто-то выключил лампу. Тишина была такой плотной, что закладывало уши. Утром пришли родители. Им отдали свидетельство о смерти и сказали, когда можно забрать тело. Крики матери он помнил потом ещё много лет — они снились ему по ночам. Отец молчал и смотрел так, будто уже приговорил. А потом были суды. Год. Почти год судов. Его мгновенно отстранили от практики, лишили лицензии. Обвиняли в халатности, повлекшей смерть. Адвокаты, нанятые семьёй де Врис, рвали его на части. Газеты пестрели заголовками: «Молодая аристократка погибла по вине бездарного врача», «Убийца в белом халате». Он ходил на заседания, слушал обвинения и пытался объяснить — про аномальное расположение, про смазанную клиническую картину, про то, что даже опытный хирург мог бы ошибиться. Но кому какое дело до анатомии, когда у тебя убили дочь? Родители не унимались. Они не только выжимали из него все соки в судах, но и активно распространяли информацию о том, что он убийца и отвратительный врач. По всему городу. Среди всех, кто готов был слушать. В конце концов справедливость восторжествовала — формально. Суд признал смерть Элизабет де Врис следствием объективной врачебной ошибки, не содержащей состава преступления. Его оправдали. Все обвинения сняли. Но для общественности это не имело никакого значения. Если доказать невиновность в суде оказалось трудно, то доказать её на улице, в магазине, в собственном доме — в сто раз сложнее. Коллеги отворачивались. Пациенты отказывались от приёмов. Соседи шептались за спиной. Имя Бёрк стало синонимом бездарности. Он ушёл добровольно. Устроился лаборантом в родной университет — туда, где никто не спрашивал, кого ты убил, а только — умеешь ли ты препарировать трупы. Он препарировал. И учился. Изучал каждую аномалию, каждый вариант нормы, каждое чёртово отклонение, которое могло убить пациента, если врач не знает, куда смотреть. А потом стал преподавателем. И сразу обрёл репутацию тирана. На его занятиях нельзя было получить выше тройки. «На пятёрку знает только Гезен, — говорил он студентам. — На четвёрку — я. А вы, если выучите всё идеально, можете претендовать на три». Но те, кто выживал на его лекциях, знали анатомию. Знали так, будто сами её создали. Знали все возможные варианты, все отклонения, все проклятые аномалии. И ни один из них не повторит его ошибку. Не повторит. Не убьёт. Не будет стоять ночами, глядя в потолок, и видеть перед глазами серое лицо семнадцатилетней девочки.