Часть 2

10.12.1997. просыпаться, оперевшись на шкаф в прихожей – что-то новенькое. щеки больше не болели, они зажили. глаза слипались. в доме было всё так же темно. руки дрожали. было тихо как и в реальном мире, так и в сознании. мыслей нет. ноги не держат, трясутся. стараешься подняться, опираясь на стену. резко, из-за чего появляются мушки. тепло, очень тепло. то самое тепло, когда изнутри буквально разрывает. один глаз напух из-за слёз. слегка кружилась голова. – твою ж... – шептал фёдор, – дазай. «нужно было не впускать его вовсе. нужно было его ударить. да, да, да, ударить, когда даже тяжко встать. чёртово здоровье. я недостаточно молюсь. мне нужно поблагодарить бога зато, что я есть вовсе. «люби ближнего своего».» – люблю, я люблю. я всех люблю. нужно попросить прощения за столь ужасные мысли. дверь в комнату была неподалёку. в ней так же темно. окна закрыты фонерой. «я не должен отвлекаться на белый свет, пока молюсь.». иконы стоят на верхней полке, их было в целом пять, остальные иконостасы, брелки, кресты, украшения и маленькие иконы. больше всего их было с иисусом. он знал, что его бог выглядит иначе, так, как никто никогда и не увидит. он уникален, он не похож на других. никто не знает, как он выглядит. только достоевский. он избранный. все предметы, которые имели какой-либо христианский подтекст сразу скупались и стояли на полке, либо же были прикреплены к стене. на каждой стенке было по четыре креста. серьги, ожерелье, чётки – всё, чтобы помнить о вере, не грешить, молиться, быть верным богу. складываешь руки в молитве, закрываешь глаза и становишься на колени. – господи боже мой, – шептал брюнет, тяжело дыша, – ты знаешь, что для меня спасительно, помоги мне; и не попусти мне грешить пред тобою и погибнуть во грехах моих, ибо я грешен и немощен; не предай меня врагам моим, яко к тебе прибегох, избави меня, господи, ибо Ты моя крепость и упование мое и тебе слава и благодарение во веки. аминь. последнее было произнесено с выступающими слезами на глазах. так было всегда. стыд – вот, что их вызывает. всхлипы – ещё хуже. стыдно раскаиваться в своих грешных мыслях, желаниях, поступках. «делай то, что не стыдно рассказать господу богу твоему». – он был не прав, но мне нужно было сказать об этом по-другому, не желать ему зла. я должен наказать себя, иначе это сделает бог. – взгляд метнулся на окровавленное лезвие. оно лежало около него, на письменном столе. в прошлый раз пришлось наказать себя болью, дабы помнить, что грешить – плохо. руки сами потянулись к куску металла. ему не нравилось причинять себе боль, но так было нужно, ибо кто будет отбывать его грехи? закатываешь рукав, на левой руке уже были порезы, что вскоре стали шрамами. нежно, но резко проводишь по руке. легкое наслаждение и истома, словно от наркотика. принимать вещества тоже грех, но о селфхарме и речи не шло. лезвие проходится и по местам, где ещё ничего не зажило. порезы проходили долго, коль проходили вовсе. – терпи. – сквозь боль шептался фёдор, – господь, умоляю, прости мне грехи мои. но в голове, кроме напуганного голоса с женской коннотацией ничего не было. – ты боишься? – не боюсь. я извиняюсь. процесс селфхарма продлился недолго. зазвонил телефон. – твою ж... в этот раз подняться было легче. лезвие небрежно поклал на стол. звонил сигма. – плут. звонок так и остался. сбрасывать не было сил. «лучше проигнорировать того, кто собирается навредить тебе. но разве я не должен любить врагов своих?». ангелы сами сказали, что сигма представляет опастность, но что с этим делать ответа не дали, но черноволосый не винил их в этом, решил всего-навсего избавиться от него, уйти, убежать. телефон всё не замолкал. в этот раз звонил гоголь. достоевский убежал от него из-за того, что тот не отказался от дружбы с сигмой. тот боялся, что они заодно. «отравят, подставят, убьют, ударят, нанесут вред имуществу, заставят, погубят...» – крутилось в голове, пока звонок всё не хотел прекращаться. – агрх, чёрт возьми! резко поднимаешь трубку, но сказать что-либо не можешь, точнее, не хочешь. – фёда? фёд! я так рад, что ты взял трубку! пожалуйста, не бросай её. – посмотрим. чего тебе? если начнёшь втирать про лечение – удалю твой номер. – конечно, конечно нет. я просто хочу поболтать! – мне некогда. – пожалуйста, фёд. давай поговорим! – быстро только. – да-да-да! почему ты выгнал дазая вчера? это о дазае, а не о лечении. – выгнал, потому что втирал всякую чушь. – ох, вот оно что... может, ты придешь к нам? мы тут... – все вместе? вы звоните разом, ибо хотите опять нести бредни? я вас слушать не намерен. – подожди! если тебя сигма чем-то обидел, то он хочет извиниться! мы просто хотим вывести тебя на улицу, ты в последнее время... звонок сброшен. «времени на таких не хватает». теперь лезвие было желанно из-за злости. хотелось сделать что-то плохое, что-то сломать. духу хватило лишь на то, чтобы сломать себя. лезвие прошлось по пальцам, умирать тот не хотел, ибо суицид – грех, да и поступок слабых людей. сегодня его бог молчал, а фёдор лишь делал вывод, что это наказание. телеыон разрывался от звонков ещё несколько минут, затем стало тихо. тишина, молчание – золото. пальцы тот не трогал никогда, все увидят. но разве на это сейчас не наплевать? сегодня он тоже должен был быть в вузе, но пары тот пропускал уже вторую неделю. руки снова дрожали. кровь, что текла по обгрызанным ногтям, тот слизывал. чувство было приятным, расслабляющим. звонки иногда раздавались, но фёдора было всё равно. казалось, это чувство похоже на счастье. ангелы так тоже думали, задавали вопросы, утверждали, просили. говорили, что всё будет хорошо. в голове стоял звук церковного хора или нечто на подобии, лёгкие колокола. от мечтательного занятия отвлекла рука, что вырвала лезвие и тем самым вытащив из транса. – фёдор, ты с ума сошёл? – донёсся голос гоголя. – какого ты тут... – дверь была не заперта. я знаю, дазая и сигму ты бы выгнал, поэтому пришёл я. глаз достоевского дёргнулся, по рукам прошлась дрожь. кровь стекала на пол. – уходите все отсюда прочь! я не просил мне помогать. нелюди вы, злыдни! твари, убирайтесь отсюда! лезвие блондин резко бросил на стол. руки достоевского схватили, не давали двинуться. – фёда, пожалуйста, прекрати. тебе нужен психиатр, а не бог. тебе нужна психиатрическая помощь. просто скажи «да, мне нужна помощь». – николай выглядел серьёзным, не притворно, а истинно. – уходи отсюда, я вызову... – а я вызову экстренную психиатрическую помощь. фёдор с неким недопониманием и злостью смотрел в глаза клоуну. он не знал что предпринять. попытался вырваться и ударить, но руки схватили так крепко, что ничего не вышло. – убирайся. – я хочу тебе помочь. – уходи. – фёда... – отпусти! – я вызову... – замолчи! я адекватен! – адекватен? ты замуровал себе окна. всё, что ты делаешь – молишься. тебе нужна помощь! – всё со мной нормально, вы, атеисты чёртовы, никогда меня не поймете! вы не знаете, какого это молится господу богу в слезах, а он прощает тебя и даёт ещё один шанс! для него ты – самый яркий и самый необычный человек в мире! ты не знаешь какого это! – я знаю, какого это быть одержимым. глаз фёдора всё так же дёргался. руки дрожали. – одержимым? я люблю господа, пожалуйста, я хочу раствориться в нём. я люблю его больше всего на свете. – фёда, ты зависим. ты хочешь стать затворником? – ты не понимаешь, о чем я. мы говорим на разных языках. отпусти меня! – пожалуйста, – с огорчением молвил сивоволосый, – я то отпущу, просто пообещай, что ты наладишь свои проблемы. сходи к врачу, пожалуйста. просто ради профилактики. – отвяжитесь от меня с этими врачами. отпускай. руки были свободны. гоголь не был таким настойчивым и грубым, как дазай. хотелось плакать. «почему мою любовь считают нездоровой? они не хотят, чтобы я был счастлив?». – уходи. – ты обещаешь, что сходишь к врачу? – я подумаю. – обещай, что подумаешь! – обещаю, но не гарантирую положительный ответ. гоголь кивнул. уходить ему, судя по его виду, не хотелось. оставить его здесь тоже нельзя было. резко свет включился. это был коля. с растерянным видом, когда шрамы и руки стали видны, он принялся их рассматривать. на руках было много синяков, ожогов, покраснений, следов от ручек и лезвий, а самое главное – шрамы. они были колоссальными. рубцы. нежно-нежно розовые. фёдор был растерян, смущен и слегка напуган. его загнали в тупик. теперь и об этой страсти знают. – зачем ты это сделал? – это не твоё дело. – зачем? – мне повторить? уходи. мне нужно побыть одному. – ты так и дазаю сказал! ты пытался найти психиатра? – пытался. – отводя взгляд вымолвил очевидную ложь черноволосый. – правда? «лгать – грех». – да, и я завтра-послезавтра пойду на сеанс. правда. беловолосый переминался с ноги на ногу, осматривал комнату, глаза достоевского. последний лишь отводил взгляд. стояла неловкая тишина. – хочешь, я останусь с тобой и переночую у тебя? – нет. – ты хочешь, чтобы я ушёл? с одной стороны, говорить такое, как-никак, близкому человеку – плохо, это ранит, но промолчать будет ещё хуже. – да. глаза его были подбиты, словно у раненого щенка, но ушёл тот незамедлительно. остался лишь включенный свет, паршивое настроение и голос, который говорил о том, что гоголь хочет навредить. тишина.