Часть 9

Каз вошёл в квартиру и на секунду замер. - Кажется, ты должна быть здесь на неделю позже, - сказал он в пространство, аккуратно снимая перчатки. - Я тоже очень рада тебя видеть, Каз. У меня всё хорошо, спасибо, что спросил. В дверном проёме показалась Инеж. На ней была свободная рубашка, которая, он мог поклясться, несколько месяцев назад таинственным образом исчезла из его шкафа. Волосы собраны в небрежный пучок, и во всём этом она выглядела настолько по-домашнему, что сложно было поверить: эта хрупкая девушка вселяла ужас в души тысяч людей. - Дорогая Инеж, - он подошёл ближе и взял её руку. - Сокровище моего сердца. Он поднёс её пальцы к губам и слегка поцеловал костяшки. - Терпеть этих идиотов без тебя было истинной пыткой. Она шутливо вырвала руку и звонко рассмеялась. Каз в очередной раз подумал, что отдал бы многое за возможность завладеть этим звуком. - Идём, я сделаю кофе, а ты расскажешь, на сколько ещё пожизненных ты себе заработал. Она развернулась и скрылась на кухне. Каз пошёл следом, прислонив трость к столу. Инеж уже достала чашки и насыпала молотый кофе в турку, поставив её на плиту. В чашку Каза она добавила два куска сахара, в свою - какие-то пахучие сулийские специи, от которых по кухне поплыл пряный, чуть горьковатый аромат. - Плавание было спокойным, - сказала она, помешивая. - Спасли ещё двенадцать. Трое детей, остальные женщины. - Хорошо, я кивнул Каз. - Деньги я перевёл. - Знаю. Спасибо. Она сняла турку с огня, разлила кофе по чашкам. Села напротив, обхватив свою ладонями. Какое-то время они пили молча. Потом Каз отодвинул чашку и заговорил. - У меня тут была одна история. Пока тебя не было. Инеж подняла бровь, но ничего не сказала. Ждала. - Профессор анатомии из университетского района. Хотел трупы для вскрытий. Студентам, видите ли, не хватало наглядного материала. - И ты согласился? - Это был эксперимент, - Каз пожал плечами. - Я думал, может, получится вывести это на новый уровень. Не просто продавать тела, а устраивать публичные вскрытия. Билеты, сборы, процент с каждого зрителя. - Жестоко, - сказала Инеж без осуждения. Просто констатировала факт. - Кеттердам любит жестокость, - Каз усмехнулся. - Ты помнишь Хеллшоу? Заключённые, которые дрались с животными. Люди платили бешеные деньги, чтобы посмотреть, как их разрывают на куски. Я думал: если им нравится смотреть на живых, может, понравится смотреть и на мёртвых. Свежие трупы, редкие аномалии, кровь прямо на сцене. Керчи бы оценили. Что им ещё надо? Он откинулся на спинку стула. - Но профессор оказался… нестабильным. Поначалу всё шло хорошо. Но потом он начал требовать особых препаратов. Беременных женщин. Писал мне письма, умолял, предлагал любые деньги. А когда я перестал отвечать, припёрся в «Серебряную шестёрку». Инеж поставила чашку, сложила руки на столе. - И что ты сделал? - Велел выставить его. Сказать, что я его не знаю и никогда не знал, - Каз криво улыбнулся. - Надеюсь, он понял. - Ты хочешь его убить? - спросила Инеж, веё голосе не было ни страха, ни одобрения - только интерес. Каз покачал головой. - Необязательно. Он сам себя устранит. Рано или поздно. Такие, как он, не останавливаются. Он отодвинул чашку, провёл пальцем по краю стола. - Для меня это просто инвестиция, которая не взлетела. Провалившийся проект, от которого надо избавиться, чтобы он не засветил меня, когда начнёт гореть. Инеж встала, прошлась вдоль стола, провела рукой по столешнице, остановилась у окна. За стеклом уже темнело, зажигались первые огни. - Ты хочешь, чтобы я за ним присмотрела, - сказала она не вопросом, а утверждением, повернулась к нему, прислонившись плечом к оконной раме. - Узнала, на что он способен сейчас. Чтобы ты знал, когда он сорвётся. Каз посмотрел на неё. Ничего не сказал, только чуть приподнял бровь. Она оттолкнулась от окна, подошла к нему, положила ладонь на спинку его стула, наклонилась чуть ближе. - И когда сорвётся, чтобы никто не связал это с тобой. Он не кивнул. Не подтвердил. Просто смотрел на неё в упор, а в уголках его губ промелькнуло что-то - то ли усмешка, то ли что-то ещё. Инеж выпрямилась, отошла на шаг. - Ладно. Я прослежу. Она взяла свою чашку, сделала глоток, поморщилась - специи уже отдали горечь. Поставила чашку в раковину. - Но сначала ты мне расскажешь, что здесь происходило, пока меня не было. Она села на край стола, скрестив руки на груди. Ждала. Каз откинулся на спинку стула, посмотрел на неё долгим взглядом. - Садись нормально. История долгая. Он не улыбался, но в голосе вдруг проступило что-то почти тёплое - или просто усталое. Инеж не сдвинулась с места. Только усмехнулась. - Рассказывай. Я и так хорошо сижу.

***

Уайлен последние дни пропадал в своей лаборатории. Он не говорил Джесперу, чем именно занимается. Только обмолвился как-то вечером, что его заинтересовала одна идея, но пока рано рассказывать, надо убедиться, что из этого вообще что-то выйдет. Джеспер не настаивал. Он знал Уайлена: тот не любил говорить о том, что не доделал. Но терпение имело свой предел, особенно его. Уходил Ван Эк утром, возвращался под вечер, и каждый раз за собой тянул этот запах. Сначала Джеспер думал - показалось. Потом понял: нет, не показалось. Что-то сладковато-приторное, гнилостное, от чего начинало першить в горле и слезиться глаза. Прислуга, попадаясь на пути Уайлена, отводила взгляды и прижимала платки к носам, но не смела ничего сказать - молодой господин, кто они такие, чтобы указывать. Джеспер - смел. После второго дня он выставил Уайлену ультиматум: сначала в душ, а только потом в кровать. Не просто душ - с мылом, два раза, и волосы тоже мыть. И не просто мыть, а чтобы никакого запаха не осталось. Потому что кровать, их общая кровать, не должна пропахнуть этой дрянью. Уайлен посмотрел на него устало, но спорить не стал. С тех пор ритуал соблюдался неукоснительно. Но сегодня скука пересилила даже брезгливость. Джеспер встал, нашёл в шкафу самый яркий шейный платок - оранжевый с красными разводами - и повязал его поверх носа и рта, как бандану. Посмотрел на себя в зеркало. Выглядел дураком, но выбора не было. Лаборатория находилась в подвальном помещении, которое Уайлен переоборудовал под свои нужды. Джеспер спустился по лестнице, и запах ударил ещё на полпути - сладковато-приторный, гнилостный, от которого начинало резать в носу и першить в горле. Платок помогал слабо. Он толкнул дверь и зашёл. Уайлен стоял у стола, склонившись над стеклянной банкой. Услышав шаги, поднял голову, увидел бандану и усмехнулся. - Ты похож на грабителя, который забыл, зачем пришёл. - Очень смешно, - голос Джеспера звучал глухо из-под ткани. - Я соскучился, Ван Эк. А ты тут куриц мучаешь. Он подошёл ближе, заглянул в банку. В мутноватой жидкости плавала куриная ножка - пожелтевшая, чуть сморщенная, но вполне себе узнаваемая. - И часто ты их... так? - спросил Джеспер. - Это уже четвёртая, - Уайлен кивнул на полку, где стояло ещё несколько банок. - Я пробую разные составы. Этот, кажется, работает лучше всего. - Работает для чего? - Для сохранения, - Уайлен повернулся к нему. В голосе появилось то знакомое оживление, которое Джеспер всегда замечал, когда речь заходила о чём-то действительно интересном. - Я слушал профессора Бёрка. Про вскрытия, про препараты. И подумал - как-то это всё неэффективно. Каждый раз искать новые тела. А если придумать способ хранить их дольше? Чтобы один препарат можно было показывать снова и снова! Джеспер прислонился плечом к косяку, скрестил руки. - И ты поэтому мучаешь кур? - Я ищу состав, который остановит разложение, - Уайлен постучал пальцем по банке. - Эта курица лежит уже пять дней. Она изменилась, но не сильно. Её всё ещё можно изучать. Кости не размякли, мышцы не распались. Он замолчал, глядя на банку почти с нежностью. - Надо, конечно, проводить больше экспериментов. Но если всё пойдёт так и дальше… - То трупы станут вечными, - закончил за него Джеспер. Уайлен чуть улыбнулся. - Не совсем вечными, но если говорить грубо - да. - Всё, зашибись, - сказал Джеспер, отходя от косяка. - Только сделай это менее вонючим. А то от тебя теперь за версту разит. Он подошёл к полке, посмотрел на другие банки. Потом обернулся. - Слушай, ты главное не называй это в честь себя. Уайлен поднял бровь. - Почему? - Потому что иначе каждый студент-медик, который будет чувствовать эту вонь, будет в тайне проклинать твоё имя, - Джеспер усмехнулся под платком. - Представь: «О великий Ван Эк, да будет проклята твоя жидкость, от которой у нас скоро вытекут глаза». Ну такой себе след в истории. Уайлен посмотрел на него долгим взглядом. Потом покачал головой - в голосе смешалось что-то среднее между усталостью и теплом. - Ты невыносим. - Я гений, - поправил Джеспер. - А ты просто химик с куриными лапками. Ладно, давай заканчивай. Я жду тебя на ужин. И без этой вони, пожалуйста. Он уже вышел в коридор, но на лестнице остановился. - И Ван Эк! - Что? - Я правда соскучился. Поэтому и пришёл. Не думай, что мне нравится дышать этой дрянью. Уайлен ничего не ответил. Но Джеспер, спускаясь по лестнице, почти физически чувствовал, как тот улыбнулся ему в спину.

***

Даан зашёл без стука. Бёрк поднял голову от бумаг и сразу понял: этот разговор не будет похож на предыдущие. Лихтвелд стоял в дверях, широко расставив ноги, лицо красное, губы сжаты в тонкую линию - он не улыбался, не хлопал по плечу, не называл его «Хейр» дружелюбным тоном. - Я слышал, ты снова показывал тело, - сказал он, даже не поздоровавшись. - Добрый день, Даан, - Бёрк отложил перо, стараясь говорить ровно. - Да, вчера мочевой пузырь, сегодня матка. К чему такой натиск? - К тому, что это не может быть один и тот же труп, - Даан шагнул в кабинет. - Ты показываешь свежие препараты каждую лекцию, Хейр. Откуда они у тебя? Бёрк почувствовал, как внутри шевельнулось что-то неприятное. - Я же объяснял. Мой знакомый в Хеллгейте… - Перестань! - Даан перебил его резко, почти грубо. - Я проверил. Нет у тебя никакого знакомого. Нет поставок из тюрьмы. Ни одной накладной, ни одной подписи. Всё, что ты показываешь, добыто непонятно откуда. Он подошёл к столу, опёрся ладонями о столешницу и навис над Бёрком. - Ты думал, никто не заметит? Я молчал, потому что надеялся, что ты остановишься. Но ты не остановился. Только разгоняешься. - Даан, послушай… - Я не знаю, где ты берёшь эти тела, - продолжил Даан, не давая ему вставить и слово. - И, честно говоря, не хочу знать. Но то, что ты делаешь, - незаконно. И отвратительно. Он выпрямился, заложил руки за спину. - Я буду вынужден сообщить об этом куда следует. Я делаю это не для себя, Хейр. Я делаю это для тебя. Чтобы ты остановился, пока не зашёл слишком далеко. Пока не начал убивать людей ради трупов. Последняя фраза повисла в воздухе, как удар хлыста. Бёрк смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает что-то чёрное, тяжёлое. Он расскажет. Комиссия. Полиция. Обыски. Конец. Конец его экспериментам. Его исследованию. - Ты меня не слышишь, - сказал Даан, глядя на него с жалостью. - Ты уже не здесь. Хейр, ты болен. Тебе нужна помощь. Он развернулся к двери. - Завтра утром я пойду к декану. Прости. По-другому нельзя. И в этот момент в голове у Бёрка что-то щёлкнуло. Не завтра. Никакого завтра не будет. Он не думал. Не планировал. Рука сама метнулась к столу, пальцы сомкнулись на ноже для бумаг - тяжёлом, с костяной ручкой, остром. Даан услышал движение, обернулся. Увидел нож. Глаза его расширились. - Хейр, что ты… Бёрк ударил. Нож вошёл в шею - мягко, почти без сопротивления, но тяжело, будто резал не плоть, а сырое мясо. Даан захрипел, схватился за рану, повалился на колени. Из горла хлынула кровь - тёплая, липкая, с металлическим запахом. Бёрк ударил снова. И снова. И снова. Он не считал. Он просто бил, пока нож не заскрежетал о позвонки. Даан упал на бок, дёрнулся пару раз и затих. Бёрк стоял над ним, тяжело дыша. Нож выскользнул из пальцев и звякнул об пол. Кровь была везде. На столе, на бумагах, на стенах. На руках. На лице. Несколько секунд он просто смотрел на тело. Потом перевёл взгляд на свои руки. Потом снова на тело. Страха не было. Раскаяния не было. Только ледяная пустота в груди. И одна мысль. Свежий. Он наклонился, коснулся пальцами шеи Даана. Кожа ещё тёплая. Кровь ещё не начала сворачиваться. Надо успеть. Пока не испортился. Собрать студентов. Провести ещё одно вскрытие. Он выпрямился. Посмотрел на дверь. В коридоре было тихо. Никто ничего не слышал. Никто не придёт. Он перешагнул через тело и вышел из кабинета, даже не вытерев руки. В голове - пустота. Только одна мысль: успеть. Пока не испортился.

***

Анатомический театр был полон. Студенты разных курсов: третьекурсники с хирургии, несколько второкурсников, даже один с первого, которому разрешили посмотреть - сидели на деревянных скамьях, перешёптывались, листали атласы. В зале стоял привычный запах - дешёвого спирта, карболки, старой крови и ещё чего-то сладковато-приторного, от чего слегка першило в горле. Окна были закрыты, только одно, маленькое, под самым куполом, оставалось приоткрытым - для воздуха. Бёрк обвёл взглядом аудиторию. Йорен Лихтвелд сидел на третьем ряду, рядом с ним - Аккерман, тот самый, что путался с мочевым пузырём. Ван Дер Берг, рыжий и конопатый, что-то записывал, не поднимая головы. Обычные лица. Обычные студенты. Бёрк скользнул по ним взглядом и тут же забыл. - Сегодня у нас внеочередное занятие, - сказал он, и голос его прозвучал громче, чем хотелось. Он даже сам вздрогнул от собственной громкости. - Я решил не откладывать. Он оглянулся на дверь. Потом на окно. Всё закрыто. Никто не войдёт. - Мы проведём вскрытие. Свежий материал. Очень свежий. Он дёрнул ткань, но не снял, только поправил. Руки чуть заметно дрожали. - Препарат поступил сегодня, - он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой. - Коммерческая тайна. Вы понимаете. В зале кто-то засмеялся - нервно, не потому что было смешно. Бёрк резко обернулся на звук, но не понял, кто именно. - Приступим, - сказал он резко и взял скальпель. Разрез. Кожа, подкожная клетчатка. Всё как обычно. Но он работал быстрее обычного, почти лихорадочно. Пальцы скользили, и пару раз он чуть не порезал глубже, чем нужно. - Обратите внимание, - сказал он громко, не поднимая глаз, - на цвет тканей. Это… это важно. Он замолчал на полуслове, уставился в одну точку на стене. Потом тряхнул головой и продолжил, но уже о другом - о фасциях, о мышечных слоях, о том, как правильно отделять сальник. Студенты переглядывались, но никто не решался спросить. Бёрк отошёл от стола, вытер лоб тыльной стороной ладони - на перчатках уже была кровь. - Сейчас я покажу вам… - начал он и вдруг замолчал. Ткань, прикрывавшая лицо, колыхнулась. Сначала он подумал - показалось. Но ткань сдвинулась ещё раз, будто её кто-то потянул - легко, почти невесомо, словно порыв ветра из того маленького окна под куполом. Или не ветер. Бёрк замер. В зале тоже стало тихо. Ткань соскользнула на пол. В тишине было слышно, как она упала - мягко, почти бесшумно. И тогда все увидели лицо. Даан Лихтвелд смотрел в потолок пустыми глазами, с разорванным горлом, с запёкшейся кровью на щеке. Несколько секунд никто не двигался. А потом зал взорвался. - Это профессор Лихтвелд! - закричал кто-то с первого ряда. - Его убили! - подхватил другой. - ОТЕЦ! - раздался отчаянный, срывающийся голос. Йорен вскочил с места, опрокинув стул, и бросился к столу. - ЭТО МОЙ ОТЕЦ! ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ? ЧТО ВЫ С НИМ СДЕЛАЛИ? Его схватили за руки, не давали подойти, но он вырывался, кричал, плакал. Кто-то из студентов, постарше, с четвёртого курса, накинул ткань на тело Даана - на лицо, потом на грудь, потом накрыл полностью, чтобы не видно было. Без слов. Просто сделал. - Профессор Бёрк! Как Вы могли? Это же наш преподаватель! - крикнул кто-то. - Полицию! Вызовите полицию! - заорали с задних рядов. В зале началась паника. Кто-то побежал к выходу, сбивая со скамей сумки и атласы. Кто-то рванул к дверям, крича, чтобы звали охрану. Студенты толпились, мешали друг другу, кто-то всхлипывал, кто-то кричал, чтобы все замолчали. В дверях показался дежурный - увидел кровь, увидел мечущихся студентов, побежал за подмогой. Через минуту в зал ворвались двое мужчин в форме, за ними - ещё несколько преподавателей с других кафедр. Кто-то ахнул, кто-то закрыл лицо руками, кто-то начал кричать на Бёрка. Его схватили за руки, заломили за спину. Кто-то вынул из его пальцев скальпель - он даже не заметил, когда снова его взял. Его трясли, задавали вопросы, но он смотрел прямо перед собой. В никуда. В глазах - пустота. Ни страха, ни раскаяния, ни даже удивления. Только эта странная, ледяная пустота. Его вывели из зала. В коридоре кто-то бежал навстречу с носилками, кто-то кричал, что надо перекрыть выходы. Студенты толпились у дверей, заглядывали, шёпотом переспрашивали: «Правда? Это правда? Профессора Лихтвелда?..» А Бёрк шёл туда, куда его вели. Не сопротивлялся. Не оборачивался. Он даже не смотрел под ноги — просто шёл, уставившись в одну точку на противоположной стене. В голове тишина. Пустота.