Часть 11

30.12.1997. 08:26 после не менее мерзкого, чем вид сонный достоевского, кофе, тот направился на свою кровать и стал вглядываться в стены его родной и давно знакомой спальни: бежевые обои, ибо фёдор не был фанатом ярких цветов и те слепили его очи, но и слишком тёмные были не по душе. на его столе стояла ваза, её поставил гоголь ещё давным-давно, но цветов в ней не было. завяли. так же в комнате было плохое освещение, так как лампочку никто не менял долгое время, изредка свет моргал. на тумбочке лежала книга, что читал брюнет до всего этого. в ящике тумбы были его лекарства, что нужно было выпить. «выбросить таблетку в мусорку, или же с окна? » ‒ подумалось студенту, что уже вертел пластинку с таблетками. пахло от них неприятно и напоминало о больнице. «ненавижу больницы. и лечение ненавижу, и врачей тоже. ненавижу своего психиатра....» ‒ тот впервые был столь откровенен с самим собой. он ненавидел больницы и тот факт, что болен. фёдор доселе верил, что здоров, а врачи? обманывают, естественно! Парень решил не подбирать самый интересный и трудный способ, чтобы просто выкинуть таблетку. Обычная мусорка вполне сгодилась. Покамест тот выполнял всю эту "процедуру" в его голове витали мысли о том, что ему стало совершенно наплевать на любимые хобби и увлечения: игра в шахматы, книги, музыка, учёба (даже обучение приносило ему радость, ведь познавать и изучать ‒ то, что нужно фёдору), он даже не читал какие-либо газеты о научных новостях, а ведь он был их чуть ли не главным фанатом. он совсем забылся и даже не вспоминал о них, но и желания прочесть очередную газету не появилось, даже наоборот. теперь стало ещё противнее от себя самого, ведь ему даже не хотелось взять книжку своего любимого писателя, не хотелось заняться учёбой или послушать пластинку с его любимой музыкой. что происходит? «а что будет, когда это состояние пройдет? чем я буду заниматься, если сейчас я начинаю чувствовать равнодушие, а то и отвращение к любимым делам?» ‒ у достоевского появилось странное чувство: что-то новое в нём, что-то изменилось кардинально. теперь он совершенно не тот человек, кем был раньше. внешне всё было так же: та же причёска, те же не расчёсанные волосы, сонные глаза, тот же свитер, что греет студента каждую зиму. ничего не изменилось, но чувства же не врут? фёдор крутился у зеркала, разглядывая самого себя. совершенно нет изменений. хотя нет, наверное, на его лице стало несколько больше высыпаний, а именно чёрных точек, которые тот замазывал ежедневно, синяки под глазами, что так же стали гораздо больше и темнее. он их ненавидел. в какой-то момент ему стало стыдно быть собой. нет, нет, фёдор ведь даже не был самоненавистником, он не страдал от низкой самооценки, ибо был рационален: не питал особой любви, но и не желал самому себе смерти. действовал так, как будет лучше по его рассуждениям. к своей внешности, характеру и прочему относился равнодушно. «никому не мешает, в том числе и мне? значит, всё отлично. если понадобится что-то в себе исправить ‒ не беда. я легко смогу это сделать. несомненно.» ‒ приходил каждый раз к выводу фёда. к внешнему виду он относился с ещё большим пофигизмом. раньше тот иногда мог поухаживать за своим лицом или телом, но чаще всего инициатором этого был сигма, что питал особую страсть к уходу за собой. на данный момент сил на то, чтобы выполнить обычный ежедневный уход за собой и заняться собственной гигиеной не было. он даже не умывался. раз в несколько дней чистил зубы. разумеется, это было отвратительно, но тот ничего не мог с собой поделать. да, он мог встать с постели, но желания и сил заправить её он не находил. он стал чувствовать слабость даже физически, хоть брюнет и питался. на руки напала мерзкая дрожь. в доме не было отопления, т.к. сегодня никто не пришёл и не затопил камин, а у самого фёдора едва были какие-либо силы на это. в какой-то мере, он даже любил мёрзнуть: открывал специально окна, носил лёгкую одежду в холодную погоду, ходил без шапки, ел мороженое в прохладную стужу, спал без одеяла и пр. были случаи, когда тот ночевал на улице в мороз. #дисфория именно тогда он обнаружил свою "страсть" к холоду. из-за низкого гемоглобина он часто и легко мёрз, что, в какой-то мере, даже радовало, но это он никогда не признает. фёдор глядел в зеркало всё так же пристально, а в глазах читался лишь немой вопрос: почему? фиолетовоглазый поглядывал некоторое время на окно. он снова открыл его, ожидая почувствовать в своей комнате прохладный ветер. на улицу во всю шёл дождь вместе со снегом. отвратная погода. ему даже захотелось в универ, обратно, к друзьям. они любили наблюдать из окна в такую погоду, особенно зимой. могли бы сейчас сыграть в снежки, повеселиться, возможно, пойти к кому-нибудь в гости. как же он скучал за всеми этими прогулками. они его сильно радовали, хоть он и не показывал этого. они и сами знали, что тот рад. особенно осаму. он точно знает, и фёдор доволен тем, что ему не приходится лишний раз улыбаться иль говорить то, что чувствует и думает. они сами всё знают. разумеется, иногда достоевский бывает груб, но они знают, что тот не со зла. наверное, это то качество, которое он ценил в друзьях больше всего. ему не нужно притворяться. начала болеть голова и слегка темнеть в глазах, то ли от яркого света, что мог называться им с натяжкой, то ли от поганого самочувствия. фёдор лёг без одеяла. на часах уже было девять утра. раздался телефонный звонок, и он догадывался, что это звонит либо осаму, либо гоголь. беря телефон в руки, тот увидел контакт под именем "сигма". друг звонил редко, даже очень, ажно в таком критическом состоянии его же друга, посему звонок не мог не удивить достоевского. тот медленно поднимает трубку и говорит своё коронное: да? ‒ здравствуй, фёд. ‒ как то неуверенно прошептал парень, как будто бы скрываясь. ‒ я тут звоню узнать, как ты там? чем занимаешься? ‒ ничем. ты же знаешь, что моё самочувствие не позволяет много активничать. помолчав некоторое время, от сигмы послышался ответ. ‒ да, я знаю. слушай, попробуй заняться чем-нибудь отвлекающим. вот, ты же любишь книги читать? возьми и почитай книгу. хочешь, я могу зайти в библиотеку после универа, возьму тебе какую-нибудь книжку, хочешь? кстати, сегодня к тебе прийду я. дазай и коля заняты. или, может быть, ты хочешь попробовать что-то новое? говорят, рисование хорошо отвлекает и помогает выразить то, что думаешь. попробуй, это того стоит. брюнет молчал, раздумывая над ответом. ему казалось, что он может ранить сигму, если скажет, что утратил всякий интерес и любовь к своим раннее любимым делам. ‒ я подумаю. не люблю рисовать. и нет, спасибо, я не хочу читать. ‒ что? фёдор, что не хочет читать? тебя там не подменили? ты же всегда с книгами носишься. на это фёдор лишь глубоко вздохнул, оставив собеседника без ответа. ‒ ладно, я понимаю. в твоём состоянии это нормально. обещаю, я буду больше звонить и чаще приходить. всё будет с тобой хорошо. ещё живее меня будешь. а желание вернётся. снова свои книжки "глотать" будешь. я в тебя верю. слова сигмы были обнадеживающие, но при этом звучали так, как прощание. ощущения были двоякими: он был рад таким словам от друга, но и попеременно чувствовал себя неуютно. словно от него уходят, прощаются. на глаза навернулись слёзы, что тот постарался стереть как можно скорее, несмотря на то, что никого в комнате не было. отвратительно. в него так верят, так стараются, а он не может даже сам о себе позаботиться. от этой мысли стало тошно, и фёдор без предупреждения сбросил трубку. неприятные гудки слегка оглушили блондина, но тот не был удивлён. достоевский своеобразен, независим и «сам себе на уме». это он знает точно. на фёдора нахлынуло чувство вины за всё происходящее. это его вина, его вина в том, что он теряет любовь к вере, к любимым занятиям. это его вина. такое наказание у бога. он считает это справедливым, а толк в справедливости он знает. глаза метнулись в тумбу, в которой было спрятано лезвие. ребята об этом не знали, и посему оставили психонестабильного человека рядом с острым предметом. #дисфория фёдор, после долгих лекций осаму о вреде самоповреждения, не собирался использовать его, но сейчас ему было наплевать: руки, словно запрограммированные, потянулись к тумбе. парень ничего не осознавал. достав лезвие из тайничка, студент закатал рукава собственного свитера. он был помят и коричневого, зелёного и бордового оттенков. пах приятно. достоевскому было всё равно. резко и быстро он провёл поперёк руки. вышел лёгкий порез, что мгновенно стал алым и из него хлынула кровь, что, возможно, в скором времени запачкает свитер, а там и постельное белье. ему всё равно. тот словно под гипнозом. таких порезов стало больше, но делал он всё до жути медленно. резать себя было страшно и странно, невзирая на тот факт, что брюнет нередко мог наказать сам себя порезами. в этот раз они были значительно глубже: кровь уже давным давно попала и на свитер, и на простынь. она не останавливалось, а желание навредить себе ещё сильнее лишь росло. руки были холодными, а дрожь усилилась. возможно, он, как и дазай, боялся боли, но он не признает этого. по началу движения лезвием были робкими и лёгкими, но со временем порезы стали дольше, шире и глубже, а крови ‒ больше. ‒ наверняка это будут шрамы. ‒ фёдор и не заметил, как начал шептать свои мысли вслух. за окном каркали вороны, что жадно искали пищу. парень сбивчиво дышал, продолжая проводить кровавым лезвием всё больше и больше. порезы стали меньше, ведь из-за утраты физических сил и дрожи в руках тому стало труднее. мерзко. кровь у брюнета была тёмной, что ярко выделялась на фоне бледной кожи. острие уже резало не так хорошо, как раньше, ведь кровь, что попало на него, значительно препятствовала созданию новых порезов. наверное, оно станет ещё ржавее после этого. внезапно лезвие выхватили прямиком из рук, отбросив куда-то в комнату. это было достаточно легко, ведь руки держали острие из последних сил. виновником торжества был сигма. ‒ фёдор, ты чего творишь вообще?! ‒ голос сигмы был тревожным. крови было очень много, от чего тот подумал, что достоевский попытался покончить с собой. ‒ сигма? ‒ удивлённо прошептал брюнет, оглядывая друга, словно не видел того лет десять. ‒ я спрашиваю: что ты творишь? где у тебя аптечка? нужно обработать раны. бинты есть? ‒ есть, наверное... ‒ наверное?! ‒ наверное. точнее... должны быть. я не помню. ‒ говорил он тихо и сбивчиво, словно маленький ребёнок, которого застали за какой-нибудь шалостью. слёзы начали наворачиваются на глаза, будто бы его сейчас будут ругать, а то и бить. до него всё ещё не дошло осознание произошедшего. его застукали за самоповреждением, так ещё в этот раз самоповреждение было настолько жестоким. такой ненависти к себе и вины он не чувствовал давно, но столь агрессивно он себе никогда не вредил. кровь была повсюду: на руках, на свитере, на тёплых, меховых штанах, на постельном белье. только сейчас он понимал, что наделал, точнее, что делал. сигма копошился в шкафчике в соседней комнате. в скором времени тот вернулся с перекисью водорода и бинтами, коих было крайне мало. фёдор выглядел поникшим. ‒ сейчас будет больно, но ты потерпи. ‒ студент и не слышал того, что произнёс сигма. начал лишь пристально глядеть на ковёр, на котором так же виднелось несколько капель крови. перекись попала на руки, дала неприятное ощущение, а именно шипение, но буйной реакции от достоевского не последовало. ‒ фёда, зачем ты попытался это сделать? ‒ сигма всё так же был убеждён в том, что достоевский попытался убить себя. ‒ мы с мальчиками пытаемся тебе помочь как только можем. твой врач-психиатр пытается. почему ты молчишь и не рассказываешь ничего? Я думаю, что ты понимаешь, что самоубийство ‒ неразумно, удел слабых и то, что это не выход. ‒ самоубийство? ‒ удивлённо спросил фёда, оглядывая теперь друга. ‒ именно. ‒ но-о-о... я не пытался покончить с собой. я хотел... наказать себя. да, да, наказать. именно. #дисфория ‒ что? то бишь, ты.. погоди. ты совсем дурак? за что наказать? объясняй! фёдор, в последнее время я тебя совсем не понимаю! ‒ сигма выглядел злым и обеспокоенным одновременно. брюнет знал, что тот ничего с ним не сделает, поэтому не боялся. он не сможет. не способен. чувство вины за излишнее беспокойство сигмы дало о себе знать в виде мыслей "лучше бы я всё таки убил себя". ‒ почему ты пришёл? ‒ гоголь и дазай сказали, что лучше, чтобы я последил за тобой. мало-ли, что тебе сбрендит или сбрендило. ты же без контроля. родители в другой стране, мы должны учиться, врач следить за тобой не может, хотя я считаю, что тебя давным-давно нужно было положить в психиатрическую больницу! особенно после такой выходки. я ещё поговорю с твоим врачём и остальными, ты понял меня?! только попробуй ещё раз взять что-либо острое в руки. я лучше учиться не буду, но за тобой присмотрю. видимо, за тобой действительно нужен глаз да глаз. я... я страшно напугался за тебя, чёрт подери. а что, если бы ты убил себя по неосторожности? ‒ сигма шепнул себе под нос один из русских матов, которым его научил дазай, а он ‒ подслушал у фёдора. перед глазами брюнета всё плыло. было страшно и снова стыдно. его друзья ‒ отлично его знают, и это факт. «почему он пришёл? его тут не должно было быть... я должен был все сам скрыть. это моя вина.» ‒ нет, нет, знаешь, даже хорошо, что ты не пытался убить себя. ты ведь не хочешь умереть, верно? всё будет хорошо. раны обработаем, они заживут, руки снова будут чистыми и красивенькими... всё пройдёт. и силы у тебя снова будут. читать как обычно будешь. всё вернётся на круги своя. сигма ещё что-то говорил, но фёдор того уже не слушал. в этот раз всё плыло из-за слёз, что скатились по щекам и разбились об дрожащие от волнения руки сверстника. у сигмы руки были холодными, несколько ранок от его кота так же красовались на белоснежных ладонях. ‒ фёдор? ‒ он даже не пытался скрыть следы своей грусти. не знал от чего плакал. ‒ фёда, давай, спокойнее... всё хорошо. прости меня. у меня совершенно не та реакция. я очень испугался за тебя. извини, пожалуйста. парень сидел во всё той же позе в ступоре. его голова слегка тряслась, это можно было заметить по колыхающимся волосам. ‒ прости. ‒ шёпотом сказал достоевский, явно смущаясь от собственной нелепости и раскаиваясь в содеянном. в прошлый раз, когда его застал гоголь за самоповреждением, ему не было так стыдно. да, смущение и лёгкое чувство стыда было, ведь он показал свою слабость, но это быстро прошло. у сигмы была эмоциональная и обеспокоенная реакция, что и заставило фёдора стыдиться своего поступка в разы больше. ‒ всё в порядке, успокойся. пообещай, что больше никогда так не сделаешь. ‒ говорил сигма, перематывая руку бинтом. вторая была лишь обработана перекисью. ‒ договорились. ‒ у тебя ещё лезвия спрятанные есть? ‒ нет. это было одно единственное. ‒ отлично. ‒ блондин отбросил лезвие не так уж далеко. оно было на ковре, особо не выделялось, даже сливалось с ковром. тот поднял его, оглядел кровавое острие и направился на кухню, дабы выбросить предмет. брюнет сидел в ожидании парня, зная, что сейчас его либо будут отчитывать, либо же наказывать. как именно и почему вообще наказывать? фёдор не знал. он начал чувствовать, что его наказывают после того, как начал принимать нейролептики. ‒ ты пил лекарства, дост? ‒ студент не выглядел столь обеспокоенным как раньше. ‒ да. ‒ нагло солгал фёдор. ‒ слушай, давай так, ребятам мы ничего не скажем, бинты скроешь под свитером. я думаю, что тебе не хочется лишний раз объяснять эту ситуацию, да и неприятно всё таки, верно? я скажу об этом твоему врачу, или же можешь рассказать сам. как хочешь. договорились? ‒ они в любом случае поймут, что что-то не так. бинты могут увидеть. ‒ проигнорируй. скажи, что всё уже хорошо и врач обо всём знает. я им ничего не скажу. они тактичные, поймут. понял? #дисфория ‒ хорошо. ‒ отлично. ты хочешь кофе или чай? тебе нужно успокоиться. ‒ у меня есть чай с травами на кухне. я с тобой. ‒ со мной? ладно, хорошо. парень уже копался в шкафчиках, в поисках этого травяного чая. чайник на плите. достоевский что-то спрашивал, даже пытался продолжить разговор. видимо, ему было очень стыдно за свой поступок, что он решил разговорить студента. сигма думал, что лучше лишний раз не задевать тему об этой ситуации, лучше совсем забыть. он понимал, насколько фёдору могли быть неприятны эти разговоры. брюнет судорожно грыз ногти от сильного волнения, иногда отдирал кожу с губ. глаза его метались, он был взволнован. сигма давно не видел достоевского настолько обеспокоенным, несмотря на то, что парень редко даёт волю эмоциям и не поддаётся панике. руки его нервно мяли свитер. наверное, если бы фёдор курил, он бы сейчас с радостью вышёл и перекурил. руки были немного скованны, т.к. блондин хорошо потрудился и крепко перемотал раны. чайник закипел, и сигма, после того, как налил им обоим чая, смог сесть напротив достоевского. он даже и не знал, о чем можно поговорить с человеком после такого, посему только ёрзал по стулу, разглядывая нервно-напряжённого друга. ‒ как ты себя... чувствуешь? ‒ задал вопрос блондин, боясь смотреть ему в глаза. ‒ нормально. ‒ а если честно? ‒ я в порядке. ‒ ты выглядишь встревоженным. ты не хочешь об этом говорить? ‒ да. извини. ‒ твоей вины здесь нет. пей чай и давай забудем об этом. никто не узнает о произошедшем. фёдору стало спокойнее от слов сигмы, и он убедил себя в том, что его эмоции ничем не помогут и лучше попытаться действительно отбросить мысли и переживания обо всём этом и успокоиться. чай был с лесными ягодами и неизвестными ему травами, но запах и вкус был хороший. это смогло его успокоить. сигма остался с ним до утра.