Пацаны не извиняются

      Бумер, форсируя болотистую рыхлую землю, начал постепенно сбавлять ход. Замыленные глаза уже совсем перестали видеть что-либо перед собой. Казалось, что колеса продолжали крутиться сами собой, по инерции. Димон убрал ногу с педали газа и обессилено навалился на руль, уже не сдерживаясь от тяжелых всхлипываний. В голове крутился один единственный вопрос: "Кто же был виноват?".

***

      — Нахера ты вообще шмалять начал? — не без претензии, но достаточно спокойно спросил Кот, искренне желая разобраться в ситуации, из-за которой они все оказались в богом забытой кафешке, практически без денег и какого-либо четкого плана дальнейших действий.       Пока Рама безучастно хлебал борщ, попутно закусывая его тонко нарезанным ломтиком ржаного хлеба, Димон выжидающе смотрел то на Киллу, то на Кота, всячески пытаясь скрыть волнение и страх. От того, что же все-таки смог передать Косте по телефону комитетчик Кирилл, как-никак, зависела их дальнейшая судьба. Надежда вернуть незаконно отжатый "мерс" угасла еще в тот злополучный вечер, ровно в тот момент, когда возникла потребность драпать из Москвы, и как можно дальше. Теперь ставки повысились многократно — на кону стоит целая свобода, а, может, и целая жизнь. Если Леха завалил какого-то авторитета, то их могут достать хоть на Дальнем Востоке, тем более документы на машину остались у мужика из "лексуса" — пробить по ним все данные не составит никакого труда. Да и конспиративную дачу, про которую вообще никто не мог знать, они все же узнали — люди эти далеко не простые...       — А чё надо было, гладиаторские бои устраивать? Жертвы есть? Пострадавшие? — выкинул в свою защиту Килла, приблатненно раскачиваясь на стуле.       — Хрена ты тащишься, бэтмен? — на мгновение лишившись рассудительности в тоне, огрызнулся Кот, — там гэбэшник под замес попал...       — Во попадалово! — бросив ложку, подавленно произнес Рама.       — Ну да, не повезло ему... Оказался не в то время не в том месте, бля... — не теряя своей оборонительной дерзости, продолжал Килла.       — Ты че, не врубаешься?! Там такой замес начался... Мы эту канителю устанем разгребать! Стрелок ворошиловский!       — Я че-то не пойму... Вы че, меня крайним что-ли хотите сделать... Или я чего — для себя что-ли... Давайте, я сейчас пойду, мусорам сдамся... А что мне оставалось делать с этими беспредельщиками...       Лёха, казалось, говорил сейчас сам с собой, и даже не говорил, а бубнил себе под нос, опустив взгляд в обшарпанный, повидавший виды, стол. Своими рассуждениями он пытался успокоить себя, убедиться, что его вины здесь действительно не было. В моменте Килла поймал себя на мысли, что он сейчас трусливо оправдывается перед пацанами, а, значит, проявляет слабость. Резко сменив тон, Леха из обороны переходит в нападение и начинает в ответку обвинять всех вокруг:       — У этого машину отобрали! Вас там прессуют! Этот за своей плеткой полез! Или вы, может быть, терпилами быть хотите, а?! Я не хочу! Понятно?!       Он закончил свою разъяренную речь и подошел к окну, с издевкой передразнив Кота:       — Хах, зачем шмалять начал...

***

      Лёха действительно не видел никакого другого выхода из той ситуации, кроме как шмалять в того самодовольного хмыря. Если уж достал пистолет, то он обязательно должен выстрелить, а если пальба неизбежна — стрелять нужно первым. Тут уже либо ты, либо тебя — древний закон ленинградских улиц, который Килла свято чтил еще со школьной скамьи.       Перед выстрелом он даже не успел хоть что-то обдумать, всё сработало чисто рефлекторно, как давно отлаженный безотказный механизм. Еще неизвестно, сколько раз этот механизм спас пацанов от верной гибели. Может быть, спас и в этот раз... Никто не знает, что бы было с ними со всеми сейчас, не выстрели бы Лёха в типа, который зачем-то полез во внутренний карман куртки в самый разгар потасовки. Что бы он оттуда достал — ксиву, перо или же заряженный ствол? За чем можно было так уверенно тянуться в тот момент? Кто мог подумать, что этот фуфел оказался гэбистом? Сильно бы его выручила корочка под дулом пистолета? Может, он реально за своей "плеткой" потянулся — тогда бы это было реальным попадаловым... В конце концов, если бы Димон не быканул изначально, можно было еще подумать, как все мирно разрулить, а когда думать уже поздно, остается только шмалять, что Килла и умел лучше всего.

***

      — В этой жизни пока сам не возьмёшься, никто тебе подарков не сделает.       Эту фразу Лёша несчетное количество раз слышал из уст своей матери — хрупкой, но суровой по нраву женщины, познавшей слишком много горя за свою недолгую, тягостную жизнь. Она поднимала сына совсем одна, ей неоткуда было ждать помощи, не к кому обратиться в трудной ситуации, не с кем было даже поделиться переживаниями, что за долгие годы скопились на душе. Отца Лёха не помнил. Наверное, его никогда и не было в их жизни. Конечно же, он мог, как и многие другие дети, познавшие "безотцовщину", хоть раз задать матери неудобный вопрос: "А где мой папа?", а мать могла, конечно же, как и многие другие матери-одиночки, будто бы стыдясь правды перед собственным ребенком, рассказать какую-нибудь сказочную историю про военного разведчика, лётчика-испытателя или неудачливого космонавта... Только таких неловких разговоров никогда не возникало в их доме: парень просто понимал, что растет без отца, а мучать матушку пустыми расспросами не стоит.       — В этой жизни пока сам не возьмёшься, никто тебе подарков не сделает.       Эти слова стали его жизненным кредо, путеводной звездой, которую ни в коем случае нельзя терять из виду. Никогда ни на кого не рассчитывать. Никогда не просить помощи. Никогда не плакаться. Есть какая-то мечта — молча добивайся, есть какая-то проблема — молча решай её, не можешь её решить — терпи. Если живёшь, как лох, и никто с тобой не считается — сам виноват.       Наверное, если бы Лёха Килла рос в семье интеллигентов, в благополучном районе с музыкальной школой и библиотекой рядом с домом, то эта жесткая установка привела бы его к высотам академическим или творческим, грыз бы он всем глотки по партийной линии, стал бы самым отъявленным комсомольцем, а после развала Союза подался бы он в бизнес или за бугор... А, может быть, в 90-х при таком раскладе светила бы ему преподавательская должность и нищенский оклад — такое тоже часто бывало с целеустремленными правильными мальчиками, привыкшими добиваться всего самостоятельно, без чужих подачек.       Но Килла вырос на окраине Ленинграда, в таких городских пейзажах, которые принято называть "непарадными". Там никто не говорил вычурные слова типа "парадной" и "поребрика", там вообще было не принято много говорить — большая часть коммуникаций происходила на языке грубой силы. Либеральные идеи человеколюбия здесь тоже не уважали — "понятия" служили в этих местах единственным источником правды и справедливости. Если ты живешь не по "понятиям", то и за человека тебя здесь считать никто не будет. Авторитет на ленинградских улицах нужно было ещё заслужить, это касалось и мажоров, и пацанов из бедных семей — просто так, за происхождение и знакомства, тебя уважать не будут. А потерять с трудом заработанную репутацию можно было в один миг: раз не уследил за "базаром" или повёл себя как "терпила", и всё. Даже извиняться за что-либо западло — это сразу же признать свою слабость, поставить себя на ступень ниже, чем ты был до злополучного "извини". Пацан всегда должен быть уверенным в том, что делает, и переть в любом деле нужно до конца. Если ты и встрял по итогу — у тебя не было другого выбора, а от пустых извинений твой косяк никуда не исчезнет.       Естественно, формируясь в таких условиях, Лёха не видел для себя иного пути, кроме как пойти в рэкет — не в консерваторию ведь, скрипку теребить. Он уже вдоволь насмотрелся на мать, которая целыми днями пропадала на работе ради того, чтобы просто покушать. В жестоких реалиях, где мир поделён на "пацанов" и "чушпанов", на "тварей дрожащих" и "право имеющих", особо размышлять не приходится: либо ты, либо тебя. Кто послабее, будет смиренно горбатиться и существовать по приказке, а у кого с решительностью всё в поряде, тот и по жизни будет "на коне". Лохи сами виноваты, что они лохи! Эту идею полностью разделял и Ошпаренный.

***

      — В этой жизни пока сам не возьмёшься, никто тебе подарков не сделает.       Эта фраза, произнесенная Киллой в напутствие маленькому шкету на заправке, как магнитофонная лента, без конца теперь проигрывается у Димона в голове. Был бы он жив сейчас, если бы не стал тогда стрелять в гэбэшника? Занесло бы их непонятно куда, если бы он не достал ствол в тот вечер? Поменялось бы хоть что-нибудь, если бы в той кафешке Килла нашёл смелости извиниться, пусть даже он сто раз был прав, когда решил шмалять в "Тарелке"?