Часть 8

27.12.1997. сигма ушёл. нет, не потому что фёдор был в сильном упадке и тот не захотел трепаться с ним, нет, вовсе нет. ему просто нужно было в университет, а именно в общежитие, готовиться к парам. сегодня достоевский снова будет сам. естественно его не забыли накормить, точнее оставить еду в микроволновке и дать нужные препараты. наверное, он уже их и возненавидел. утро его началось с чувства тошноты, но он решил не рассказывать об этом чувстве ничего. «не хочу стать обузой ещё больше, наверное, я выгляжу наглым в его глазах». стакан воды, бутылка с водой «buvette», чёрный шоколад (желудок фёдора с трудом переваривает вредную пищу после нескольких дней голода) и таблетки на все случаи жизни: от болей в животе и от головной боли. вот и «все случаи жизни» брюнета. около него ещё был телефон, мол, станет плохо – набери. – зачем стоило приходить один раз в универ? силы потратил, страшно было. не хочу на улицу вовсе. у меня даже сил нет, о какой улице может идти речь? хотя, будь бы у меня балкон, да и коль жил бы я в многоэтажной квартире, ох, я бы с радостью выходил бы на балкон. даже если бы вид был бы однотонным и скучным. – фёда обожал панорамы, но о них можно было только мечтать. он даже погулять в ближайшее время не выйдет. он никуда не пойдет, не с кем не созвониться и поговорить он может только с тем же сигмой, дазаем, и, возможно, с гоголем. такая безнадёжность не была ему по душе, но ничего сотворить он с неё не мог. и вот в комнате снова нет света, встать с кровати нет сил, а в душе скребут кошки, которые так и говорят: «твои знания тают, ты теряешь голову», «нужно заниматься делами», «ты просто лежишь целыми днями. никакой физической нагрузки, никаких знаний, никаких книг. чёртов лентяй», « ты ничего не делаешь», «ты умрёшь». хотелось начать разлагаться несмотря на то, что тело всё ещё живое, а лёгкие наполнялись воздухом снова и снова. какая разница, гниешь ли ты в реальности, если в душе одна гниль да и только? ужасно слипаются глаза. очень хотелось спать, но сегодня организм решил сыграть с ним злую шутку и выспаться. он попробовал встать, но всё тщетно: приподнявшись, с трясущимися руками, он понял, что ему совершенно нечего делать и без сил свалился обратно на кровать. – когда же эта слабость закончится? – шептал черноволосый. ему хотелось снова сесть за свои книжки, учебники, тетради, снова вернуться к изучению иностранных языков, знания которых, возможно, уже аннулировались, ведь материал уже давным-давно не повторялся. раньше он утопал в вере, сейчас же – в собственной беспомощности. – я недостаточно молюсь? да, сейчас я совершенно не делаю этого, но у меня нет сил. чем я мог так нагрешить? что я сотворил такого, что меня теперь ненавидит бог? а ненавидит ли? – в голове раздался неприятный шум, послышались шаги, парню стало страшно и он спрятался под одеяло, делая вид, что крепко спит. его сон действительно был беспрерывным и крепким, иногда даже будильники не помогали. но ничего, кроме нескольких неотчётливых шагов он не услышал. когда в доме был сигма или дазай – он не обращал особого внимания на галлюцинации, стараясь отмахнуться от нежелательных мыслей, и следил, дабы те ничего ему не подсыпали в кружку иль еду. как же ему было страшно принимать даже обычную пищу с их рук. постоянное беспокойство по поводу того, что за ним что-то или кто-то следит. он ненавидел себя и свое состояние. возможно, мысли о смерти даже радовали его. хотелось прекратить свои мучения, но тот слишком слаб для поиска верёвки или чего-либо другого. а хватит ли силы волы? – нет, не хватит. – думалось ему, – конечно не хватит. прекращай, прекращай маяться дурью. не умру я, не умру. я ведь должен жить, разве нет? суицид – побег от проблем. это слабо. разве я слабый? – помолчав несколько минут, он сделал вывод, – да, слабый. будь бы я сильным – я бы даже не подумал о смерти всерьез. не подумал бы о суициде, не стал бы выглядеть обузой в глазах других, прогуливать универ, тратить время остальных. я ведь не самоубийца, нет, нет. я выше этого. я ведь... избранный? – эти мысли наполнили его приятным потоком. стало тепло. теперь в холодной комнате было гораздо теплее, чем несколько мгновений назад. он снова взглянул на иконы: теперь они светились. он с трудом приподнялся, но в этот раз ему было гораздо легче. поднявшись с кровати, он стал на колени перед собственной тумбочкой. на ней расположились несколько христианских книг и икона божьей матери. тот поцеловал её в руку. он был действительно признателен. мыли о том, что тот связан с богом дали ему сил. фёдор открыл молитвенник, нашёл самую простую молитву. «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь. Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе. Царю Небесный, Утешителю, Душе истины, Иже везде сый и вся исполняли, Сокровище благих и жизни Подателю, прииди и вселися в ны, и очисти ны от всякия скверны, и спаси, Блаже, души наша.» брюнет уже и позабыл, какого это: молится в слезах господу, а он наполняет твое сердце любовью, благодарностью и благоговением. – мои проблемы были от того, что я забыл о боге. это мне и нужно было вспомнить. я ведь связан с богом. я – мессия. руки сложены в молитве, а в голове пронёсся ангелок, что окликнул его. черноволосый отреагировал, но никого, помимо него, в комнате не было. тогда он понял, что остался один. один он и бог. только так было и будет всегда. даже в раю, но попадёт ли он в рай? как решит господ. все старания друзей были напрасными: его вера исключительна, она будет с ним всегда. руки снова в молитве, шёпотом он произносит слова молитвы и благодарности. он на коленях и плачет. никогда он не плакал настолько сильно и искренне, как сейчас. ему стало лучше. он не хотел принимать эти поганые лекарства вновь. они сделали ему хуже, зачем любить того, кто делает ему плохо? исцелить душу может и бог. только ему это под силу. он послал – он и спасёт. только он и решает всё. – рассуждал достоевский. – только так и никак иначе. он сильнее меня. я всё так же слабый раб. задумался о такой глупости, как суицид. это ведь огромный грех. его не искупить. я наделал бы ошибок. очень много ошибок. ненавижу. нельзя впадать в отчаяние. это... греховно. нужно остаться таким же чистым, как раньше. нейролептики полетели в мусорку, а сам фёдор рассматривал иконы. они казались ему новыми, другими. он чувствовал себя другим человеком, другими людьми. в нём переплетались сотни душ, о которых он даже и не подозревал. кажись, это было блаженство. – я больше не буду горевать. больше не будет слабости, боли и ненависти. я должен наполнить себя чистотой. я омерзителен. я пал пред богом, но я всё готов исправить.