Часть 4

23.12.1997. «всё становится только хуже» – подумалось фёдору, что старался заснуть в собственной постели. в его голове витали мысли и частички, иль же как любит называть фёда, осколки воспоминаний. его смогли сводить к нужному врачу. новые препараты выписали, прошло несколько дней с их назначения. состояние было отвратительным. тот ощущал, как разлагается изнутри, как умирают органы, постепенно ломаются кости и то, как сам он гниёт. в последнее время снились одни лишь кошмары. он бредил, думая, что это всё взаправду, мол, реальность это, реальность. ко всему этому добавился лунатизм. узнал тот об этом довольно легко: несколько пробуждений там, где он не засыпал. теперь мир казался ещё больше страшным. «что, если я выйду на улицу в таком состоянии? мне нужно закрыть двери. а что, если я не проснусь вовремя? что, если в мой дом зайдут посторонние, а я этого не услышу? а что, если...» – думалось фёдору, пока тот сидел на лавочке, неподалёку от дома. можно сказать, его заново научили выходить на улицу и следить за собой, хоть и морально ему это не помогало. сил не было совсем, а риск оказаться в психиатрической больнице из-за того, что тот становится бытовым инвалидом его не радовал. как же всё сжималось внутри. хотелось, чтобы всё это ушло прочь. чтобы больше ничего внутри не было. чтобы стало пусто, хоть от пустоты он и давится. ему чудилось, что вместо органов в нём одна сплошная тошнота и рвота. чаще достоевский стал слышать неприятные шуршания, покалывания, шаги, стуки, прикосновения и прочие акоазмы. «дазай говорил, что свежий воздух полезен» – завтра тот должен был пойти в университет, иначе его от туда выгонят к чёрту, – «надеюсь, среди людей мне станет лучше и это зловонное чувство тошноты улетучиться. я плохо молюсь». сам брюнет всё так же не принимал того факта, что болен. да, он принимал лекарства, но сам факт болезни не признавал. «они лишь сбавляют мою усталость, настроение улучшают. я поверю в то, что у меня депрессия, но явно не шизофрения. врачи ошиблись. они мне просто не верят» – проносилось в голове фёдора. тот был уверен в своей правоте. – «я знаю, так нельзя, но я провидец, и я явно знаю лучше! я близок к богу, я гораздо ближе. да, я имею право считать себя особенным. бог выбрал меня. я особенный в его глазах?». Брюнет был довольно легко одет: осенняя курточка, что пылилась в шкафу ещё с прошлого года, без шапки, шарфа иль хомута, носки на ногах были так же лёгкими. он не менял их дня три уж точно. сил не нашлось. на бытовые дела сил тоже не было: не ел, спал и даже с трудом поднимался с кровати, чтобы прочесть молитву благодарности за то, что тот открыл глаза вовсе. соблюдал ли парень гигиену? конечно же нет. на улице было морозно, ветер раздирал лицо. было ощущение, что его бьют. «я слишком грешен... вот мое и наказание. бог говорил мне, что я увижу его. я видел пару раз в коридоре, в стенах университета и в других местах. в людных его практически никогда нет, он говорит, что там опасно. как же я не хочу туда. не хочу снова в универ. там страшно. ангелы будут петь. они будут петь всегда, просто я не услышу. это нужно почувствовать. я слишком человеческий, чтобы услышать. человечность. горесть. доказать. далеко. небо. рай не на небе, рай глубоко внутри. он в сердце. тошнота и рвота... с моим раем что-то не так? он... умирает? это началось после действия нового нейролептика. руки, ноги, глаза – всё болит и жжётся. неужели мой рай не потерпит такие препараты? нет, нет, нет... я гнию. гнию....» – черноволосый в припадке, не замечая никого, сидел сутулившись при этом грызя ногти от всякого беспокойства. смерть рая его пугала. – «я снова поступаю глупо. я глупец... я не должен был соглашаться на лечение. что делать? эти лекарства меня убивают. я не хочу их больше... видеть вовсе не хочу! вред, вред, вред. это всё наносит лишь ущерб. может, посему я и стал реже слышать голос бога? возможно, истинная причина кроется в этом. » – студент был обеспокоен этим. отказаться от лекарств? легко и просто, да вот только гоголь и осаму этого явно не собираются допускать. сигму тот доселе не подпускал к себе. они лишь обменивались приветствиями иль же просто молчали в присутствии друг-друга. как же неприятно тому было. нужно было идти домой, но даже сил подняться с чёртовой лавки он не находил. хотелось уснуть прямо там. спать, спать, спать и ещё раз спать – это всё, на что хватало энергии. хотелось отдохнуть от всего на свете. сбежать. сбежать, и больше не возвращаться. куда? важности не имеет. за город, в другой город, страну, да хоть планету! выйти за рамки мира и спокойно уснуть. чтобы вокруг была лишь темнота и стойкая тишина. выйти из тела. как же ему хотелось превратиться в ауру. совсем не яркой, не делающей больно глазам. чтобы его больше никто и не видел, да и тело его больше не пригодно для жизни. он не воспринимал его как что-то должное, больше, скорее, как предмет для изучения. каждый день тот задавался вопросами о том, почему всё так, как оно есть? почему у нас именно такие руки? почему пальцы могут быть длинными и короткими? почему тело знает, что нам нужно? как оно поняло, что нам нужны пальцы на ногах или брови? Как появились глаза? а что, если бы никто ничего и не видел? темнота была бы всем миром, и светом одновременно. загадочен был рай на душе: тот его никогда и не видел, но он был тёмным. возможно, его не одарили "внутренними" глазами. он не видел, что было внутри него самого. тело – оно ведь создано для удобства, для переноски духовного с собой, для жизни. дух никогда не угаснет, но тела тлеют. как бы безнадежно это не звучало. всё периодично, но дух не увянет никогда. мысли о вечности приносили легкий покой и приливы нежности. хотелось тепла. досадно, что получить его он может лишь физически и от бога своего. последний вариант казался лучшей идеей, но бог молчал. достоевский не смел обращаться к нему. он и так обреченный грешник и ничего более. не имеет он право. состояние так же колебалось из-за новых препаратов. их выдавал дазай, ибо это наилучшее решение, дабы студент не наделал глупостей с ними. они являются потенциальной угрозой для психически неуравновешенного человека. вспомнился его первый психиатр, что совсем не оставил следа на душе. одно лишь разочарование от собственного недуга. как же горевали родители и беспокоились за свою репутацию. отец ушел, сказав, что не будет мучаться с «подобным отребьем», ибо он не может быть его сыном. назвав жену неверной распутницей. от неприятных воспоминаний плакать не хотелось. тот уже давным-давно не мог этого сделать. желудок урчал, просил пищи, которую брюнет дать ему не в силах. «не дай боже, коль осаму узнает. он ведь такой, что и с ложечки кормить будет, лишь бы я чувствовал себя хорошо» – думал парень, переворачиваясь на бок. – «он хороший человек. не думаю, что я его заслуживаю. почему они так беспокоятся? "другие" говорят, что они скрывают истинные намерения. мне хочется им верить, даже если мне в тяжесть дышать». возвращаясь в моменты из сегодняшнего дня, фёдор мог выделить, что ему звонил кареглазый. расспрашивал о его состоянии и когда тому удобнее будет встретиться, дабы тот отдал лекарства, выйдет ли он в универ и пойдет ли с ним, так же о помощи спрашивал, дескать, нужна ли она ему? достоевский грубо ответил, чтобы тот катился к чёрту со своей помощью. он не маленький ребёнок, хоть и имеет не самый лучший недуг. терзает сердце. дойти до дома оказалось ещё той задачей. парочку прохожих предлагали свою помощь, говорили, что могут вызвать скорую. неужели он выглядел так плохо и бледно? он не видел изменений внешне. он знал, что он, возможно, стал худее и на его лице появились синяки под глазами, несмотря на то, что он наоборот много спит. скулы. он не ел довольно долгое время. гоголь угостил неизвестной для черноволосого пряностью. единственная еда за день. от остального тошнило, а возможности принять её не было вовсе. он убегал в мир снов, хоть они ему и не снились. хотелось благословения божьего. от лекарств отказаться не выйдет, он будет гнить. постепенно, медленно, нежно, но будет. и это не отпустит.