Часть 9

— Наш план крайне прост. Очень прост. Прост настолько, что… — закинув ногу на ногу, Софи делает глоток и, стыдливо устремив взгляд в потолок, добавляет чистосердечное: — …на первый взгляд может показаться, будто его вовсе нет… — Это обнадеживает, — иронично заключает Кристен. Пропустив мимо ушей не менее ироничный хмык, принадлежащий Кайзеру, Беккер переводит тему, обращаясь к экс-невесте Хофманна: — Кстати, Стефан сказал тебе, что планирует уехать из страны на неопределенный срок? — Как бы он это сделал, будучи в черном списке? Голубиная почта давно изжила себя. И, к тому же, птицы не должны расплачиваться за чужие грехи, — считав мажорные нотки паники в глазах Беккер, Кристен спешит объясниться прежде, чем ту хватит сердечный приступ. — Расслабься. Я всегда так делаю, когда мы ссоримся. Очередной блок не станет для него тревожным звоночком. — Но вы же не ссорились…? — И так я тоже делаю. Для профилактики, — откинувшись на спинку кресла, она приподнимает бокал, негласно произнося тост за себя и свою редкостную стервозность. — Чтоб не расслаблялся. — А он? — опешив, Софи теряет контроль над собственным любопытством и напрочь забывает о причинах, по которым она вызволила Кристен из Кемптена ни свет ни заря. — Неужели он на это ведется? — О, мое наивное дитя, еще как! Сначала, конечно, ждет пару дней, а потом приползает с букетом и подарками, пытаясь всячески меня задобрить. Это же классика, Беккер! Ее голос сквозит хвастовством и гордыней, а слегка приподнятые уголки губ лишь подтверждают теорию о том, что Кристен пребывает в восторге от своей способности загонять мужчин под каблук. Но внезапно ее самодовольная улыбка тускнеет, как старая лампочка, освещающая темный коридор. Нахмурив брови, несостоявшаяся Кристен Хофманн опускает подбородок и выстукивает ногтями по кресельному подлокотнику в такт своих слов, сдобренных ядовитой, злостной печалью. — Я решила, что не хочу ничего о нем слышать до тех пор, пока не придумаю, как… Вернуть ему должок, размозжив его сердце в фарш, — треск льда в стакане только добавляет веса ее проникновенным речам. Сосредоточившись на шипении содовой, Кристен проводит языком по идеально ровному зубному ряду и с презрением выплевывает: — Такой бесформенный, мелко рубленный, водянистый, смахивающий на производственные отходы, которыми побрезгуют даже уличные псы. Не то, что люди. Ее пальцы впиваются в мебельную обивку — так глубоко, что Софи мерещится хруст расходящейся по швам кожи. Страшась ее воинственных настроений, Беккер единожды сглатывает скопившуюся в горле слюну, недоумевая, как в этой хрупкой на вид девушке может поместиться столько разрушительной энергии? Выйдя из транса, Кристен мгновенно переключается на свои привычные, ехидно-дружелюбные тональности и радостно хлопает в ладоши. — А тут ты со своим предложением! Надо же, как по заказу! Разве это не судьба, м-м? Машинально кивнув, Софи ловит себя на странной мысли о том, что, несмотря на все вводные, подневольная любовница Хофманна ей… нравится. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Вероятнее всего, так сложилось, потому что Кристен отдаленно напоминает ей Габи, с которой Беккер связывают на зависть прочные узы. Они обе прямолинейны, остры на язык, пытливы на ум и не лишены внутреннего стержня — стального и нерушимого. Одна разница. Фишер не привыкла скрывать своих истинных чувств и намерений. При худшем сценарии, ураган ее эмоций способен снести с лица Земли целые города и поселения. В то время Кристен хранит их под дюжиной кодовых замков не только от окружающих, но и от самой себя. Интересно, если бы обстоятельства их знакомства были более благосклонны, Софи и Кристен могли бы подружиться? По-настоящему подружиться, а не заключить временный союз, по окончании которого каждая из них пойдет своей дорогой? — Раз так, то мне тоже есть, что заказать, — нетерпеливо вклинивается Михаэль, за шкирку вырывая Беккер из раздумий. — Можешь даже не записывать, Беккер. Там всего одно блюдо. — Какое? — на автомате уточняет Софи, поздно предвосхитившая подвох. Повернувшись к ней, Кайзер одаривает ее хлестким взглядом исподлобья и отрезает знойное, грубое, непримиримое: — Оно называется «дохлебывайте и уебывайте», — не разрывая с Беккер зрительный контакт, Михаэль смачивает горло и сурово продолжает: — Я не нанимался выслушивать ваши баллады об оплеванных душах. Если вы собирались составить план мести, то сейчас самое время к нему вернуться, потому что мое терпение на исходе! — Да, — подхватывает Кристен. — Ближе к делу. Надо подумать, что у нас есть на Хофманна… Софи? — Эм… — пораскинув мозгами, Беккер в который раз приходит к одному и тому же выводу. — Ничего? — Что ж, это было ожидаемо. Михаэль? Кайзер вместо ответа лишь пожимает плечами, в очередной раз демонстрируя всем и вся, что он заинтересован лишь косвенно. — И у меня ничего, — Кристен выдыхает со смирением мученика, но сдаваться не торопится. — Значит, надо подумать, как сделать из ничего — нечто, и где его достать. — Михаэль предположил, что Хофманн может промышлять продажей фальшивых рецептов, — задумавшись, Беккер смахивает каплю воды, бегущую по наружной стенке ее стакана. — Из аргументов — доходы спортивного врача не позволили бы Стефану жить на широкую ногу и снимать на выходные люкс в Emperors Palace. Произнесенное вслух название отеля по-прежнему оставляет во рту привкус горечи. Кемптен в судьбе Софи — подведенная черта, разделившая на «до» и «после» целых два мира: мир вокруг и мир внутри. Слишком мало дней прошло, чтобы отколовшиеся и выброшенные в космос кусочки ее существования воссоединились, отыскав друг друга в этом бедственном гравитационном хаосе. — Во-первых, это был просто пример, — перебивает Кайзер, в моменте, возможно, нашедший свою идею чересчур примитивной и решивший за нее оправдаться. — Во-вторых, не стоит принимать его за единственно-верный вариант. — Он, может, и не единственно-верный, но логичный — это точно, — Кристен подается вперед и, уткнувшись локтями в колени, обращается к Михаэлю: — Что тебя смущает? Молниеносно поднявшись с насиженного места, Кайзер подхватывает свой бокал и направляется к барной стойке, чтобы обновить его высокоградусное содержимое. — Мелковато, — откупорив не начатую бутылку дорогого бренди, он со звоном ставит ее на столешницу. Его ровный, безучастный и холодный голос не способен скрыть неприязнь, вызванную упоминанием Хофманна. — Этот утырок не упустил бы шанса блеснуть смекалкой и выдумал нечто более хитровыебанное. Прятать бланки в трусах и торговать ими — не его почерк. У Беккер от сочетания алкоголя и эпитетов, дробью летящих из грязного рта Михаэля, желудок скручивается в улиточную раковину. Похоже, та самая леди, вшитая ей под кожу материнским воспитанием, еще дышит и борется за право встать у руля, не взирая на торчащий из спины нож, окрашенный свежей, алой кровью. Видит Бог, Софи до боли в груди сочувствует ее страданиям. Но, увы. Сейчас ей нужна отнюдь не леди. Поэтому вместо того, чтобы вытащить оружие из раны и избавить ее от мучений, Беккер хватается за рукоятку и загоняет лезвие глубже, дробя ребра в зыбучую крошку. — Невозможно взобраться на вершину, не начав с основания, — наклонив корпус, она невольно занимает ту же позу, что и Кристен. — Можно прыгнуть на нее из самолета, — оспаривает ее великую мысль Михаэль, усаживаясь обратно по правую руку от Беккер. Но Софи и не думает реагировать на его замечания. — Хофманн, бесспорно, не дурак. Именно по этой причине он бы не стал сходу пускаться во все тяжкие. Зуб даю, прежде, чем играть по-крупному, он долго набивал руку на мелочах, раз за разом повышая ставки. Продажа липовых рецептов идеально подходит для старта. Утвердительно покачав головой, Кристен отвлекается от Беккер и устремляет испытывающий взгляд на Кайзера. — Я согласна. Сам посуди — одно только это неплохо объясняет, откуда деньги. У Стефана куча клиентов. Целые команды, а еще тренерский состав и их приближенные… Продай каждому пару-тройку рецептов на медицинский каннабис, и можешь больше вообще никогда не работать! — энтузиазм в ее интонациях стихает, как только сказанное оседает у нее на подкорке. — Вот черт… — Вот черт… — дублирует Михаэль, мечтательно сжимая пальцами подбородок. — Надо было поступать на врача. — Дело говоришь. Софи с неким осуждением наблюдает за тем, как два авантюриста — Кристен и Кайзер — синхронно задумываются, загоревшись этой сомнительной идеей, отдающей нотками риска, легких денег и безоблачного существования. Она откашливается, чтобы привлечь к себе внимание. — Допустим, мы копаем в правильном направлении. Но как нам это проверить и, что важнее, доказать? — Заслать шпиона? — предполагает Кристен, поступившись своими грезами о прибыльном и противозаконном. — Подсунем ему какую-нибудь красивую и легкодоступную пациентку, задача которой — втереться в доверие. Повесим на нее скрытую камеру и микрофон. Получим доказательства, и дело в шляпе. — На это нет времени, — противится Софи, зажимая ноготь между зубов. — Через пару дней Стефан, облепленный гейшами, будет вальяжной походкой расхаживать по Японии вне зоны нашей досягаемости. — Черт, из головы вылетело, — ударив себя по лбу для убедительности, Кристен шипит сквозь зубы и спрашивает: — Еще идеи?! — Обыскать его кабинет? Каким-то магическим образом выйти на постоянных клиентов и попросить их сдать своего лечащего врача во имя справедливости? Подкараулить Стефана в подворотне и пытать, пока не сознается во всех грехах? — Я вызываюсь добровольцем, — подмечает злорадно ухмыляющийся Михаэль. — В очередь, — подмигивает ему Кристен. — Дамы вперед. — Все это в рамках наших реалий практически неосуществимо, — потирая ноющие от изнурительной умственной нагрузки виски, Софи поворачивается к Кайзеру, надеясь, что он сможет пролить свет на безвыходную ситуацию, в которой они очутились. — А ты что думаешь? Выдержав долгую паузу, Михаэль тяжело вздыхает и, прикрыв веки, устало заваливается назад. — Думаю, что имею дело с дилетантами. — А кроме? — Это все, — заключает он кратко, но вполне исчерпывающе. Этот парень — неисправим. Неужели Беккер вправду рассчитывала, что от Кайзера будет какой-то прок? — Наш скудный опыт не дает тебе права задирать нос, дорогой, — заводится Кристен и занимает оборону, нависая над Михаэлем густой, тяжелой тенью. — Не зазнавайся. Если у тебя нет дельных предложений, имей смелость это признать. Или длины твоего члена хватает только на то, чтобы на фоне двух глупеньких девушек выглядеть умником? — Поверь, длины моего члена хватит на то, чтобы закостенелые ботанички в себе разочаровались. — Сомневаюсь. — Проверим? — расставив ноги по сторонам, Михаэль хлопает ладонью по своему правому бедру, и лукаво прищуривается, пока Кристен прожигает в нем дыру размером с солнце. Неловкий стыд разливается в животе Беккер вулканической лавой. Поперхнувшись своим напитком, она трижды бьет себя кулаком в грудь, надеясь прийти в чувства. С трудом вернув самообладание, Софи буквально взывает Кайзера к совести, мудрости и человеколюбию: — И все же, Михаэль… Раз тебе есть, что сказать, то не молчи. Мы будем благодарны за любую помощь. Даже ту, которая кажется тебе незначительной. Решив дать ему возможность все взвесить, Беккер смолкает, но глаз не отводит. Не то от скуки, не то от надежды прочитать ответ на его лице, она принимается пристально разглядывать профиль Михаэля. Не зря же она, будучи студенткой, полгода в качестве хобби изучала физиогномику, которую представители ученого сообщества так старательно приравнивают ко лженаукам. Вопреки их выводам, Софи убеждена, что связь между внешним и внутренним — есть, и она неоспорима. Например, заостренный, всегда немного вздернутый подбородок и очерченная линия губ Кайзера с потрохами выдают его привычку смотреть на других свысока. Едва заметная горбинка на носу может служить издержками задиристого характера — видимо, он не раз получал по физиономии за свой длинный язык. Манера сидеть вразвалочку — тревожный звоночек, который как сирена оповещает о том, что легкомыслия и самонадеянности в этом парне хоть отбавляй. Не вписываются в эту удручающую картину только его черные, густые, малость девчачьи ресницы-бабочки, образующие идеальную стрелку во внешнем уголке глаза. Ощутив прилив откровенной зависти, Софи хмурится от несправедливости — для чего мальчикам достаются такие ресницы? Они ведь их даже не красят! У природы явно проблемы с чувством юмора. Ветер, словно считав ее мысли, просачивается в квартиру Михаэля через открытое окно, слегка раздувая его волосы, которые тоже, как выяснилось, мягкие и рассыпчатые. И голос у него относительно приятный. Она бы осмелилась сказать — бархатный. И запах. И, что уж греха таить, тело. По крайней мере, та его часть, которую Софи успела прощупать, когда он прижимал ее к себе, спасаясь от обезумевшей фанатки. Одна беда — характер дряной. Идущий вразрез со всеми его положительными качествами. Возможно, в отношении Михаэля физиогномика действительно лженаука. Хотя, кто знает? Вдруг, все наоборот, и она — советчица, намекающая ему снизить градус самохвалебности и искоренить любвеобильность? Вдруг, образумившись, Михаэль вполне мог бы стать достойным человеком? — Ну, как? — спрашивает Кайзер, в упор разглядывая Беккер, потерявшую контакт с реальностью. Насмехаясь над тем, как Софи, которую застали врасплох, захлебывается приступом смущения, он приближается к ней, обнажает белоснежные зубы и произносит разоблачительное: — Налюбовалась? На секунду мир для нее замедляется. Сердце десятитонным булыжником валится куда-то в пятки. Втянув носом воздух, ошарашенная Беккер судорожно просчитывает, как ей быть: дать отпор его ехидству или рывком переместиться на противоположный край дивана? Но Кайзер, толкающий сладкие речи, реагирует быстрее, и протягивает пальцы к ее лицу, мешая Софи сосредоточиться на дальнейших действиях. — Так и знал, — включив режим соблазнителя, он аккуратно накручивает прядь ее волос и бережно заправляет их за ухо, не забывая с усмешкой добавить: — Покраснела. Их носы практически соприкасаются. Дыхание Михаэля оседает на ее коже утренней влагой. В любой подобной ситуации Софи окончательно стушевалась бы — близкий контакт с представителями мужского пола и вероломное вторжение в личное пространство оказывают на нее паралитический эффект. Но раз настал час воспитывать в себе сопротивление, почему бы не последовать примеру Стефана и не начать с малого? Должна же от него быть хоть какая-то польза, верно? — Не надейся, — грубо ударив Кайзера по запястью, Беккер устремляет на него прямой взгляд, полный решимости. — Это не твоя заслуга. — Неужели? А чья же тогда? — Здесь душно. — Окно открыто настежь, — продолжает наседать Михаэль, покосившись в сторону стеклопакета. — Тем не менее. Расстояние между ними стремительно сокращается до жалких миллиметров. Приступ неловкости подкатывает к горлу Софи. Легкие склеиваются, отказываясь выполнять жизненно важную для организма функцию. Такими темпами, она задохнется раньше, чем завершится их противостояние, в котором победитель был заранее предопределен. — Подвинься, — протестующе упираясь ладонью в его крепкое плечо, Софи прикладывает массу усилий, чтобы сдвинуть распоясавшегося Михаэля с места, но он, вопреки всему, даже не шелохнется. — Да ладно тебе, Беккер, просто признай очевидное. — Например, что? — То, что ты очарована мной, разумеется! — с театральной, наигранной гордостью заявляет он и кладет руку себе на грудь, напыщенно подчеркивая: — Мной, моей неземной красотой и невероятной харизмой! У Беккер от его эгоистичных заявлений рот неконтролируемо кривится, а губы приобретают форму параболы. Отрицание и отвращение просачиваются через кожу, образуя на ней липкую пленку, которую хочется немедленно смыть. Не растерявшись под давлением ее не совсем дружелюбной реакции, Михаэль сдувает со лба нависшую челку и продолжает: — Ой, да брось! Признай, и я отстану. Это не так уж и сложно. — Я лучше поцелую в зад обезьяну, чем скажу нечто подобное, — злобно цедит она в обход своих манер. Вакуумную тишину, воцарившуюся в квартире Кайзера, прерывает звонкий, натянутый свист Кристен, о существовании которой и Софи, и Михаэль, увлеченные искрометным диалогом, умудрились позабыть. — Вы только посмотрите, да у нас тут возникло напряжение! — не дождавшись от них никакой реакции, она властным тоном сообщает: — У вас еще будет время побыть наедине и пофлиртовать. Мне скоро выдвигаться, а подвижек у нас — ноль. Так что, Михаэль? Есть, чем поделиться? Не разрывая с Беккер зрительный контакт и не отстраняясь, Кайзер погружается в молчание, а затем отчеканивает короткое и лаконичное: — Докторишки. Пока Кристен осмысливает сказанное, Софи жадно, тайком глотает воздух, потому что Кайзер наконец садится на свое привычное место. — Конкретнее? — Коллеги вашего ветеринара, — он залпом осушает свой бокал и протирает рот тыльной стороной ладони. — Они должны что-то знать. Может, они даже находятся в доле. Раскалывайте их. — Черт! — оживляется Беккер, не понимая, как они сразу до этого не додумались. — Но… каким образом? — Тем же, что и всегда. Выпивки побольше, вырез поглубже, губки поярче, и все, — по-хозяйски закинув руку на спинку дивана, Михаэль слегка наклоняет голову и смотрит на Софи. — Задроты готовы выболтать любые секреты, если показать им сиськи и прикормить их намеками о страстном вечере, где они в кои-то веки смогут лишиться невинности. — Предлагаешь нам походить на свидания со спортивными врачами из окружения Стефана? — с сомнением уточняет Беккер. — Именно так. — Серьезно?! В этом и заключалась твоя гениальная мысль?! — от смеси негодования и, в некоторой степени, разочарования ее тон повышается на октаву. — Как ты себе это представляешь, если меня они, скорее всего, знают?! — Но ее — нет, — указывая пальцем на Кристен, Михаэль, сохраняющий железное спокойствие, рассуждает: — Насколько я понимаю, он жил не просто на двух баб, но и на два города. А это значит, что…? — Удиви меня. — Это значит, что в Мюнхене никто не знает о Кристен, а в Кемптене никто не знает о Софи, — покончив с объяснениями, он вжимается в спинку дивана и безучастно пожимает плечами. — Вам решать — действовать или нет. Вот только других вариантов у вас все равно нет. С прискорбием опустив подбородок, Беккер вынужденно соглашается с Михаэлем. Они торчат в его доме битый час, но четким планом здесь и не пахнет. Идея Кайзера тоже не внушает доверия, но в отношении ее любые размышления Софи бесплодны. В этой ситуации от нее ничего не зависит. Поэтому сейчас все взгляды в этой комнате, не сговариваясь, устремляются к той, кому по плечу воплотить в жизнь первый этап стратегии по уничтожению Стефана Хофманна. — Кристен, ты… — запинаясь, начинает Софи. Глядя на то, как несостоявшаяся невеста невозмутимо попивает свой коктейль, Беккер заранее готовится принять отказ, как вдруг с губ Кристен срывается легкое и непринужденное: — Я согласна. — Правда…?! — Ну да, — уверенно заявляет она и ставит на подлокотник пустой бокал, не обращая внимания на округлившиеся глаза Софи. — Если это не принесет ожидаемых результатов, то, надеюсь, будет хотя бы весело. Когда, говоришь, этот мудак отчалит из Мюнхена? — Послезавтра. Ранним утром. — Окей, — размяв кулаки, Кристен поднимается на ноги и следует к выходу пружинистой походкой. — Тогда и приступим. Сколько их там? — Пятеро, — как солдат произносит Беккер. — В штате пять спортивных врачей, включая Стефана. — Ясно. Значит, четыре свидания с четырьмя утырками. — Ты не обязана, — приподнявшись, напоминает ей Софи, пока та надевает на свои изящные ступни не менее изящные бежевые туфли-лодочки. — Мы можем еще подумать. — Поищите их контактные данные. Зафиксируйте все, что нароете: имена, номера телефонов, странички в социальных сетях, семейное положение, хобби и увлечения. а затем отправьте мне. Я придумаю, как к ним подступиться. — Д-договорились. Спасибо, Кристен. Махнув рукой, она выходит за порог и бросает напоследок: — Увидимся. Как только дверь за ней закрывается, Беккер с облегчением выдыхает и плюхается на диван, приветливо встречающий ее мягкими, воздушными подушками. Сгорбившись, она топит в ладонях лицо и дает скопившемуся волнению выход. Дождавшись, когда ее тело перестает истерично дрожать, Софи поднимает голову и поворачивается к уткнувшемуся в смартфон Кайзеру. — Ну, как? Готов приступить к сбору информации? — Беккер, это твое домашнее задание. Не мое, — не отрываясь от экрана и клацанья по сенсорной клавиатуре, он встает и, миновав гостиную и коридор, скрывается в спальне. В ушах эхом отдается звук падающей на пол одежды. Едва заметный скрип дверцы и звон пряжки ремня, бьющейся о полки, заглушают голос Михаэля, но это не мешает ему донести суть: — Извиняй, но наш флирт придется отложить. Меня ждут товарищи. — Товарищи — это особи женского пола, которые приходят в паб, не потрудившись надеть нижнее белье? — срывается с языка Софи раньше, чем она успевает подумать. Высунувшись из-за угла, Михаэль застегивает ширинку обтягивающих брюк, которые чересчур явно подчеркивают его рельефные икры, и, блистая голым торсом, самодовольно ухмыляется. — Товарищи — это парни из команды. А дальше — как карта ляжет. Но если ты ревнуешь… — Не льсти себе. — Кстати, твой благоверный тебя еще не обыскался? — выпадом на выпад отвечает Кайзер. — Время уже позднее. Когда он там возвращается с работы? — Черт, дерьмо! — в момент осознав масштабы катастрофы, Беккер сгребает в охапку свои вещи и несется на выход. — Как там его нос? — Не жалуется, — впопыхах зашнуровав брендовые кеды, она коброй выпрямляется и, смотря прямо в глаза стоящего напротив Михаэля, осуждающе грозит пальцем. — И все-таки это было лишнее. — Маленькие пакости приносят куда больше удовольствия, чем крупные подлянки, — скрестив руки на груди, он всем весом наваливается на дверной косяк и наклоняет голову на бок. — Попробуй на досуге. — Воздержусь. — Вот и проверим. *** Скинув обувь, Беккер просачивается в гардеробную, на ходу снимая одежду. Натягивая на свое тело домашний костюм, состоящий из брюк клеш и свободной кофты, она в уже привычном темпе отсчитывает время в обратную сторону — в последние дни тикающий в ушах таймер стал ее самым верным спутником и самым страшным проклятием. Покончив с переодеванием, Софи собирает волосы в небрежный хвост и, хлопнув дверцей, несется в гостиную. Перепрыгнув через спинку дивана, Беккер хватает пульт и включает телевизор. Наугад выбрав фильм, заведенная Софи отматывает ползунок до середины и тычет на кнопку воспроизведения ровно в тот момент, когда в замочной скважине поворачивается ключ. — С возвращением, — с фальшивой улыбкой на губах произносит она, обращаясь к Стефану. — Как на работе? — Полный завал, — холодный свет множества ламп падает на его лицо, из-за чего синяк, украшающий переносицу, кажется заметнее, чем обычно. — Администратор предупредила моих пациентов, что мне придется уехать. Поэтому они все решили прийти в один день. Я даже не обедал. — Сделать тебе бутерброд? — Да. Спасибо. — С ростбифом? — На твой вкус. Опустив на пол свой медицинский, и, по совместительству, шпионский чемоданчик, Хофманн удаляется, чтобы сменить классический джемпер и черные джинсы на привычные футболку и шорты. Софи, в свою очередь, не торопится браться за ужин, который сама же вызвалась приготовить. Ее взгляд невидимой цепью прикован к кейсу, покоящемуся в углу просторного коридора. Его содержимое до сих пор остается покрытой мраком тайной. Второй телефон — еще куда ни шло. Но кредитные карты, а, тем более, флэшки? Что он на них хранит? Обнаженные фотографии клиентов? Компромат на фармацевтические компании? Жесткое порно? Она не уверена, что хочет знать ответ. Но ей до боли в груди совестно из-за того, что она взвалила на плечи Кристен огромную, и, возможно, наиболее мерзкую часть их плана. Пускай та и согласилась без промедлений, и это был ее выбор, Софи чувствует вину, надиктовываемую собственным бессилием. — Так не пойдет, — протестующе шепчет она вслух и зажимает между зубов большой палец. — Я не стану отсиживаться в стороне. Не в этот раз. Твердо решив быть полезной, Беккер ставит перед собой цель — пока Стефан еще в городе, ей во что бы то ни стало необходимо разгадать его секреты, хранящиеся на дне злополучного врачебного чемодана. Для этого ей придется отвлечь Хофманна, и Софи полностью осознает, что в этот раз она сама за себя. Кайзера нет дома, да и дважды провернуть нечто подобное он наотрез откажется. А втягивать Кристен она попросту не имеет права. Она справится. Пускай в одиночку, но справится. — Еще не готово? — показавшийся в дверях Стефан переключает ее внимание на себя. Рассматривая застывшую на месте Беккер, он с нотками подозрения в голосе спрашивает: — Все в порядке? — Извини, задумалась. — Не хочешь поделиться? От его настойчивости, надежно прикрытой пеленой мнимой заботливости, по спине Софи проносится табун колючих мурашек. Стараясь не подавать виду, она плавно поднимается на ноги и следует к холодильнику. Примерив на свои языковые связки максимально доброжелательный тон, Беккер отвечает: — Время так быстро пролетело. Мне казалось, что три дня до твоего отъезда вполне достаточно, чтобы свыкнуться с этим. Но я уже начинаю по тебе скучать. — Я тоже, милая, — сократив расстояние между ними, Стефан обнимает ее со спины и единожды целует ее в шею. — Так не хочу тебя оставлять… Беккер прикладывает массу усилий, чтобы расслабить мышцы и не выпустить отравленные иголки, прячущиеся под кожей. Его тепло, которое раньше грело, теперь обжигает. Его слова, которые раньше умиляли, теперь вызывают лишь ненависть. Его прикосновения, которые раньше заставляли бабочек в животе порхать, теперь режут им крылья. Сглотнув подступившую к горлу желчь, она тайком сжимает кулаки и переводит тему, надеясь, что ее милый тон не покажется ему слишком приторным. — Я слышу, как урчит твой живот, — обернувшись, она зажмуривается, добровольно лишая себя зрения, а затем чмокает Хофманна в щеку и вырывается из его хватки. Без разбора сгребая с холодильной полки продукты, Софи продолжает думать о том, как ей выкурить Стефана из дома хотя бы на пятнадцать минут. — Тебе надо поесть. Дай мне буквально… Договорить она на успевает. Чужие ладони жадно ложатся на ее бедра и притягивают Беккер, по воле случая принявшую полусогнутое положение, к себе. Камнем остолбенев посреди кухни, она чувствует, как Хофманн угрожающе нависает сверху и зарывается носом в ее волосы, вдыхая аромат цитрусового шампуня. — Самое аппетитное блюдо в этом доме уже разогревается в моих руках, — томно хрипит он, обдавая барабанные перепонки Софи горячим дыханием. Главный страх Беккер неумолимо наступает ей на пятки. Он кружит над ней стаей стервятников, ожидающих, когда пробьет гонг, разрешающий им приступить к их гнилостной трапезе. Разум, не знающий пощады, хлестко напоминает ей — если играть ничего не сведующую барышню, то играть до конца. И постель входит в этот регламент. Но Софи даже представить не может, как он, ритмично двигая тазом, будет потеть над ней и ловить губами каждый ее сладострастный, искренний стон, потому что так было всегда. Пищевод Беккер наполняется кислотой, разъедающей слизистую. Перспектива провести ночь в санузле не вызывает у нее восторга. Поэтому, вспомнив о своем стремлении к выработке сопротивления, она пускает в ход первую пришедшую на ум хитрость: — И все же, физическая активность на голодный желудок противопоказана, ты сам говорил, — кое-как отделавшись от навязчивого внимания Стефана, она демонстративно выкладывает ингредиенты на барную стойку и снимает нож с магнитной доски, прикрученной к фартуку кухонного гарнитура. — Или, может, ты куда-то торопишься? Вероятно, ее жест был не таким ловким, как хотелось бы, потому что Хофманн наносит ответный удар. — Мне некуда торопиться. — Вот и отлично, — взглянув на него исподлобья, она красноречиво косится на здоровенный плазменный телевизор, являющийся главным технологическим акцентом в их гостиной. — Пожалуйста, найди какой-нибудь хороший фильм. А я займусь сервировкой стола. Затылком ощущая, как стоящий позади Стефан сканирует ее с головы до пят, Софи плотнее прижимается к столешнице и приступает к готовке, молясь, что он не увидит, как рьяно дрожат ее пальцы. Когда за ее спиной наконец раздаются удаляющиеся и такие желанные сейчас шаги, она рвано выдыхает и прижимает подбородок к груди. Тело расслабляется. Ноги становятся ватными, тряпичными. Балансируя на грани обморока, Беккер механически собирает сэндвичи и раскладывает их по тарелке. Те, что для нее — справа. Те, что для Хофманна — слева, потому что в них нет мягкого сыра. Стефан с детства страдает непереносимостью лактозы, и может беспрепятственно употреблять в пищу только твердые сорта. В противном случае, следующие несколько часов после трапезы он рискует провести в сидячем положении в окружении кафельных стен, туалетной бумаги и пустых упаковок таблеток от диареи. — Как на счет «Идеальных незнакомцев?» — расположившись на диване, интересуется Хофманн. — Что-то знакомое… — уточняет Софи и, подхватив тарелку, направляется к нему. Ее колени выворачиваются назад, отчего походка выглядит ломаной и хромой. Но она точно знает — пока Стефан не покончит с ужином, она в безопасности. У нее есть примерно четверть часа, чтобы придумать, как добраться до чемодана и, к тому же, избежать близости, которая пугает ее до потери сознания. — О чем он? — О том, как несколько семейных пар собрались вместе провести вечер и решили сыграть в игру. Все звонки они ставили на громкую связь, все сообщения — зачитывали вслух. Они были убеждены, что им нечего скрывать ни от своих друзей, ни от своих партнеров. Но судьба распорядилась иначе. — Как символично, — с отвращением срывается с ее языка, который следовало бы прикусить. — В каком смысле? Поставив блюдо на журнальный столик, некогда оскверненный отростками Кайзера, Софи заправляет за ухо прядь волос и, усаживаясь на свое место, спешит объясниться: — Они высмеивают современные технологии, разве нет? Вернее, не высмеивают, а показывают, насколько они могут сыграть против своих владельцев. Раньше не было сотовых, не было интернета, и уличить вторую половинку в том, что она от тебя что-то скрывает, было задачей со звездочкой. Люди строили семьи и ложились в одну постель, не имея и шанса узнать, что на самом деле за человек обнимает тебя по ночам. Все, что им оставалось — слепое доверие. А сейчас у большинства пар даже странички в социальных сетях — общие, и они все равно умудряются что-то друг от друга утаить. — Я этого не понимаю. Даже будучи в браке, у каждого должно быть право на личную жизнь, разве нет? — погружаясь в рассуждения, Стефан выводит на мебельной обивке незамысловатые узоры, напоминающие круги и вензеля. — Мне бы никогда не взбрело в голову залезть в твой телефон. — Может, потому, что там нечего искать, и тебе об этом прекрасно известно? — неожиданно для себя заводится Беккер. — Всегда можно найти что-то, что тебе не понравится. Эта игра страшна не потому, что ты можешь разоблачить себя. Эта игра страшна потому, что она разоблачает других, а выбор остается за тобой: принимать их после всего, что они сделали, что они скрывали, что они творили или нет, — его невозмутимость сбивает с толку, и одному Богу известно, к чему он ведет. Выстукивая подушечками пальцев монотонную мелодию, сводящую с ума, он смотрит на Беккер и твердо, с подтоном спрашивает: — Скажи, Софи… Если бы у тебя была возможность сыграть в такую игру, ты бы согласилась? Беккер едва сдерживается, чтобы не скривиться в лице. Струны внутри натягиваются и рвутся, как видавшая виды нить. Слишком остро его философские выводы коррелируют с действительностью, в которой Софи варится как в адском котле. Он бросил их не случайно. Хофманн вообще никогда ничего не делает случайно. Его шаги продуманы на десять ходов вперед, и обогнать его можно, только если бежать. Но он в этой гонке — опытный скакун. А Беккер — горбатая пони со стертыми до костей копытами. — А ты? — скрестив руки на груди, она топит рвущееся изнутри отчаяние, порожденное ненавистью и злобой. — Ты бы сыграл? Напряженное молчание опутывает их густым туманом. Выдержав паузу, Стефан плавно, как в замедленной съемке раскрывает губы, и из его горла вырывается краткое и холодное: — Нет. Иногда незнание — это благо. — А я — да, — сквозь зубы цедит Софи, с трудом сдерживающая слезы. Сглотнув горечь, осевшую на небах, она собирается с духом и, придав своим откровениям уверенности, выплевывает то, что несколько дней к ряду заживо пожирает ее изнутри: — Потому что иногда знание — это освобождение. — Что ж, спасибо тебе за честность, — отвернувшись, он поднимает лежащий рядом пульт, нажимает пару кнопок и продолжает листать ленту, мгновенно переключаясь на свои привычные интонации. — Пожалуй, выберем другой фильм. Как насчет комедии? Недавно состоялась премьера с Робби Стифлером, помнишь такого? Вакуум, властвующий в ушах Беккер, не позволяет ей разобрать того, что он говорит. Ей дурно. Физически дурно, и она не может толком объяснить — почему? Его попытки вывести ее на чистую воду, его вопросы, жесты и само его существование ломают внутри нее раздробленный на кусочки мир, который она так усердно пытается собрать по крупицам. Перед глазами все плывет. В ноздри забивается запах гребаных сэндвичей, о которых даже думать тошно. Телефон в кармане слабо вибрирует. Убедившись, что Стефан погружен в поиски выдающейся кинокартины, она осторожно достает гаджет и читает сообщение. «Я тут малость помозговала. Этот Казанова наверняка захочет встретиться со мной перед отъездом. Так что я достала его из черного списка и намерена принять предложение. Потратьте время, пока его не будет, с умом. Буду держать вас в курсе. Кристен». Почему-то ее стремление помочь не вызывает у Беккер ничего, кроме раздражения. Не из-за Кристен и ее воинственного характера, нет. Из-за собственной беспомощности. Она чувствует себя едва вылупившимся из яйца пингвином, наблюдающим с отколовшейся льдины, как родном дом исчезает за горизонтом. — Это мои? — аккуратно касаясь сэндвича, спрашивает Стефан, возвращая Софи в реальность. — Да. Безучастно наблюдая, как он подносит его к губам и размыкает челюсти, Беккер внутренне желает ему одного — подавиться. Скорчиться в агонии от недостатка кислорода. Закашляться кровью, отхаркивая легкие. Посинеть, окоченеть, а затем покрыться отвратительными трупными пятнами и отправиться на тот свет без права на пощаду и снисхождение. «Маленькие пакости приносят куда больше удовольствия, чем крупные подлянки», — внезапно вспоминается ей. «Потратьте время, пока его не будет, с умом», — летит вдогонку. Самоконтроль и честь, помахав ладонью, прощаются с ней, и она не своим голосом обращается к Стефану: — Я хочу выпить вина. Замерев с едой в руках, он устремляет на нее удивленный взгляд. — С чего бы вдруг? — Сама не знаю. Ты не мог бы принести? Пожалуйста. Помявшись, Хофманн кладет сэндвич обратно на тарелку и поднимается на ноги, на ходу уточняя: — Красное или белое? — Красное, — произносит Беккер, поворачивая блюдо на сто восемьдесят градусов.