Трейнспоттинг

- Ну вот, мы почти и пришли, осталось подняться на этаж! - Наташка игриво подскочила к деревянной подъездной двери неприглядной „хрущевки“ и одним ловким движением распахнула её перед Димоном, учтиво пропуская гостя вперёд. За утомительно долгую прогулку от остановки до дома в компании нового знакомого она развеселела настолько, что сейчас походила на карикатурную пионерку, будто сошедшую прямиком с киноленты Гайдара.       Димон молча вошёл в подъезд, вслед за ним вильнула и девушка, брошенная ею дверь тут же хлопнула со страшным скрипом. В нос тут же ударил запах застарелого табачного дыма, кошачьей мочи и чего-то невнятно затхлого - так пахнет любая панелька, которая пережила в своем нутре уже несколько смертей, рождений, браков и разводов, ещё с тысячу пьянок, сцен семейного насилия и чьих-то мелких будничных радостей. Её холодные бетонные стены с облезшей синей полосой, проведенной сквозь все постсоветское пространство, были от и до разрисованы, исписаны и исцарапаны современной наскальной живописью: чьи-то любовные признания и любовные разочарования чередовались с названиями рок-групп и бесчисленными „Цой жив“ и „Punks not dead“, а слово „ХУЙ“ с его наглядной иллюстрацией в паре встречались настолько часто, что стали просто текстурным фоном, поверх которого, как на штукатурку, клались более осмысленные сообщения миру. Неожиданно для себя Димон впервые улыбнулся: сколько же таких подъездов приютили его юные годы? Московские „хрущевки“ были свидетелями его первого поцелуя с девчонкой, первой скуренной сигареты, первой бутылки пива с пацанами, первых „отжатий территорий“, когда надписями „Здесь был Ошпаренный“ можно было застолбить весь свой район - чтоб остальные были в курсе. Примерно в таком же доме они с пацанами сняли в последний раз хату…       Глаза непроизвольно стали внимательнее вглядываться в каждый квадратный сантиметр этих стен, будто пытаясь зацепиться за что-то знакомое, личное… Про новую знакомую по имени Наташа пока ни слова, но какая-то Светка сильно огорчила местную шпану, а рядом с оскорблениями дамы тут же красовалось имя неизвестного Лехи в топорно нарисованном сердце, наспех проткнутым стрелой Амура. Политическое многообразие подъезда тоже поражало воображение: серп с молотом спокойно соседствовал с ныне запрещенной символикой, американским орлом и даже давидовой звездой, а где-то в области мусоропровода прямо краской из баллончика кто-то не поленился нанести пацифистский символ с карикатурным Бобом Марли в цветастой шапке. Эта эмблема на удивление сильно напоминает „прицел“ с капота любого автомобиля марки Mercedes-Benz. Когда-то через него на весь мир смотрел и Димон, только вот до пацифизма не успел доехать…       - Дмитрий, ну что же вы так медленно плететесь? Я вас уже на два этажа обогнала! - откуда-то сверху эхом донеслось щебетание девушки. Это наконец заставило отвлечься от бесцельного разглядывания завандаленных стен.       - Да вот, дыхание перевёл, уже догоняю! - Димон отвел взгляд от гипнотизирующего Боба Марли и побежал по лестничным пролётам, переступая разом через две ступеньки. Его спутница уже брякала на четвертом этаже тяжелой связкой ключей.       - Слушай, а кто такая Света? Соседка что ли? - слегка запыхавшись, решил поинтересоваться Димон, как только добрался наверх.       - А что, уже не терпится познакомиться? - Наташку очень это рассмешило, но рассказать, в какой квартире искать загадочную девушку, она не стала.       - Знаменитая особа, в ваших краях-то… Про тебя, я смотрю, рецензий никаких - это хорошо…       - Мы ж с этой Светкой в школе вместе учились, только она на год старше была… Девчонка-то неплохая была, только с учебой у неё потом не задалось, мне даже как-то её жалко - кто-то повадился каждую неделю гадости про неё писать, даже на доске объявлений один раз умудрились, ну ты представляешь?!       - Да уж…       Наташа крутила ключ, наверное, целых пять оборотов, так долго и монотонно видел эти телодвижения уставший с дороги Димон. Наконец, тяжёлая, обитая советским дерматином дверь была отворена, тут же вырвавшийся наружу запах свеже приготовленной домашней еды казался чем-то инородным, даже немного противным, хоть и жрать хотелось безумно. Они вошли в кромешную темноту прихожки.       - Дядь Паш, я дома! Дядь Паш?       Девушка, не включая света, небрежно скинула сапоги в угол и прошла прямиком на кухню. Димон смотрел ей вслед и не торопился разуваться.       - Походу он только-только ушёл на смену, до следующего утра его можно не ждать. А ты проходи давай!       - Сейчас, только обувь сниму…       - Дим, а ты пельмени ешь? Они ещё горячие тут… Дядя всё никак запомнить не может, что я с детства их не переношу - вот, блин, опять наготовил целую гору!       Ошпаренный зашел на кухню, типично хрущевскую, представляющую из себя узкий короткий коридор с квадратным столом в конце, в котором едва-едва помещались два человека одновременно. Прямо впритык к столу стоял маленький холодильник „Бирюса“, гудевший громко, несоразмерно своим габаритам, а на запыленной оконной раме в ряд были расставлены цветочные горшки с несуразным алое. На столе его ждала глубокая тарелка, полная горячих пельменей.       - Что, прям реально не будешь? Ты ж с учебы, наверное, голодная…       - Я лучше себе разгрузочный день устрою, но к этому не притронусь! Хотя нет, ты только не подумай, что дядя готовит какой-то шлак - пельмени, может, реально вкусные, но точно не для меня. Это же как калорийно - мясо с тестом!       - Да куда тебе калории-то считать? Ну раз ты точно не будешь, то я с радостью попробую, а то с голодухи вот-вот в обморок упаду…       - Точно не буду, ешь спокойно! А я сейчас чай заварю. Ты кстати, какой больше предпочитаешь?       - Молочный улун, желательно выдержанный, чтоб так, покрепче…       - Молочный кто? Это какой-то бурятский чай что ли? Ну который ещё с маслом мешают и солят?       - Ха-ха-ха, не совсем! Это китайский сорт, как зелёный на вкус, но по факту таковым не является, на вкус чуть сливочный, но это как заварить… Иногда даже переть может, как от водки, но это видимо только в Китае какой-то секретный рецепт есть, - в чае Димон разбирался примерно так же, как в симфониях Малера, только братва никак не могла разобраться, косит он под китайских мастеров чайных церемоний или под английских аристократов с их five o’clock.       - У меня есть только „Пиквик“ с клубникой и какой-то растворимый в гранулах… Написано, что со вкусом лимона! Но ты, видимо, такое пить побрезгуешь?       - Почему же? Давай этот, с гранулами!       - Представляешь, он даже в холодной воде может раствориться, получится что-то типа лимонада, давай попробуем?       - Ну давай!       Наташа взяла две нарядные кружки с ромашками и налила из чайника уже давно остывшую воду. Из банки с неестественно красивым лимоном она отсыпала в каждую кружку ровно три столовые ложки не особо приятных на вид серых гранул, похожих чем-то на корм для хомяков, и начала долго и упорно размешивать их, разгоняя ложку, словно центрифугу. Это зрелище точно не походило на красивую чайную церемонию с глиняными чайничками и несколькими проливами дорогущих сортов с чудными китайскими названиями, но в этом зрелище определенно было что-то новое, такое простое, но душевное, как и такие маленькие узкие кухни.       - Прикольно, хах… - Димон сказал это максимально неловко и немного неискренне, заранее разочаровавшись во вкусе химозного напитка, слишком неприглядно он выглядел в готовом виде.       - Да, это всё-таки не твой молочный улун… Ну что, попробуешь или уже страшно?       Димон молча пододвинул к себе кружку и быстро отпил половину содержимого, как бы боясь успеть прочувствовать вкус гранулированного эрзац-чая и скривиться перед девушкой, которая со всей душевной добротой пригласила его к себе домой. На удивление сладкая жижа с лимонной кислинкой ему даже понравилась, как и запах домашних пельменей, на которые немногим ранее он даже не позарился бы.       - Что ж, этот „Юппи“ очень даже вкусный, я бы не отказался от второй кружки!       - А ты бери мою, мне этот „лимон“ уже успел поднадоесть, и не стесняйся - ты у меня в гостях, - Наташа поставила перед ним свою порцию чая и тихо села рядом на скрипучую низкую табуретку. Ошпаренный кивнул ей, будто бы в безмолвную благодарность за скромный обед, и принялся за тарелку пельменей. Вилка жадно впивалась в каждый пельмень, иногда стукалась о поверхность тарелки резким звоном, гость быстро и жадно ел, а девушка аккуратно за ним наблюдала - прямо как совсем недавно в том междугороднем автобусе, который их свёл. Она совершенно не понимала, что и зачем она делает, почему ей захотелось привязаться к этому незнакомцу, а уж тем более привести его к себе домой. Он выглядел растерянно и будто бы, сам того не зная, просил о помощи, но часто ли она помогала всем растерянным людям, которым требовалась её помощь? Наташа могла сама себя назвать доброй девушкой, но точно не самоотверженной, так что её к Димону тянуло что-то ещё, помимо простого сочувствия и желания помочь. Её таинственный гость теперь имеет ночлег в чужом городе, по крайней мере, на эту ночь точно, его больше не мучает голод, о дяде на ночном дежурстве можно не беспокоиться. Что теперь?       - Что теперь? Может посмотрим фильм? Я из проката вчера кассету выписала, завтра её уже сдавать… - сбивчиво и неуверенно она вдруг произнесла вслух, не сводя глаз с Димона.       - Что за фильм?       - „На игле“, у нас почти все на потоке его уже посмотрели, какой-то модный, наверное…       - Про наркоманов что ли?       - Походу… Ну не колоться же они все полтора часа будут! Может, про что-то ещё будет…       - Ну давай глянем, а то завтра в прокат, а ты посмотреть не успеешь! - Димон насадил на вилку последний пельмень и залпом допил остатки гранулированного месива с ароматом лимона.       Они встали из-за стола и пошли в зал, который был, как и кухня, не особо просторным, но при этом со своим, примитивным уютом хрущевского ампира. Почти всё полезное пространство комнаты было вынуждено захламлено: дверь не закрывалась из-за того, что была зажата несуразным диваном-раскладушкой, гробообразный шкаф в углу составлял компанию башне из летней резины, каких-то ящиков и коробок, во всю стену распластался ещё один шкаф-советская „стенка“ со всяким хламом, раскиданным на полках, и почти по центру стояла кубическая тумба с таким же кубическим телевизором на ней.       - Присаживайся на диван, сейчас включу видак… Может быть, тебе принести ещё чая? Я могу сделать горячий обычный, - Наташка достала из той же тумбочки запыленный видеомагнитофон с замотанным клубком проводов, небрежно его поставив прямо на телевизор. Он выглядел максимально странно: на слоте для кассеты гигантскими перламутровыми буквами было написано „MULTI KARAOKE 5000 WT“, по корпусу были раскиданы кнопки самых разных форм, будто бы это была лицевая панель для управления вертолетом.       - Не, не надо чая, не заморачивайся! А что за видак у тебя, японский? Больно замудреный…       - А я даже не знаю, бренд „Powasonic“… Наверное, японский…       Димон лишь ухмыльнулся и стал с интересом наблюдать за возней над проводами, не решившись донимать девушку вопросами про телевизор. За последнее время он сильно отстал от трендов современного видеопроката - уже стрёмно было бегать по московским рыночным палаткам в поисках нового американского боевика в гундосом дубляже Полянского: братва с трудом переваривала его замашки на высокодуховную музыку, а за подростковое увлечение „Терминатором“ и Ван Даммом вообще бы засмеяли. А может, сейчас никто и не смотрит блокбастеры, дошедшие до нас с десятилетним запозданием? Появились какие-то другие герои помимо Тони Монтаны и Вито Корлеоне или вообще в современном кино больше нет никаких героев?       Помнится, одна московская тусовщица, не пропускавшая ни одного кислотного „рейва“ и всяких там „сейшенов“, которую Димон непонятно где и как подцепил, могла часами ему рассказывать про артхаус, Кубрика и Тарковского, „голландские углы“, „четвертую стену“, структуру драматургии и про прочую нудятину, понятную только её закислоченному мозгу. Он изо всех сил пытался понять хоть на пару процентов то, о чём она без конца вещала, хотелось принадлежать к этому странному богемную миру „не таких, как все“, надменно рассуждать о кафкианских мотивах в фильмах Девида Линча в среде таких же снобов, попивая выдержанный купажированный виски в исключительно правильном стакане „олд фешн“ в исключительно чистом виде. Эта девчонка даже принимала Димона в свой круг, ну или делала вид, что воспринимает его как равного: он мог спокойно поддакивать каждой реплике и делиться впечатлениями о картинах, которые он даже не смотрел, и она ни разу его не раскусила, не вывела по случайности наружу его тёмную сторону, которая выражалась исключительно „на фене“ и решала вопросы мордобоем, её никогда не интересовало, почему у Димона никогда нет времени на совместные тусовки и многочасовые кинопоказы…       Но последнее впечатление о ней остались не самыми теплыми и однозначными. То ли с издевкой, то ли из-за затуманенности сознания последствиями клубной жизни она вручила Димону кассету с самым противным и непонятным фильмом в его жизни и настоятельно уговорила его посмотреть „самую глубокую и правдивую драму мирового кино за всю историю“. И названьце было каким-то слизким что ли… „Сало в содоме“ или… „Сало содомитов“ или как-то ещё… На мгновение даже показалось, что там должен быть эротический подтекст - видимо, своеобразное предложение на предстоящий вечер. Так или иначе, ей получилось создать интригу и заставить Димона по-настоящему посмотреть эту кассету, а не выдумывать абстрактные впечатления от того, что он снова поленился изучить. От концентрации насилия, грязи и бессмысленных извращений, которые только могли уместиться на одной магнитной ленте, хотелось сжечь эту проклятую кассету и промыть видак с хлоркой, и в голове не укладывалось, как такой шлак мог хоть кому-то понравиться…       Димон так и не успел высказать своё возмущение по поводу фильма - возвращать кассету и обсуждать увиденное было попросту уже не с кем… Кислотная тусовщица, любительница рейв-вечеринок и сложного артхаусного кино в тот злополучный вечер впервые решила поставиться „хмурым“ по вене - её так и нашли на съемной квартире со шприцем в руке. У неё не получилось превратить бандита с показушными интеллигентными замашками в истинного ценителя элитарного искусства, но отпечаток в душе Ошпаренного она оставила точно - от неё осталось что-то похожее на чувство вины вперемешку с сожалением об упущенной возможности. Только сегодня к Димону пришло осознание, что, возможно, и она погибла по его вине, хоть такой исход и был предначертан заранее…       Наташа достала из рюкзака прокатную кассету с уже потрепанной коробкой, взяла из тумбы пульт в целлофановом пакете и включила телевизор. Кассета с трудом заехала в слот видеомагнитофона, и тот натужно заскрипел читающими головками. На пузатом экране зарябили заставки фильма.       - Дима, а почему ты так приугрюмился? Что-то не так? - Наташа подошла к нему и тихо присела рядом.       - А? Не… Одна девчонка из прошлого вспомнилась… От передоза умерла, - будто бы в шутку отмахнулся Димон, чтобы она не донимала его дальнейшими расспросами.       - Бывает…       „Выбери жизнь. Выбери работу. Выбери карьеру. Выбери семью. Выбери телевизор с большим экраном. Выбери стиральную машину, музыкальный центр, автомобиль и электрический консервный нож. Выбери здоровый желудок, зубы и медицинскую страховку. Выбери недвижимость и аккуратно выплачивай взносы. Выбери свой первый дом. Выбери друзей. Выбери курорты и шикарные чемоданы. Выбери костюм-тройку в самой лучшей фирме из самой дорогой материи. В свой выходной выбери диван, чтобы развалиться и смотреть отупляющее шоу. Набивай брюхо всякой всячиной. Выбери загнивание, в конце концов, и со стыдом вспомни подонков, которых ты заложил, чтобы выбраться самому. Выбери своё будущее. Выбери жизнь.“       „Выбери жизнь“ с издевкой передразнивал чье-то нравоучение с плакатов о ЗОЖ худой заморыш-англичанин в обтягивающих джинсах, на пике кайфа падающий на гнилой пол в какой-то английской коммуналке. Димон тоже в свое время мог выбрать „жизнь“, „семью“, „карьеру“ и „электрический консервный нож“ как символ потребительского благополучия и буржуазного счастья, он мог сдать экзамен по высшей математике, осваивать мировую экономику и основы менеджмента, получить заветную „корочку“ и устроиться в уютный офис под отцовское крыло, но зачем ему это всё, когда у него была братва и „пацанские дела“? Ему было жалко наблюдать за ровесниками, которые каждое утро шли на автобусную остановку с дерматиновыми портфельчиками, а вечером после своей никчемной работы выходили гулять с детской коляской и скучной женщиной под боком. Наверное, они смотрели на него в ответ с такой же надменной жалостью и пренебрежением: думали, что весь его бандитский лоск обернется ранней смертью от пули или тюрьмой… Хотя, успевали ли они вообще думать с такой скотской жизнью от понедельника до понедельника? Но почему-то иногда в голове Димона проскальзывала мысль, что нужно успеть „запрыгнуть в последний вагон“: встать на коммерческие рельсы, найти женщину, которая бы останавливала его от безрассудства, легализоваться, избавившись от всей этой грязи… Но Димон будто бы оказался упрямее всех: уже и Рама пытался соскочить с их „движух“, захотев вернуться к перепродаже машин, и Кот навострился во Францию со своей Настюхой, наверное, и у Киллы были какие-то мысли на этот счет, хоть он и казался неисправимым „бандюком“, взращенным подворотней. Его последний рамс так и оставил пацанов в той яме, из которой они тайком мечтали выбраться - выбраться к простым „лохам“ с ежедневной рутиной и мечтами о новом телевизоре.       Походу, и парень с телеэкрана хочет выбраться из дерьма, в которое он сам себя когда-то загнал: вот, уже двери себе заколотил, жратвой запасся, только напоследок захотел ещё раз вмазаться - ну и дурак… Наташка разулыбалась, когда увидела кадр с раскуроченной дверью, которую он буквально пару минут назад намертво заколотил досками. Смена кадров, и вот перед героем стоит довольный собой барыга за сорок с хитрой лисьей мордой, толкающий нервозному пареньку ректальные свечи. Интересно, знают ли про такие свечки неформалки-тусовщицы в Москве? Ожидаемо, паренька скрутило, и вот он уже готов в эйфории просраться в самом грязном туалете в Шотландии (это какая-то артхаусная комедия или социальная реклама трезвости?). Надо же, он даже не стремается с головой залезть в грязный толчок за своими кайфоломными свечками - это уже реальная мерзость, но даже чуточку смешно! Что же, фильм понемногу начинает втягивать внимание Ошпаренного, несмотря на заигрывания с фекальной тематикой. Вот появляются и кореша этого странного торчка: „крутыш“ с обесцвеченными волосами и неотесанный балбес, который сидит на государственных пособиях. „Крутыш“ чем-то похож на самого Димона: есть в нём какие-то замашки на „элитарность“, и одевается так же с понтом, и разговаривает почти так же… А второй хоть и походит на тупого, но ведёт себя предельно наивно и безобидно - как большой ребенок-торчок. Кудрявый светловолосый качок - прямо-таки натуральный Рама: тот тоже не расставался с „железками“, будь это ГБЦ от тачки или штанга… А когда в кадре показался усатый психопат по имени Бегби, Димон почти сразу узнал в нём взрывной характер Киллы. И с каждой минутой простой фильм про примитивные проблемы торчков становился для Ошпаренного все ближе и понятнее, будто бы он увидел в некоторых сценах зеркало…       Главный герой тоже хотел вовремя соскочить, но друзья тянули его обратно, но не сказать, что они никак не страдали от его влияния - они топили друг друга взаимно, и ничего с этим, походу, не поделаешь… Как же Ошпаренному это откликается! Тут и назидания отца с матерью, и их бесплодные попытки помочь, и постоянные напряги с ментами, и постоянные косяки „братанов“, за которых потом приходится впрягаться - можно даже не вспоминать про корень проблем этих пацанов, и про то, что они где-то в Шотландии, а не в московских дворах, и можно будет подумать, что фильм снят про молодую российскую шпану, зависимую от быстрых денег и лихой жизни.              Вот на экране показывается очередной срыв, та же потрепанная хата-притон, где у молодой бабы умирает грудной ребенок. Не успев на трезвую прочувствовать свое горе, она вновь вмазывается на пару с главным героем, опять хтонь, чернуха, безысходность… Торчка-кочерыжку сажают в тюрьму за кражу, а главный герой выходит из зала суда свободным человеком - пока пронесло… Очередная попытка слезть, заместительная терапия, „вмазки“ по расписанию и аптечному рецепту, мать нерадивого друга бросает укоризненный взгляд, во всем винит его… Опять „блат-хата“, очередной срыв, и… передоз! Слабохарактерный дохлик проваливается в красный затоптанный ковёр, как в велюровый гроб, перед глазами мир мутнеет, хозяин притона лишь с пониманием вздыхает и тащит бездыханное тело по зассанным лестницам на улицу, дергает чисто английский чёрный кэб и сует мелкую купюру за проезд „дружку“ в карман, ковровый „гроб“ ещё мельтешит перед суженными зрачками… Наверное, этот бред помогала снимать московская кислотница, любительница мозгодобродительных кинокартин… Интересно, она в последние секунды жизни тоже провалилась в ковёр? А куда провалились Килла с Рамой? Как сильно спутались мысли… Его откачивают, он проходит через ломку, и все хочет начать сначала… Наконец-то сбегает от своих „друзей“ в другой город, находит „терпильскую“ работу, надевает офисный костюм с галстуком, живет на съемной квартире, списывается с малолеткой… А вдруг и его клубная неформалка была несовершеннолетней? Он ведь никогда не интересовался её возрастом, даже на похороны не пришел… Но вот пацана находит усатый псих по имени Бегби, натворив какой-то пиздец в их родном городе, к нему подтягивается белобрысый кореш, они оккупируют съемную хату, и всё начинается по-новой… Качок, который до этого даже о сигаретах подумать не мог, подсаживается на ту же дрянь и сгорает от СПИДа, гигантский груз вины вновь падает на главного героя - он только и может всех подставлять, убивать, подсаживать, сажать и бесконечно косячить, и его друзья делают всё то же самое.       Димон молча сидел на краешке скрипучего дивана-раскладушки, ни разу не переведя взгляда с экрана на свою сегодняшнюю спутницу. Весь фильм он смотрел будто бы обрывками, вспышками, потому как часто его окутывали собственные дерби из мыслей, и тогда уже не было никакого дела до того, что там происходит у киношных торчков-шотландцев. Чувство стыда и невозможность выбраться - вот, что точно было ему знакомо и понятно в этой странной кинокартине. И было ещё одно чувство - чувство, что вот-вот завяжешь раз и навсегда, что уже пора завязать - возраст уже не тот, весь этот „движ“ становится в тягость, но что-то постоянно мешает…       Тем временем Наташа уже погрузилась в сон, видимо, утомившись непонятной ей историей. Она мирно посапывала, съехав на пол и оперевшись спиной о диван. Димон остался наедине с киношным косячником, потерявшим себя. Сюжет плавно подбирался к своей завязке. Ушлый друган предложил последнюю „делюгу“, перед тем, как всем захочется разбежаться: толкнуть крупную партию, купленную у каких-то русских моряков. Абсолютно все воодушевлены, а главный герой чует какой-то подвох и не хочет в очередной раз вляпываться в не пойми что - но вляпывается снова, неотвратимо. Очередная „последняя“ ширка перед „новой жизнью“ - в этот раз ради общего дела, дегустационная. Товар хороший - надо толкать. Дальше то ли перелёт, то ли турне на поезде, все вместе, все повязаны друг с другом… Другой город, они снимают одну комнату в отеле, в ней же проводят „сделку“ с мутными бандосами, но вроде бы „делюга“ выстрелила - они заработали 16 кусков английских денег. Наверное, это много, особенно, если курс больше доллара… Друганы хотят поделить куш на четыре равные части, по четверке каждому - и где же подвох? Идут отмечать в свой английский паб, но бухать начинают, как в русском кабаке, и только главный торч сидит на едва уловимой измене, это напряжение передается через экран… Усатый псих в их „бригаде“ снова устраивает погром, но сумку с деньгами из рук не выпускает! Они, на удивление, не просрали бабки в этой потасовке и успешно вернулись в номер на ночевку. Всё, счастливый финал походу?       Все засыпают, псих крепко обхватил спортивную сумку с наличкой, главный герой что-то начал обдумывать, заглядывая самому себе в глаза через зеркало, будто бы в поиске внутреннего одобрения… Кажись, Ошпаренный понял, какая мысль закралась у него в голове. Парень начал медленно и почти бесшумно одеваться, натягивать кроссовки и осторожно оглядываться на своих „товарищей“. Кадр спустя он уже потянулся к заветной сумке, бережно размыкая „замок“ из рук усатого психа - тот шелохнулся, но из глубокого сладкого сна не вышел, и вот шестнадцать штук целиком попали к главному герою, который уже навострился к выходу. Из номера отеля его проводил перепуганный взгляд тупого добряка-кочерыжки, дверь почти без скрипа выпустила подлеца наружу.       - Так почему же я это сделал? Могу предложить миллион причин, и все лживые. А правда в том, что я подлец. Но я исправлюсь. Непременно исправлюсь. Больше ничего подобного не повторится. Я очищаюсь и иду вперёд, иду по прямой дороге и выбираю жизнь. Я уже знаю, как это будет. Я буду такой же, как и вы: работа, семья, долбаный ящик в полстены, посудомоечная машина, тачка, музыкальный центр и электрооткрывалка…       На лице этого чувака впервые появилась искренняя улыбка, трезвая, готовая к той самой скучной и нормальной жизни. Ради этого ему пришлось кинуть друзей и сбежать с полной сумкой бабок. Он подлец, но непременно исправится… Подлец, который исправится, непременно… Но по крайней мере его друзей никто не завалил из-за этой сраной сумки, поэтому так легко оправдаться за свой косяк! Их не расстреляли менты на ровном месте, блять! Ему даже не за что раскаиваться по факту! И потому он может сейчас идти с этой сраной сумкой и лыбиться в затухающий объектив кинокамеры… И почему только это дерьмо заставило так проникнуться проблемами торчков, которые кидают друг друга на бабки?!       Димон резко схватил пульт, выключил видак на последних оставшихся секундах фильма и, метнув пульт обратно на диван, прошёл на балкон быстрым, но тихим шагом, чтобы не разбудить девушку. Достав из кармана помятую пачку „Парламента“ и покоцанную зажигалку „Zippo“, он нервно закурил.