Часть 7

26.12.1997. – я хочу умереть. – с трудом произнёс фёдор, что устало похлёбывал суп, недавно сваренный сигмой. он не ушёл, остался ночевать. в доме у достоевского было холодно, поэтому тот был накрыт несколькими пледами сверху. – что? – с недоумением спросил сигма. он не ожидал подобных слов от брюнета. «даже если тот и выглядит так устало, он ведь не может подумывать о чем-нибудь таком, верно? он ведь один из самых умных учеников в университете, он должен знать, что это далеко не выход. почему он так думает? да, безусловно, его состояние может повлиять на его мысли, но... настолько?» фёдор повертел головой. суп больше не выглядел вкусным. картошка была похожа сгусток крови, мясо – на кости, сама юшка на гниль в перемешку с кровью. тошнило, но рвать было нечем. – фёдор, я не проффесиональный психиатр, но я твой друг, и я хочу тебе помочь так же, как и дазай с гоголем. почему ты в принципе об этом задумался? – а зачем? – в этот раз говорить было легче. возможно, помогла еда. – всмысле «зачем»? – зачем мне что-либо продолжать? я не собираюсь убивать себя, считаю это слабым поступком, но разве моя слабость не проявляется в том, что я бездействую? в моем теле и душе теперь нет никакого смысла али корысти. я заперся ото всех ибо верил в господа, но сейчас, когда я без сил, он мне не помог. наверное, я действительно грешник, но я искупил свою вину раз сотни, я делал плохие вещи со своим телом ради бога, но мне не помогли. я не слепо кланяюсь ему, но я точно знаю, что если господ хороший, он бы мне помог. я знаю, что такие мысли не должны быть у меня, но если моя вера – обман, тогда... какой смысл во мне? я жил ради бога. раньше моя любовь к нему не была чрезмерной, но она существовала. затем я преисполнился его величием и добротой, я ушёл от всех и стал молиться, думал, он вылечит мой недуг, если я буду верным слугой ему до остатка дней моих, но... мне не помогли. я чувствую себя брошенным. – закончив, достоевский отложил ложку в тарелку, а сам смотрел на руки собеседника. сейчас ему как никогда было трудно открываться перед другим человеком, так ещё и тем, которого он считал врагом. он решил промолчать об ангелах в голове. они, наверное, могут услышать. они говорили, что тому будет худо, коль они узнают, что тот проболтался о них. рисковать черноволосый не хочет. – фёд, давай так, мы оба знаем, что убить себя ты и не сможешь из-за того, что у тебя нет сил банально в уборную сходить. это мы знаем, верно? кивок. – ты ходишь к психиатру, в универе не появляешься по уважительной причине. я это уладил. это два. вновь кивок. – и третье: у тебя нет других вариантов, кроме как лечиться. я и остальные будем тебе помогать как сможем. ты так исхудал. сколько ты весишь? – я не знаю. – тот и вправду долгое время не вставал на весы. более того, он не знал, где они находятся. из-за анемии фиолетовоглазый был довольно бледен, астенического телосложения. иногда его вес был ниже нормы. – я могу поискать. ты на них станешь? может, к врачу тебя нужному запишем. так нельзя же ведь, на самотёк. – стану. я постараюсь. – молодчинка. я скоро вернусь. студент остался один в комнате. стал рассматривать иконы, кресты, молитвенники и прочие христианские книги. «зачем это всё нужно было?» – раздавалось в голове. только потом он понял, что это не его мысль, даже не эхо мыслей. это был новый, совсем незнакомый ныне голос. он был детским, наивным, ажно плаксивым. стало тошно. «возможно, этот голос и есть сам я. детский, наивный, дотошный. на тумбочке неподалёку располагались чётки. он ими пользовался при молитве, дабы не отвлекаться на происходящее вокруг него. «нужно быть сосредоточенным на боге». от таких мыслей пришло осознание скудности его веры. он жалел о тех шрамах на пальцах. бедные его фаланги. наверное, они этого и не заслуживают. внезапно стало отвратно от всех икон и религиозных предметов в его комнате. теперь он чувствовал удушье. стало жарко под двумя пледами, несмотря на низкую температуру за окном. брюнет скинул покрывала. чувства лёгкого удушья не кончалось, он схватил себя за шею, дабы остановиться это, но чужие руки надавливали на горло всё сильнее и сильнее, они были грубыми, чёрными. тот откашливался и пытался разодрать собственное горло – настолько плохо ему было. – я нашёл твои весы. не знаю, рабочие ли они, но сейчас взглянем. всё хорошо? – сигма. как же он вовремя. чувство удушья прекратилось. фёдор никогда не был приверженцем аутоасфиксиофилии. он не был мазохистом. в руках у студента были весы не примечательного белого цвета с немалым слоем пыли. фёдор не знал, что за видение у него было несколько секунд назад, а желание знать пропало мгновенно, после того, как тот снова взглянул в лико божьей матери. – фё-ёд?– махал рукой блондин перед самым носом черноволосого. он вспомнил вкус того гнилого супа. стало мерзко. – угум. – смотреть в глаза было всё так же страшно. – отлично. надо потом ещё температуру замерить. жара не чувствуешь? – жар? – вспомнилось то, из-за чего он и сбросил с себя пледы. – да, жар, немного. – хм. ладно, позже посмотрим. спать хочешь? – говорил сигма, помогая достоевскому встать. одежду он не снимал, взвешивался в ней. весы издали неприятный и звонкий звук:63.4. – твою же... – вот-вот хотел выразиться блондин. для роста фёдора (185 сантиметров) этот вес был довольно низким. – ничего страшного. наберёшь ещё обратно. ты ведь хочешь набрать, верно? не хватало тебе ещё и рпп. – хочу, естественно хочу. – вот и славно. термометр лежал неподалёку от кровати. на той же самой тумбочке, где пылились чётки. чёрноволосый и так знает, что нужно делать. оба ждут заветного пиликанья. 37.1. – уже лучше, ты большой молодец, фёд! ложись, поспи и ни о чем не думай, хорошо? расслабься как следует. я тебя буду охранять. – шутки, но парню действительно странно воспринимать сигму как... друга, несмотря на то, что раньше те были довольно милы и добры к друг-дружке. в ответ студент получает кивок, блондин же гасит свет, закрывает плотно дверь и уходит в гостиную с диваном. именно там он и спит. – самый продуктивный день на свете. зачем?