Часть 14

— Ничего не забыл? — холодно интересуется Софи, искоса наблюдая, как Стефан раскладывает вещи по дорожным сумкам и чемоданам. — Нет, — сухо отвечает он, заглушая недовольство в голосе рваным скрипом застегивающейся молнии. Истинную причину его дурного настроения сходу установить не удается. Возможно, осадок от их вчерашней ссоры все еще паразитирует в его душе ленточным червем, медленно отравляющим организм. Возможно, подготовка к длительной поездке в ускоренные сроки вставляет палки в колеса его предусмотрительности. А, возможно, все дело в том, что хоть он и не ночевал дома, Софи ни о чем его не спросила. Впервые за три года их совместной жизни с ее губ не слетело обеспокоенного «где ты был?». Не прозвучало виноватого «кажется, я перегнула палку». Не вырвалось откровенного и такого привычного слуху «мне ужасно стыдно, прости». Ничего из этого не было. Единственное, чего удостоился Стефан, когда переступил порог их квартиры, — это сдержанного, бесчувственного и немного ироничного «с возвращением». Пускай он не подал виду. Пускай не изменился в лице. Ведь разовая акция напускного равнодушия, учиненная Софи, не дает ему серьезного повода для переживаний о том, что ниточка, за которую он так привык дергать, потихоньку рвется, обещая положить конец его удушающей тирании. Однако в раскаленном от непонимания воздухе буквально читалось — Хофманн насторожился. И даже сейчас Беккер ощущает это, как никто другой. — Это хорошо, — обыденно отчеканивает она и, прижавшись оголенной поясницей к кухонной столешнице, делает глоток бодрящего эспрессо. — Тебя кто-нибудь встретит? — Да. Представитель проекта, — подхватывает Стефан. Замок его кожаного чемодана предательски заедает. Он прокатывает собачку вперед - назад, пытаясь понять, что мешает тому закрыться. — Анри Тейери. Если, конечно, я правильно расслышал ее имя. — Ее? Это девушка? — Да. — А чем она занимается? — Менеджер, — на его переносице залегают крошечные морщины. Зарождающееся в груди раздражение ищет выхода. Избрав на должность груши для битья свой походный саквояж, он крепче впивается в него тонкими пальцами и без особого энтузиазма добавляет: — Что-то схожее с его функционалом. — Она курирует весь проект или кого-то из футболистов? — Весь проект. — Солидно, — крепкий, горячий кофе обжигает язык, и Софи инстинктивно морщится, хотя дело вовсе не в температуре напитка. Стефан не желает поддерживать диалог. Это очевидно. Но как бы парадоксально это ни звучало — Беккер гораздо комфортнее чувствует себя в его ворчании, чем в том гнетущем молчании, которое в паузах ложится на ее плечи могильной плитой. Немного помявшись, она, миновав череду самоуговоров и самоугроз, отваживается продолжить разговор, еще не подозревая, к чему приведет ее неуемное любопытство: — И какой у вас план? Сразу отправитесь в корпус, в котором ты будешь работать, или, может, тебе проведут экскурсию по городу? Я читала, что японцы довольно гостеприимный народ. Думаю, они непременно захотят показать тебе Токио. Кстати, ты уже заходил на туристические форумы? Когда мы с тобой путешествовали по Испании, они нас очень выручили, помнишь? — Допустим. — Давай рассуждать! Если бы ты приехал в эту страну не как профессионал, а как турист, что бы ты хотел посмотреть в первую очередь? — Не знаю. Возможно, радужный мост. — Хороший выбор! А я бы начала с интерактивной галереи, прогулки по Омотэсандо… Перепробовала бы весь стрит-фуд в квартале Харадзюку… О, а еще у них есть храм, посвященный кошкам! Ты знал? Воздух внезапно сотрясается от глухого удара, нанесенного исподтишка. Словно что-то тяжелое рухнуло на пол, осквернив дизайнерский паркет. Вздрогнув, перепуганная Софи смотрит на сжимающего кулаки Стефана, рядом с которым безжизненно валяется перевернутый с ног на голову чемодан. Плохой знак. Очень, очень, очень плохой знак. — Раз с прощальным ужином не вышло, ты решила устроить мне прощальный допрос? — с показательной враждебностью цедит Хофманн, одаривая Беккер хлестким, презрительным, испепеляющим взглядом. — Вовсе нет! — не мешкая, протестует она, поддавшись старым привычкам, но вдруг замечает — что-то здесь не так. С ней не так. Как и всегда, его грозный, пренебрежительный тон оседает в ушах вулканической пылью, провоцирующей мелкую дрожь. Однако это не та противная, колючая, порожденная обидой и несправедливостью судорога, от которой ломит кости и пульсирует в висках. Это нечто другое — странное, удивительное, пришедшее из темноты и неизвестное ей до этого момента. Способна ли Беккер сравнить эти ощущения с чем-то, что ей довелось повстречать ранее? Навряд ли. Так что, черт возьми, все это значит? — У нас… — списав внезапный прилив возбуждения на кофеиновую передозировку, она ставит в раковину чашку с недопитым эспрессо и, отмахнувшись от опыта, разрывающего шаблоны, переключается на знакомые тональности. — У нас не было возможности поговорить и обсудить подробности твоей командировки. Я просто хочу знать, вот и все. Не воспринимай это на свой счет. — И в мыслях не было. — Почему ты злишься на меня? — Ты не угомонишься, да? — В каком смысле? — В самом что ни на есть стандартном. Что ж… Хочешь знать подробности? Тогда знай, — брызнув в ее адрес ядовитым сарказмом, Хофманн истерично отпихивает чемодан и поднимает голову, чтобы Беккер могла отчетливее увидеть ярость, негодование и презрение, разгорающиеся в его глазах лесным пожаром. — Сейчас я закажу такси до аэропорта. Потом просижу на пластмассовом стуле несколько часов в ожидании посадки. Пару раз схожу в туалет, если уж быть совсем откровенными. И да, Софи. Как только я сойду с самолета, мы отправимся в главный корпус проекта, который, к слову, находится в трех часах езды от Токио. Так что помимо двенадцати часового перелета мне предстоит увлекательная поездка на корпоративном автобусе в сопровождении других спортивных врачей, которых организаторы притащили со всех уголков мира! Как тебе такие подробности? Исчерпывающе, не так ли? После его речитативного перфоманса комнату окутывает непроницаемая тишина. Куда более устрашающая, чем раньше. Словно все звуки в одночасье перестают существовать. Машины не ездят. Ветер на улице не дует. Соседи по лестничной клетке не сетуют на скверные погодные условия, пока лифт поднимается на нужный этаж. Единственное, что остается доступным и осязаемым — это биение двух одинаково взволнованных сердец, рваное дыхание Стефана и топот муравьиного строя, марширующего под кожей Беккер. И, что удивительно, — кажется, в ее честь. И, кажется, во второй раз. — У тебя есть еще вопросы, Софи, или я могу вернуться к делу? Поступившись ее реакцией, Стефан подвигает чемодан ближе к себе и принимается за работу, виртуозно играющую на его нервах. Каждое его усилие сопровождается свистящим шипением, изысканной бранью и проклятиями, адресованными всему прямоходящему. Сквозь тонкую ткань его рубашки проступают напряженные мышцы. Подушечки пальцев стираются до красноты. Косточки фаланг приобретают мучнисто-бледный, трупный оттенок. Однако Беккер, замершей посреди кухни неподвижной восковой фигурой, на это наплевать. И ей совсем не совестно. И ей абсолютно не жаль. Потому что вместе с этой драматической эскападой, несвойственной всегда сдержанному и отстраненному Стефану Хофманну, Софи приходит ответ, скорее, напоминающий прозрение. — Дьявол, да закроешься ты или нет?! Стефан не просто насторожился. — Дерьмо! Он в бешенстве. — Здесь от «Rimowa» — одно слово! Деньги на ветер! Куда смотрит институт тестирования товаров и услуг?! Он по-настоящему обеспокоен. И это выводит его из себя. — Есть у нас другой чемодан?! — Там… — едва слышно, на автомате произносит Беккер, глядя на его удаляющуюся спину. — В гардеробной… В правом… углу… Пока его тяжелые, грузные шаги растворяются в коридоре, Софи молча отдает дань уважения строптивой молнии, потому что теперь она всецело ощущает и понимает, как этот инфицированный безнравственностью и погрязший в подтасовках гаденыш чувствует себя, когда провоцирует ее на эмоции. Когда вьет из нее веревки. Когда спекулирует ее всепоглощающим доверием. Когда манипулирует, не брезгуя ни хитростью, ни жестокостью, ни погребенным под слоем пыли достоинством, лишь бы добиться своего и вдоволь насладиться агонией человека, который и не думал ставить блок, потому что не ожидал удара. И этот момент — пускай и незначительного, но все же триумфа, — ей хочется разделить лишь с самой собой. Бесспорно, в отличие от продуманного Стефана, Софи провернула этот номер неосознанно. Ей не было нужды расспрашивать несостоявшегося жениха о его ночных приключениях. Она и так знала — где, с кем и когда. А глотать очередную ложь, не отплевываясь, не было причин и сил. Тем не менее, это не мешает ей испытывать колоссальное удовольствие от того, что на пару минут, хотя бы на пару минут она оказалась главнее Хофманна в их пищевой цепочке. На каждую рыбу найдется рыба покрупнее, это факт. Но Беккер прекрасно осознает — кильке с вырванным плавником не стоит зазнаваться лишь потому, что ей чудом удалось укусить пиранью и остаться невредимой. — Здесь только твой чемодан! — изувеченным эхом доносится с другого конца квартиры. — Ты серьезно считаешь, что я могу отправиться в деловую поездку с этим?! — Понимаю, это не твой стиль, но это… — с трудом выговаривает она по слогам. — Это единственный вариант. — Дважды дерьмо! Дублированный фекальный залп, слетевший с губ аристократически подкованного Стефана, рассеивает напускную эйфорию, настоятельно рекомендуя Софи вернуться в суровую реальность. Тот факт, что он разнервничался, вовсе не повод для празднований, а, скорее, начало конца, который не заставит себя долго ждать, если она потеряет бдительность и продолжит лить воду на зерно сомнений, погребенных под слоем плодородной почвы с ее же легкой руки. Дверь гардеробной с треском захлопывается. Скромные колесики чемодана прокатываются по полу, обличая его мельчайшие неровности. Стефан скоро будет здесь. И либо Беккер заткнется, смирится и отпустит «пиранью» в вольное плаванье, либо все, что было сделано «до», и могло бы быть сделано в дальнейшем, пойдет прахом. Ее выражение лица вновь становится серьезным. Отчаянно сжимая кулаки, она набирает в легкие побольше воздуха и дает себе твердую установку — как бы не было отвратно, как бы не было противно, как бы не хотелось облиться керосином, бросить под ноги спичку и стереть с лица Земли всю ту грязь, которая скопилась внутри нее и вокруг нее, она поступит так, как велит ей разум, а не импульс. Расставив приоритеты, Софи отталкивается от кухонного гарнитура и, очутившись посреди гостиной, прикрывает веки, отсчитывая секунды до точки невозврата. Пять. Четыре. Три. Два. — Что ты делаешь? … один. — Помогаю тебе, — нежно улыбнувшись Стефану, застывшему на пороге с леопардовым чемоданом за спиной, она опускается на корточки и наклоняет его дорожную сумку под углом. К лучшему или худшему, но она не из тех, кто откажется от глобального ради мимолетного. Ее главная роль в этом театре абсурда еще не сыграна. И она больше не позволит себе отклоняться от сценария, иначе финальное представление рискует закончиться полным провалом. — Ты не мог бы подержать его вот так? Его брови изгибаются в недоверии. Неподвижно простояв несколько секунд, Стефан все же приближается к ней и, упав рядом с Софи на колени, выполняет ее просьбу, хоть и слепо полагаться на ее старания не торопится. — Бестолку. Ее заклинило намертво. — Предоставь это мне. Я разберусь, — приняв самый участливый, благожелательный и заботливый тон, на который только способны ее голосовые связки, Беккер словесно поглаживает его по макушке. — А ты пока отдохни и постарайся расслабиться. Тебе предстоит долгая дорога. Побереги себя. Придав чемодану устойчивое положение, Софи терпеливо прокатывает замок к основанию. Сантиметр туда, полсантиметра обратно, и так по выверенной годами схеме. Она не имеет привычки захламлять дорожную сумку до отказа. Зато Арн Беккер, который просыпается за пять минут до выезда и буквально сгребает свой гардероб с полки, в этом преуспевает. Не мудрено, что он периодически попадает в ту же беду, что и Хофманн, и Софи приходится его выручать. А заодно набираться житейского опыта. Увлеченная делом, она повторяет движения до тех пор, пока молния не решается возвести к небу белый флаг и уступить ей в этом затянувшемся противостоянии. Просунув руку в отделение и выяснив, в чем заключается проблема, Беккер делится с Хофманном своими выводами: — Твоя рубашка. Похоже, она лежала слишком близко к застежке, и та ее съела. Вернее сказать, покусала, но это ерунда. Сейчас все исправим. Не поднимая головы, она аккуратно высвобождает накрахмаленную ткань, безнадежно застрявшую между зубчиков. И все бы ничего, однако пронзительный, рентгеновский взгляд Стефана категорически мешает ей сосредоточиться на поставленной задаче. Она на него не смотрит, в этом нет нужды. Она нутром чует, как он наблюдает, изучает и, что поразительно, делает это беззлобно. Скорее, ему любопытно. Так обычно глазеют на человека, у которого из носа торчит толстый, черный волос. Вьющийся, как плетистая роза. Воспитание с осуждением подсказывает — это неприлично. Но чем дольше ты уговариваешь себя отвернуться и не обращать внимания, тем чаще очухиваешься с палитрой в руках и стойким желанием определить природный оттенок этой самозабвенно спадающей на усы кудряшки. — Готово! — окончательно подчинив своенравный замок, Беккер застегивает молнию и, показательно отряхнув ладони, гордо заявляет: — Смело сдавай вещи в багажное отделение. Ни одна из них не потеряется. Гарантирую. Осведомленная о скверном характере Хофманна, она и не думает рассчитывать на благодарность. Стефан из тех, кто может получить миллиард евро на банковский счет, но если настроение у него — хуже некуда, отправитель вряд ли услышит в свой адрес хотя бы «спасибо». Так что Софи, добровольно вступившая в клуб бескорыстных самаритян, поднимается на ноги, желая вернуться к утренней рутине, как вдруг чужая ладонь с нажимом обхватывает ее запястье. — Ты чего? — от неожиданности, властности и напористости этого прикосновения у нее мороз пробегает по коже. Испуганно разлепив веки, Беккер напрягается всем телом, на каком-то интуитивном уровне предвосхищая неладное. — Мне не… — Софи… — его робкий, но все такой же басистый голос отдается в ушах нескончаемым гулом, запускающим сердцебиение. — Я так больше не могу. Я должен тебе кое в чем признаться. Зрачки Беккер расширяются. Дурное предчувствие проносится по позвоночнику стаей красных, кусачих муравьев. Слюна сгущается, вяжет и отдает горечью. С трудом загнав мнимый ком в пищевод, она старательно уговаривает себя не паниковать раньше срока. Однако стоит Хофманну открыть рот, как изумленная Софи теряет дар речи и, впав в глубокий транс, старается осмыслить значение этих четырех заветных слов, в существовании которых она больше никогда не будет уверена: — Я вчера перегнул. Прости. — Что ты сказал…? — осторожно начинает она, спотыкаясь о собственные мысли, как о выкорчеванные из земли коряги. Должно быть, ей это снится. Или она в бреду. Или резкая духота, поглотившая комнату, вызывает у нее галлюцинации. Иного объяснения тому, что сам Стефан Хофманн просит у нее прощения, не существует в природе. — Я не… Это все… это… к чему? — Прошлым вечером я повел себя неподобающим образом. Да что уж скрывать, я был полным придурком, — несвойственные Стефану лексические обороты сопровождаются горькой усмешкой, застывшей на его тонких губах. Чтобы скрыть свое волнение от ошарашенной Беккер, переживающей череду микроинсультов, он беспокойно теребит брючную складку, образовавшуюся под согнутым коленом. — Правда в том, что я… я нервничаю из-за предстоящей поездки. Очень сильно. И ты верно подметила. У нас действительно не было возможности обсудить детали. Я избегал этой беседы. Но не потому, что планировал что-то от тебя утаить! А потому, что… не хотел впутывать тебя в свои переживания. Не хотел, чтобы ты посчитала меня трусом, который боится перемен. Понимаешь? Ответом ему служат лишь ее широко распахнутые веки. Софи готова поклясться — если бы к ее груди был подключен холтер, передающий сигнал лечащему врачу в реальном времени, к ней на всех парах мчалась бы не бригада скорой помощи. К ней мчался бы катафалк. Потому что сейчас ее сердце отказывается биться, и кто знает — если Стефан добавит что-то еще, вряд ли его удастся завести заново. А он, как назло, добавляет. И добивает. — Так себе оправдание, конечно… Как бы то ни было, мне не следовало срываться на тебе, — поймав ее осоловелый взгляд, он стихает и тоном, полным сожаления, раскаяния и тоски, произносит: — Извини меня, Софи. Ты этого не заслужила. Все воспоминания о мнимом триумфе и печальных открытиях последней недели мигом исчезают из ее памяти, как выведенное отбеливателем пятно. На их место приходят сцены из прошлого — далекого и не очень. Когда она нечаянно опрокинула стакан воды на его бумаги, потому что он резко встал из-за стола. Когда она не смогла пойти на встречу с их общими друзьями, потому что слегла с гриппом, который он притащил с работы неделей ранее. Когда она приревновала его к девушке, с которой он переписывался, а та оказалась пациенткой, да еще и в летах. Было ли это так — неизвестно. Но факт остается фактом — прощения всегда просила она. Извинения от Стефана поступали лишь на бытовом уровне, если он наступал ей на ногу, будил среди ночи или не нарочно переключал канал, когда по телевизору шел интересный фильм. Но в эту самую минуту он сидит перед ней на коленях — такой пристыженный, потерянный и, кажется, даже разбитый, что от одного его вида доверчивая и падкая на сочувствие Беккер готова отступить от принципа «не очаровывайся», который сама же, превозмогая боль, выгравировала у себя на подкорке. Что это? Очередная уловка? Выдающаяся актерская игра, призванная усыпить ее бдительность, чтобы Хофманн вновь мог беспрепятственно вогнать крюки под кожу своей излюбленной марионетки, затеявшей бунт? Или индульгенция запутавшегося, согрешившего, но признавшего свои ошибки человека, который нуждается в прощении? Софи, к своему удивлению, не может сказать наверняка. Но и бросаться на оголенные провода, чтобы проверить, обесточены они или нет — высшая степень скудоумия. Поэтому она смиренно опускает подбородок, вдыхает спасительный кислород и, вырисовывая на паркете незамысловатые узоры, делает то же, что и всегда. — Тебе не за что извиняться. Это я погорячилась. Мне и в голову не могло прийти, что наш прощальный романтический вечер обернется катастрофой… Прости. — Что ж… выходит, мы оба наломали дров. Но есть и хорошие новости! — Какие, например? — Прощальный вечер, может, и канул в лету. Но прощальное утро еще продолжается, — заключает заметно расслабившийся Стефан и, раскинув руки для объятий, приглашает Софи прильнуть к его груди. — Так что не вешай нос. И иди ко мне. Старые, избитые, вдалбливаемые годами привычки оказываются мощнее новообретенных. Едва заслышав базовую команду, выдрессированная Беккер срывается с места и прижимается щекой к его идеально выглаженной рубашке. Хофманн запускает пальцы в ее волосы, успокаивающе поглаживает плечи, оставляет череду нежных и трепетных поцелуев на макушке, жестами подчеркивая — я провинился. И я хочу сгладить углы. Польщенная вниманием и заботой, Софи сама не замечает, как ее тряпичные руки сцепляются за его спиной. Ее внезапно осеняет — они впервые расстаются на столь длительный срок. Что, если причина, по которой Стефан снизошел до покаяний, кроется именно в этом? Какова вероятность, что он решил восстановить сожженные дотла мосты, поскольку понял, что будет… скучать по ней? Хотя бы немного. Хотя бы чуть-чуть. Потому что она по нему — будет. Несмотря на все вводные. Несмотря на все его унизительные поступки. Несмотря ни на что — она будет. Ведь невозможно прожить с человеком столько лет, делить с ним быт, постель, а заодно и мечты и совсем ничего не чувствовать. — Эта ночь в отеле была невыносимой, — коснувшись губами ее лба, Хофманн жадно смакует аромат ее кожи и, поступившись своей привычной чопорностью, признается: — Мне было одиноко. Я сидел в этом чертовом номере, оглядывался вокруг и думал, как пусто и пресно выглядит мир, в котором нет тебя. Хотелось все бросить. Выбежать из гостиницы, не надев ботинки. Словить попутку и помчаться домой, обгоняя ветер. К тебе. Но эта чертова гордость… впрочем, не мне тебе рассказывать. Порой мне кажется, что ты знаешь меня куда лучше, чем я сам. Наслаждаясь аккуратными, бережными, практически невесомыми прикосновениями Стефана, она покорно зарывается носом в воротник его белоснежной рубашки и отдается моменту — вероятно, последнему, который предписан им судьбой. Но едва Беккер делает вдох, как вся притягательность прошедших нескольких минут кучкой паразитов выедается из сгнившего между ними доверия. — Что это за запах? — М-м? Какой? — Твоя рубашка, — отпрянув от Хофманна, Софи уставляется на него с подозрением, испугом и замешательством. — Отвороты, они… Странно пахнут. Пытливо изогнув бровь, Стефан оттягивает ткань и принюхивается. На мгновенье — лишь на одно жалкое мгновение, на его лице проскальзывает паника, в равной степени смешанная с остолбенением и злостью. Но этого оказывается достаточно, чтобы Беккер, к своему разочарованию, успела прочитать его истинные эмоции. — Хм… Похоже на лосьон после бритья. Я нашел его в туалетном шкафчике своего номера, — вернув самообладание, невозмутимо отвечает он. — Я ничего с собой вчера не брал. Пришлось довольствоваться пробниками. — Но как он попал на рубашку? — Без понятия. Может, я надел ее до того, как он успел впитаться в кожу? Как бы убедительно не сочинял Стефан, ни один, даже самый фешенебельный отель в мире не раскошелится на лосьон с ароматом знаменитых духов от Тома Форда. Специфичный «Fucking Fabulous» подходит не всем. Он для избранных. И Кристен, от которой вечно разит им за километр, относит себя к их числу. Как Беккер посмела развесить уши и об этом забыть? Вернее, не так. Как она посмела дать себе об этом забыть и вновь запутаться в сетях, приветливо раскиданных изворотливым Хофманном? Он не был один. Не изучал потолок, лежа на спине. Не страдал от щемящего душу одиночества и уж тем более не пытался переосмыслить значимость Софи в его жизни. Она чуть было не клюнула на его пламенные извинения, но эта жалкая словесная бравада — лишь гнусная, грязная, подлая, очередная ложь. — Что-то не так? — ощетинившись, с пренебрежением интересуется он. — В следующий раз… когда мы разругаемся, и ты снова окажешься в том отеле… — позорно поджав губы, Беккер плавно поднимается на ноги. Выбившиеся из прически локоны лезут в глаза, в которых бурной рекой разливаются ярость, раздражение и обида. Щеки горят, как от хлесткой пощечины. Стефан никогда не поднимал на нее руку. Но если бы унижения оставляли следы, на ее теле невозможно было бы найти свободных участков. И, что самое страшное — кажется, она начинает к этому привыкать. Ведь на то, чтобы собраться с духом после нового плевка в лицо, ей требуется все меньше времени. Вооружившись фальшивой улыбкой, она ловит его подозрительный взгляд и, заломав руки за поясницей, участливо произносит: — Привези домой парочку флаконов. Потрясающий аромат, тебе идет. Облегченно хмыкнувшему Хофманну и невдомек, как яростно она сжимает кулаки, борясь с желанием вырвать его скользкий язык и вышвырнуть в окно к чертовой матери. Поганое помело этого прохвоста принесло бы гораздо больше пользы, очутись оно в кишках бездомной собаки. Причем в переваренном виде. Но здесь оно больше не нужно. Ей не нужно. — Кстати, а который час? — бегло взглянув на время, он в два шага преодолевает расстояние до выхода. — Черт, я опаздываю! Застыв посреди гостиной, Софи безучастно наблюдает за его суетливыми сборами, которые, по ощущениям, длятся целую вечность. Так бывает, когда тебе хочется, чтобы нежелательные гости поскорее покинули твой дом, и ты вновь оказался предоставлен самому себе. Стал свободным. Это нелепое сравнение вынуждает Беккер окончательно признать: Хофманн в ее жизни — нежелательный гость. Все, что он делает — это вытирает обувь о ее чистый ковер, раскидывает вещи из ее шкафов и справляет нужду в ее раковину, стоит ей на секунду отвернуться. Так дальше нельзя. Так больше нельзя. Она вновь хочет стать свободной. Чего бы ей это ни стоило. — Я провожу, — ее шаркающие шаги разлетаются по коридору отрывистым стаккато. Встав рядом со Стефаном, заталкивающим ступни в брендовые полуботинки из натуральной кожи, она окидывает его прощальным взглядом. Рассматривает досконально. Сверху донизу. Замечает и запечатлевает в памяти все: как лежат его волосы, как дрожат ресницы и сколько складок образуется на рукавах его рубашки, когда он сгибает локти. Даже крошечные потертости на манжетах не остаются без внимания, потому что сейчас Софи убеждена — это их последняя встреча. По крайней мере, в статусе каких бы то ни было возлюбленных. Следующие роли, отведенные им в этом затянувшемся противостоянии — это палач и казненный. Третьего не дано. — Позвонишь, как долетишь? — Еще спрашиваешь? Конечно. — Буду ждать. Водрузив на плечо рюкзак и пару сумок, Хофманн мягко улыбается и кладет ладонь на ее плечо. — Что ж… выходит, пора прощаться? — Да, — подхватывает Беккер, скрывая добрую грусть в голосе. Все-таки для нее эти слова — совсем не про расстояние. — Пора. — Если тебе что-то понадобится — дай мне знать, идет? Разница во времени между Мюнхеном и Токио — семь часов, но я постараюсь быть на связи всегда. Софи с благодарностью кивает. Сказать уже нечего. Да и каждое лишнее слово отделяет ее от волшебного мгновения, когда Хофманн наконец выйдет за порог и закроет за собой дверь. Погрязнув в мечтах о скором освобождении, она сама не замечает, как машинально отступает на шаг, когда Стефан тянется к ней за объятиями. Зато это замечает он. — Так и думал. Ты все еще сердишься. — Нет! — протестует она, судорожно прокручивая в уме подходящие оправдания. — Просто я… Не хочу зацикливаться на разлуке и на том, что ты уезжаешь на другой континент, да еще и на неопределенный срок… А все эти громкие прощания буквально кричат «его не будет рядом, теперь ты сама за себя, сядь, поплачь, открой вино, забей тревогу и звони подругам» и все в этом духе, а я… и мне… можно… Можно мне тебя попросить? — Все, что угодно. — Давай сделаем вид, будто… ты всего лишь уходишь на работу? Как делаешь это каждое утро. Так будет легче. — Самообман, значит? — Из благородных побуждений. — Хорошо. Тогда вот тебе скромный поцелуй, — коснувшись губами ее щеки, он аккуратно накрывает ее ладонь своей рукой и, нежно поглаживая запястье Софи большим пальцем, тихо добавляет: — Как и каждое утро. С благодарностью приподняв уголки губ, Беккер поворачивает ключ и с щемящей в груди тоской наблюдает, как Хофманн следует к лифту. Колесики его чемодана прокатываются по кафельному полу. На табло загораются цифры, сменяющие друг друга на пути к нужному этажу. Дождавшись остановки кабины, Стефан заходит внутрь и, обернувшись напоследок, нажимает кнопку закрытия дверей. Как и каждое утро. Не подозревая, что для них оно — последнее. Канатные механизмы спускают груз с той же скоростью, с которой сердце Софи падает в желудок. — Не смей рыдать, — повторяет она себе под нос, как мантру, не в силах сдвинуться с места. — Не смей, не смей, не смей! Пророни хоть слезинку, и я закатаю тебя в асфальт вместе с твоими сантиментами! Так было нужно. И так было правильно. И ты это знаешь. Когда-то Беккер наткнулась на одно очень интересное мнение. Оно гласило, что расставаться всегда больно, даже если человек сам напросился и уж тем более это заслужил. Но этой боли нельзя стыдиться. Ни в коем случае нельзя. Потому что в такие моменты мы грустим не из-за того, что отказываемся от людей, которые нас предали, обидели или не так поняли. Мы грустим из-за того, что прощаемся со своими собственными чувствами — искренними, глубокими, которые долгое время являлись частью нас. Которые никогда больше не повторятся. Каждая привязанность — уникальна. С кем-то мы отращиваем крылья и учимся летать. С кем-то — обходимся без воздуха и бороздим космические просторы, уклоняясь от метеоритов и считая звезды. А с кем-то — отращиваем жабры и погружаемся в пучину океана, наслаждаясь компанией морских существ, которых другим даже увидеть не дано. А о том, чтобы к ним прикоснуться, они могут лишь мечтать. Оборвать существующую связь все равно, что взять ножницы и добровольно обрезать свои крылья. Схватить биту и разбить стекло своего скафандра. Развести бетон и залить им свои жабры. Оборвать существующую связь все равно, что лишиться подаренных возможностей и ощущений, без которых ты сам себя не помнишь. Но если холодный тесак уже покоится в твоих ладонях — назад пути нет. — К черту, потом себя пожалеешь, — вдохнув через нос, Софи возвращает самообладание и шагает обратно в квартиру. Заперевшись на внутренний замок, она решительно проходит на кухню, берет мобильный, мирно лежащий на барной стойке, и, невзирая на дрожь, печатает сообщение уже знакомому ей адресату. — Есть дела поважнее. Получив ответное смс, содержащее «Все гуд. Вечером буду в Мюнхене. Встречаемся там, где обычно», Беккер блокирует телефон и произносит: — Назад пути нет. Настает ее черед сжигать мосты.

***

— Ну, что думаете? — красуясь перед зеркалом, Кристен приглаживает подол своего великолепного вечернего платья и, обращаясь к Софи и Михаэлю, собирает густые темные волосы в хвост. — Оставить так или распустить? — Оставить так, — моментально отчеканивает Беккер, подошедшая к поставленной задаче со всем имеющимся у нее энтузиазмом. — А я за то, чтобы распустить, — подхватывает Кайзер, идя ей наперекор. — Ну, естественно. Разве поклонник распущенности в любом ее проявлении может быть необъективен? Оторвав взгляд от блистающей Кристен, Михаэль встречается с предосудительным выражением лица Софи, и вместо того, чтобы потушить разгорающееся между ними пламя, предпочитает подкинуть в костер очередную охапку дров. — Беккер, я не стану уточнять, куда тебе следует заколотить свои предрассудки, а перейду сразу к делу. Все очень просто — косички, хвостики и эти ваши клубочки на макушке совершенно не возбуждают парней. А мы же, насколько я могу оценить, преследуем именно такую цель, верно? — Верно! — подмигивает ему в отражении Кристен, кокетливо приподнимающая пышный бюст. Возможно, если бы все участницы команды обладали ее формами, женский волейбол в рейтинге давно бы обскакал даже Формулу-1. — Косички я еще могу понять, — надругавшись над своими шейными позвонками, Софи резко поворачивает голову и обращается к хозяину квартиры: — Но чем тебе не угодили хвосты и пучки? — Например, всем? — вальяжно откинувшись на спинку дивана, Кайзер блаженно прикрывает веки, негласно давая понять, что все происходящее не вызывает у него ничего, кроме скуки и ломающей челюсть зевоты. — Что бы ты не рассчитывала услышать, Беккер, я не уверен, что твои чувствительные уши готовы принять мое мнение. — Обо мне не беспокойся, — противится Софи, отмахиваясь от его двусмысленных изречений, как от назойливой мухи. — Давай, как это правильно на твоем языке… жги? — Следи, чтоб не опалило, — отлепив выступающие лопатки от мягкой обивки, Михаэль разминает затекшую шею, а затем медленно, как крадущийся хищник, загоняющий обреченную жертву в угол, приближается к ней и, обнажив клыки в нахальной ухмылке, издевательски поясняет: — Во время секса, или, как это правильно на твоем языке… соития двух любящих сердец, у парней нередко возникает желание схватить девушку за волосы. Особенно, если это происходит по-собачьи или в позе наездницы. Замок и веер тоже покатят. Сомневаюсь, что тебе знакомы эти термины, но все же… — Твоя осведомленность поражает. Ты в детстве вместо энциклопедий камасутру изучал? — Я практик, а не теоретик, — невозмутимо продолжает Кайзер, специально фокусируясь на локонах Софи, которые так не к месту и времени приветливо спадают с ее плеч. — Итак, вернемся к истокам. Научно доказано, что девушки с длинными волосами привлекают мужчин на генетическом уровне. Мол, они кажутся им более здоровыми, женственными и пригодными для продолжения рода. — Случаем, не эти ли самые ученые изучали дальность полета пингвиньих фекалий? Или их скинул с пьедестала кто-то еще менее компетентный? — Открой браузер и поищи. Я не википедия, чтобы помнить всех поименно. А на пингвинов, будь добра, отправь мне ссылку, — паясничает Михаэль, возомнивший себя проповедником, и, готовясь просветить невеж, он выставляет перед собой указательный палец. — Так вот, пригодными для продолжения рода, что по умолчанию подразумевает секс. Но заниматься сексом в наш век, хвала небесам, можно не только для того, чтобы плодить детей. Им можно заниматься исключительно ради удовольствия. И если наложить одно на другое, то когда парень видит по-ханжески сцепленные лохмы, он делает вывод, что в этом затхлом пруду удовольствие ему не светит — тут нечего ловить. Зато когда перед ним маячат длинные, шелковистые, ничем не закрепленные волосы, в его голове прокручивается одна-единственная мысль… Хочешь узнать какая? Софи нутром чует — нет, она не хочет. Но и пасовать перед финишной прямой для нее сущее унижение. Сделав глубокий вдох, Беккер поджимает губы и дает Кайзеру карт-бланш: — Не тяни. Договаривай. Роковая ошибка, расплата за которую не заставляет себя долго ждать. Потому что уже через секунду их лица оказываются непростительно близко. Дыхание спирает. Пульс учащается. Софи застывает, как предвосхищающий опасность трусливый сурикат, чего нельзя сказать о Михаэле. Он заводит ладонь за ее затылок — плавно, осторожно. Словно дразнится, растягивая мгновение до того, как тигр раскроет пасть и откусит добыче голову. Грамотно выждав момент, когда Беккер окончательно оцепенеет, Кайзер ловко накручивает на палец прядь ее волос и напористо шепчет прямо в губы: — Эта мысль звучит так… Поскорей бы намотать их на кулак. Натянуть до предела, до скрипа, до всхлипа, до визга… как лошадиные узды, чтобы все в этой комнате получили удовольствие. И им стало очень, очень и очень хорошо. Смекаешь? Увы, Софи не смекает. Потому что ее разум отчего-то оказывается вне зоны досягаемости. Возможно, причина в том, что воспитание не позволяет ей обсуждать постельные темы в настолько извращенном ключе. Все-таки секс для Беккер — это история не про мимолетную похоть, а про глубину чувств, которые люди демонстрируют друг другу на физическом уровне. Возможно, прощание со Стефаном высосало из нее все эмоции, и теперь единственное, что ей остается — это роль стороннего наблюдателя, не предрасположенного к рефлексии. А, возможно, все дело в этом странном, необъяснимом и волнообразном спазме, щекотливо расползающемуся внизу живота. — Представила, да? Да ты извращенка, Беккер, — щелчок пальцев раздается прямо перед носом, помогая ей выйти из транса. Вдоволь навеселившись, Михаэль проказнически отсмеивается и, похлопав ее по плечу, занимает привычную позу. — Правильно говорят — в тихом омуте черти водятся. — Отвали, придурок. — Значит, я был достаточно убедителен? Раз уж даже твоя скудная фантазия заработала на полную катушку. Но если нет — могу привести парочку реальных примеров… Породнившаяся с диваном Софи предпочитает воздержаться от комментариев, лишь бы поскорее похоронить этот щепетильный разговор под толщей земли и избавить себя от подробностей интимных приключений Михаэля Кайзера, которые он так старательно подает под соусом «так рассуждаю не я, а мы все, и даже ученые». Устав от изнурительной беседы, она откашливается и устремляет взгляд на Кристен, наивно полагая, что ей удастся заручиться ее поддержкой. Но когда та вновь поворачивается к зеркалу и, утвердительно кивнув, заявляет: — Распустить. … ее шансы сформировать крепкий союз, основанный на женской солидарности, с треском бьются о скалы. — Вот видишь! — самодовольно заключает Кайзер. — А она быстро схватывает! И ты вместо того, чтобы кукситься, лучше учись, пока я жив. Не желая признавать поражение, взволнованная Софи поднимает с пола невидимую красную перчатку, вызывающе брошенную к ее ногам, и достает из кармана домашних штанов пружинистую резинку для волос. А после, не разрывая с Михаэлем зрительный контакт, собирает локоны в небрежный пучок. — Урок усвоен. — Простите, что прерываю ваш извращенный флирт, но вы, часом, не забыли, ради чего мы тут тусуемся? — сцепив руки на талии, с нажимом спрашивает Кристен. Дождавшись, когда упертая Беккер и заносчивый Кайзер отложат свои прения в долгий ящик, она вытаскивает из блестящего серебристого клатча две губные помады. — Благодарю. А теперь прошу вас сосредоточиться на по-настоящему важном: красный или нюд? — Нюд, — молниеносно произносит Софи. — Красный, — выносит вердикт Михаэль. Нервы Беккер натягиваются до предела. Кристен так тщательно подбирает образ для свидания с коллегой Стефана, анкету которого она откопала на сайте знакомств, будто намеревается сегодня же получить от него предложение руки и сердца. Конечно, у нее есть целых девять свободных пальцев из десяти, почему бы не заполонить обручальными кольцами и их? Но ее миссия заключается не в этом. Ее миссия — разведать обстановку и выяснить, является ли один из пяти прихвостней Хофманна его сообщником по части темных дел. Для этого вовсе не обязательно лезть из кожи вон. Судя по рассказам Стефана, его товарищи по ремеслу — закостенелые ботаники. Примитивные особи, погруженные в свою профессию и изголодавшиеся по женскому вниманию. Предстань Кристен перед ними в джинсах-клеш и домашней футболке — они бы уже возвели ее на пьедестал и нарекли чудесным божеством, посланным им небесами. — Уверена, что стоит так заморачиваться? — взывает к благоразумию Софи, скрывая негодование при виде алой Christian Louboutin, торчащей из сумочки Кристен. — То, что у тебя вообще есть волосы и губы — уже плюс. — Не важно, с кем я иду, — не отрываясь от своего силуэта, она наносит последние штрихи и, отступив на шаг, с гордостью оценивает итоговый результат. — Важно, что я иду. И я должна быть неотразима. Ее язвительное замечание Венериной мухоловкой раскрывается под ребрами Беккер. Поерзав на диване, она невольно косится на свое отражение в зеркале, и ее взору предстает не радужная картина. Свободная футболка со множеством заломов сидит на ней, как на списанной в утиль вешалке. Чистые, но потерявшие форму пижамные штаны свисают с бедер, торжественно наделяя ее скромный силуэт десятком лишних килограмм. Из дневного макияжа на ней только увлажняющий крем. Причем для рук, потому что он был ближе. Когда она успела так себя запустить? — Итак, — развернувшись на пятках, Кристен вальяжной походкой проходится от центра гостиной до входной двери, а затем, вернувшись в исходную точку, откидывает назад копну гладких, блестящих волос и принимает модельную стойку. — По шкале от одного до десяти — сколько? — Десять, — как истинный подхалим, дает оценку Кайзер. — Десять, — с завистью бубнит Беккер, не испытывая ни капли радости от того, что хоть в чем-то они с Михаэлем сходятся. — Кто бы сомневался, — поступившись скромностью, Кристен выуживает из клатча мобильный телефон и, прошерстив с десяток уведомлений, смотрит на время. — У нас еще двадцать минут. Не хотите пропустить по бокальчику? Чисто символически. Так сказать, для блеска глаз. — Не вариант, — махнув рукой, Кайзер небрежно указывает на насупившуюся Софи. — Эта взяла обет трезвости после своей вчерашней попойки. А у меня планы, так что я пас. — Как печально… — натянув маску досады, экс-невеста Хофманна прибегает к плану «B». — Видите ли, один мой приятель недавно расщедрился и вручил мне коллекционную бутылку «Джонни Уолкер» двенадцатилетней выдержки. Ко всему прочему… Ну, как-то так интересно совпало… Сегодня она прибыла в Мюнхен вместе со мной, и я подумала — было бы классно разделить ее вместе с вами… Как жаль, как жаль… — И вправду жаль… Жаль, что планы имеют свойство меняться! — мгновенно поднявшись на ноги, Михаэль направляется к Кристен, которая, считав его мысли, вручает ему ключи от машины. — Черная ауди. Коробка на заднем сидении. — Лед в морозилке. Бокалы в третьем ящике. Хлопок входной двери больно бьет по ушам Софи, пребывающей где-то на границе с потусторонним миром. А задорная мелодия, которую Кристен расслабленно напевает себе под нос, только подливает керосина в костер. Глядя на то, как ее недо-союзница и недо-соперница подходит к зеркалу, плавно покачивая бедрами, а после подмигивает своему отражению, Беккер приходит к неутешительному выводу — в отличие от нее самой, Кристен совсем не зациклена на Стефане. Несмотря на то, что случилось, она продолжает жить свою лучшую жизнь. Она наряжается, строит карьеру, улыбается прохожим. Она кокетничает, шутит и смеется. Она делает все то, чего Беккер себе позволить не может. Пускай Софи отважилась отпустить Хофманна в вольное плаванье, ее несчастные легкие до сих пор отхаркивают горе, которым она едва не захлебнулась. А Кристен ведет себя так, будто даже в воду не заходила. Удивительная суперспособность. Наверное, здорово быть девушкой, чье эго не по зубам ни одному мерзавцу? Увы, Беккер, похоже, этого никогда не узнать. Болезненно сжав кулаки, она впивается ногтями в тонкую кожу и, к своему стыду, признает — она завидует. Завидует тому, как выглядит Кристен, пока сама она, сгорбившись, восседает на диване в отборном тряпье. Завидует тому, как держится Кристен, пока ее утонченную натуру швыряет из состояния внутренней истерики до колоссальной эйфории. Завидует тому, как легко Кристен находит общий язык с человеком, с которым она за три года не нашла контакт. И, самое главное, завидует тому, что Кристен не притворяется. Она нравится людям такой, какой является — бесстрашной, грубоватой, стервозной, прямолинейной и не имеющей ничего общего с тактом. В памяти Софи сигнальным огнем вспыхивают обрывки вчерашнего вечера, проведенного в байкерском баре. В особенности, тот исключительный момент слабости, когда она словесно оттаскала худощавого, но уверовавшего в свою неуязвимость Винни на чем свет стоит. Это не было похоже на нее. И близко не было. Она и представить не могла, что владеет подобным жаргоном. Но то удовлетворение, которое она получила, поставив выскочку на место, все еще разливается по венам чудодейственным нектаром. Опираясь на эти фантомные ощущения, Беккер невольно задается вопросом, который уже как с неделю скоблит зазубренным лезвием ее подсознание, — а она когда-нибудь была настоящей? Она и вправду «такая»? Или «такой» ей хотелось быть в угоду другим? Маме, воспитанной в высокоморальном окружении? Стефану, помешанному на педантичности? Или даже Фрау Дитрих, восхищенно смотрящей ей вслед? Да и есть ли смысл морочить голову, когда попытки в одночасье отделить от своего истинного «я» то, что годами навязывалось обществом, — заранее проигранная война? — На тебя доставать? — с бокалом в руках интересуется Кристен, вынуждая Беккер отложить эпизод самокопания. — Нет. Я, пожалуй, возьму лимонад. — Как знаешь. Кстати, если ты хотела спросить, как прошла наша вчерашняя встреча со Стефаном, то более подходящего момента уже не будет, — заговорщическим тоном подмечает она, и ее неожиданное заявление выбивает из Софи последние крупицы терпения. — С чего ты решила, что мне это интересно? — А разве нет? — не потрудившись обернуться хотя бы из вежливости, Кристен следует к холодильнику и открывает морозильную камеру. — Ты весь вечер смотришь на меня, как на врага народа. Не проще ли один раз услышать, чем сто раз додумать? Софи так и подмывает съязвить и ткнуть эту бестию в ее же предубеждения. Неужели она считает, что в этом мире найдется хоть один уникум, которому было бы любопытно выяснить — где, как, в каких местах и позах его «вторая половинка» проводила время без него? Беккер хорошо запомнила слова Михаэля о том, что Кристен не из тех, кто откажет себе в удовольствии. И если взять во внимание тот факт, что на Стефана ей плевать с высокой колокольни, а хороший секс на дороге не валяется, то она снова оказалась в победителях. На этот раз она использовала Хофманна. Не он ее. А это не каждому дано. — У меня нет причин додумывать, — грубо отсекает Софи. — Равно как и желания вдаваться в подробности. — Виновата. Ошиблась, — без капли сожаления произносит Кристен, а затем, встретившись с ней взглядом, победоносно, горделиво и язвительно-надменно приподнимает уголки губ, с неочевидной иронией заключая: — Мудрое решение. Думаю, для тебя это к лучшему. Дурное предчувствие ползет по позвоночнику оравой ядовитых слизняков. Учащенный пульс стучит в ушах барабанной дробью, которой не может похвастаться ни один рок-концерт. Чутье, сорвавшись с поводка, отбивает сигнал тревоги — в поведении этой несостоявшейся невесты что-то не так. Не успевает Софи разобрать, откуда растут ноги, как уже другие ноги пинком выбивают дверь, чудом оставшуюся висеть на петлях. — Простите, что заставил ждать столь очаровательных дам! И тебя, Беккер, — ворвавшись в квартиру, заметно повеселевший Михаэль проходит на кухню и ставит на барную стойку синюю картонную коробку. Выудив из нее солидную бутылку драгоценного виски, он с блеском в глазах осматривает трофей и делится своими впечатлениями о дружеской беседе с Фрау Дитрих. — Что-то бабуля сегодня не в духе. «Куда намылился, что ты опять тащишь, когда возьмешься за ум» и бла, бла, бла! Какая муха ее укусила, не в курсе? — Да вроде… — неуверенно лепечет Софи, завороженно наблюдая, как Кайзер избавляется от пробки и разливает янтарный напиток по бокалам. — Вроде все, как обычно. — Старая ворчунья совсем распоясалась. В какой такой момент ее прогрессирующая деменция нашептала ей, что я ее внучок? — прильнув к стакану, он смакует аромат жженой апельсиновой цедры, грамотно сочетающийся с нотками миндаля и темного шоколада, и инцидент с Фрау Дитрих мигом стирается из его памяти. — Вот это вещь! — Согласна, великолепный вкус, — Кристен кокетливо проходится кончиком языка по накрашенным губам и предлагает: — Как насчет тоста? — Отстой, — мгновенно отрезает Михаэль. — Я против. — А я «за»! — подключается Софи и, отлепив свое напряженное тело от диванных подушек, пружинистой походкой направляется в их сторону. — Есть идеи? — Пока не придумала. — А я и не собирался. — Не против, если я скажу? — не столкнувшись с сопротивлением, Беккер выдерживает паузу и с нажимом уставляется на Кристен, подозрения в адрес которой крепнут с каждой минутой. Сейчас или никогда. Либо опасения Софи окажутся напрасны, и она диагностирует у себя запущенную стадию параноидальной шизофрении. Либо ее интуиция не врет, и эта хищная фурия в самом деле затевает неладное. Выставив перед собой жестяную банку с выдохшимся лимонадом, Беккер жестом подзывает всех чокнуться. — Что ж… Давайте выпьем за то, чтобы этим знаменательным вечером все прошло так, как мы планировали. Начало положено. Верно? Ответом ей служат прищуренные веки, хамовато вздернутый нос и надменное выражение лица Кристен, в котором без участия переводчика читается — она принимает вызов. — Верно. Софи не спятила. Она что-то замышляет. И одному Богу известно, чем им это аукнется.

***

— Беккер, черт тебя дери, ты можешь успокоиться?! — сжимая пальцами переносицу, устало стонет Михаэль, глядя на бездумно расхаживающую по комнате Софи. — Тормозни уже! В глазах рябит. — Нет, — завершая очередной маршрут от стены до стены, противится она. — Так и знала, что ты не заметишь. — Не замечу — что? — Кристен! — ее голос подскакивает на октаву. Раскинув руки по сторонам, она набирает в легкие воздуха и слепо надеется донести Кайзеру очевидное. — Ее поведение… Оно не показалось тебе подозрительным? — Ее? Нет. А вот ты ведешь себя, как параноидальная истеричка. И то, что ты до сих пор находишься на свободе вместо того, чтобы стучать кулаками в мягкие белые стены, — согласен, это подозрительно! О чем ты, мать твою волшебницу, мне тут кудахчешь?! — Мне кажется, что они со Стефаном сговорились, — уловив на себе предосудительный взгляд Михаэля, негласно советующий ей пройти амбулаторное лечение, Софи возвращается к своему оздоровительному пешему марафону и, достав бокал для виски, выливает в него остатки лимонада. — Сам посуди. Она так странно улыбалась… И выбирала обтекаемые формулировки… Ни на один мой вопрос не ответила прямо! А знаешь, что она сказала мне, когда ты помчался за своим халявным пойлом?! — Вот теперь, Беккер, я точно намерен вызвать санитаров. Как у тебя язык повернулся назвать виски Джонни Уокер — пойлом?! — Она сказала, мол, это даже к лучшему, что я не знаю, как они со Стефаном провели вчерашний вечер! Понимаешь?! — Нет, — честно признается Кайзер. — И это радует. Значит, я не сбрендил, а твоя болезнь — не заразна. — Она ведет двойную игру! — приблизившись к сидящему на диване Михаэлю, Софи выхватывает из его рук бокал элитного виски и демонстративно ставит посуду на журнальный столик. — Хофманн явно что-то ей наплел и промыл мозги, я чувствую! — А того, что у тебя крыша набекрень съезжает, ты не чувствуешь? Желая немедленно восстановить справедливость, Кайзер подается вперед и тянется за горячительным напитком, но Беккер играет на опережение. Инстинктивно метнувшись к столику, она прижимает к груди прозрачный стакан и решительно заглядывает Михаэлю в глаза. — Надо убедиться. — Убедительнее некуда, — провалив очередную попытку завладеть односолодовым сокровищем, саркастично отвечает он. — Передо мной стоит живое доказательство того, что один человек может страдать сразу несколькими психическими отклонениями! Где мой телефон? Я звоню в экстренные службы. — Да я не об этом. Я о Кристен. — Неужели? — Нам нужно поехать в ресторан, — твердо заявляет Беккер, смочив горло газировкой. — Нам?! — Вслед за ней. — Беккер… — Пожалуйста! — умоляюще произносит она. — Что, если эта половая аферистка уже вербует Петера, которому не повезло очутиться на фиктивном свидании, и предлагает ему встать на их с Хофманном сторону? Тогда мы в меньшинстве! — Не мы, а ты! Я в этой ситуации — персона нон грата. Только я не «нежелательный», а «вынужденно участвующий». — Я видела, с каким нежеланием ты зарядил Стефану пяткой в нос. — Что поделать, рефлексы. Я тебе об этом уже говорил, — гордо отозвавшись о былых достижениях, Михаэль расслабленно откидывается на спинку дивана. — В общем так, Беккер. Мой ответ — нет. А теперь давай, кыш отсюда, и не мешай мне отдыхать. Осознав, что упрямый и жаждущий унижений Кайзер не уступит, а без поддержки она не справится, Софи сжимает челюсти до натянутого скрипа и с неохотой, буквально по слогам выплевывает: — Третье. — Чего? — Третье. Желание. — Купить меня решила? — паясничает он. — Слабовато. Предложение отклонено, текущий контракт аннулирован. Но я не прочь ознакомиться с новыми, расширенными условиями и рассмотреть их. — Третье желание! Без срока действия и ограничений по времени! Можешь позвонить мне хоть через десять, хоть через пятьдесят лет среди ночи, и я сделаю все, что скажешь. Соглашайся, гребаный ты шантажист! — покрывшись красными пятнами от раздражения, она раздувает ноздри, но все же находит в себе упорство процедить финальное: — И я верну тебе виски. — Мда уж, Беккер… Торги - явно не твоя сильная сторона. Я разочарован, — помолчав с минуту, Михаэль все же делает ей одолжение. Правда, исключительно из своей выгоды. — Ладно. Но только ради виски. — Тогда поторопись! Времени в обрез. Развернувшись на пятках, Софи следует на кухню, попутно размышляя о том, как организовать слежку за Кристен так, чтобы та ничего не заподозрила. Важно собрать физические доказательства, и только потом устраивать позорное разоблачение. Звучит вполне логично, но есть нюанс — проще сказать, чем сделать. Может, подложить диктофон под их столик? Или подговорить официанта, чтобы тот крутился вокруг них и фиксировал каждое слово? Или наплести администрации, что кто-то стащил у Кайзера кошелек, а затем запросить записи с камер? Заведенная Беккер прокручивает в голове различные сценарии снова и снова, пока ей в затылок не прилетает твердое, властное и непоколебимое: — Стоять. Вздрогнув от неожиданности, она оборачивается и замечает, как Михаэль выставляет перед лицом раскрытую ладонь и принимается поочередно разгибать пальцы. — Два вопроса, одна претензия. С чего начать? — С… вопроса? — недоверчиво прищурившись, произносит Софи. — Первое. Как ты представляешь себе эту шпионскую операцию? — Я как раз об этом думаю. — То есть четкого плана нет? — Есть несколько вариантов развития событий. Когда окажемся на месте — будет виднее, какой из них наиболее осуществимый. А пока… — Отвечай на четко поставленный вопрос, — перебивает Кайзер. — План есть или нет? Ощутив болезненный укол стыда, Беккер куксится и, раздраженно поджав губы, признается: — Нет. — Звучит обнадеживающе. Впрочем, я и не надеялся. Все-таки организация и структура — это для умных и расчетливых. А мнительные и импульсивные маразматички вполне себе довольствуются импровизацией. — Совсем ох…?! — взорвавшись от обиды, возмущается Софи. Однако самодовольная ухмылка, сияющая на лице Михаэля рождественской гирляндой, вынуждает ее проглотить стекло разбитого достоинства. Ей без него никак. И для этого придется чем-то жертвовать. — Со всем охотно соглашаюсь. Мы можем перейти ко второму вопросу? — О, поверь, он понравится тебе не многим больше, чем первый. Скажи мне на милость, Беккер… — мучительно растягивая слоги, Кайзер поднимается на ноги и неспешно приближается к Софи, которая успевает изрядно насторожиться. Поравнявшись с ней, он выразительно, с несвойственной ему нежностью кладет ладони на ее напряженные плечи, а затем, выждав момент, когда она судорожно сглотнет подступивший к горлу ком, тихо, загадочно, но чертовски уверенно спрашивает: — Ты… в этом пойдешь? Осмыслить сказанное она не успевает. Одним ловким движением Кайзер разворачивает остолбеневшую Беккер к начисто вымытому зеркалу, и перед ее глазами появляется собственное отражение, не имеющее ничего общего с тем, что она привыкла в нем видеть. За эти полчаса ее внешний вид не претерпел каких-либо существенных метаморфоз. Волосы по-прежнему растрепаны. Штаны по-прежнему растянуты. А два прижатых к груди бокала буквально кричат о том, что у Софи есть все шансы стать лицом социальной рекламы, проводимой под лозунгом «скажи алкоголизму нет». И даже если она попытается доказать, что в одном стакане у нее лимонад, а второй ей подкинули, никто в это не поверит. Потому что внешняя картина говорит сама за себя. Зато Кристен — эта заносчивая, ушлая, высокомерная и неуязвимая зараза наверняка сейчас сияет. Одетая в брендовое платье, надушенная дорогим парфюмом, она купается в восхищенных взглядах и комплиментах застенчивого Петера, которому рядом с такими девушками и дышать не доводилось. Когда-то и Беккер относила себя к их числу. Но плазменный телевизор не выставить в центр торгового зала, если у него разбит экран. Все, что остается продавцу — это списать его в утиль и заменить на новый. Задержав дыхание, Софи невольно опускает подбородок. Так странно. Вчера она с удовольствием наводила марафет для того, чтобы доказать что-то Стефану. Теперь она готова отстегнуть воображаемому визажисту баснословную сумму денег, чтобы доказать что-то Кристен. Почему она не может доказать что-то себе? Почему она не может вновь почувствовать себя «неотразимой» для себя и только для себя? — Беккер, ты здесь? Ты в сознании? — подтрунивает Кайзер, пытаясь растормошить погруженную в свои мысли Софи. — Если ты надеешься отлететь в другое измерение, чтобы избежать моих подколов, заранее сообщаю — не выйдет. Я тебя везде достану. Его ловкие пальцы до боли впиваются в ее предплечья. Но так даже лучше. Потому что именно лишенные сочувствия прикосновения Михаэля, его неуместные издевки и насмешливая манера общения действуют на нее, как отрезвляющая пощечина. Набрав в легкие побольше кислорода, она решительно поднимает голову и заявляет: — Двадцать минут. — М-м? — Дай мне двадцать минут, и выдвигаемся! — высвободившись из его цепкой хватки, Беккер пулей устремляется к выходу. Правда, перевозбужденное состояние явно не идет ей на пользу. Споткнувшись об угол деревянной тумбы, она едва не расшибает лоб всмятку. Лишь каким-то чудом Софи удается удержать равновесие. Очутившись на пороге, она запихивает ступни в мягкие домашние тапочки и готовится рвануть в подъезд, как вдруг ее осеняет: — Два вопроса. И одна претензия. Вопросы ты задал. А в чем была претензия? — Ты обещала отдать мне виски. Потупив взгляд и заприметив в своих ладонях два наполненных бокала, которые она, как подлая грабительница, очевидно, планировала прихватить с собой, Софи стыдливо морщится и шаркает обратно в гостиную. — Держи. — Ага, спасибо. Надо будет на выходных перетрясти свои вещи. Вдруг, ты у меня еще чего отработала. — Не подавись, — цедит она, вручая Михаэлю его стеклянную собственность. — Такого удовольствия я тебе не доставлю, — с самодовольной ухмылкой на губах бросает он ей вслед. Как только дверь за ней с треском закрывается, Кайзер делает смачный глоток и со смирением мученика бросает в пустоту: — Похоже, намечается очередное шоу? Веселье, веселье… и всё-таки — где же я так налажал?