Фрида

      Выкуренная сигарета, кажется, сильно вдарила по мозгам… Наверное, это из-за стресса или из-за того, что это первая доза никотина за весь странный дурацкий день. Голова надулась, как воздушный шарик, наполненная до предела гелием, и, если бы не позвоночный столб, она бы в тот час оторвалась и улетела прямиком с окна этого балкона. Серость окружающих пейзажей вместе с угловатыми коробками соседних панелек выкрутилась на максимум: будто бы кто-то настроил в глазах максимальную контрастность, и теперь углы домов буквально врезались в зрачки, как шипы. Вместе с тем изображение мира стало пугающе плыть. В ушах загудело, благо, вокруг не было ни души, которая могла бы производить хоть малейший дополнительный шум - он непременно срезонировал невыносимой слуховой болью внутри. Димон уже успел познакомиться с этим состоянием, когда чуть не умер по дороге к Собачихе - тогда кровь шла ручьем, казалось, не из пуза, а напрямую из башки, это точно предвещало скорую потерю сознания. Почувствовав, как силы уходят от конечностей, а голова уже „отрывается“ от тела, он схватился за кривые железные перила балкона обеими руками, то ли как за поручни, то ли как за тюремную решётку. Высокочастотный „писк“ в ушах перешёл в монотонный низкий гул…       Бум-бум-бум-бум… Как стук собственного сердца, выводимый со стетоскопа на гигантский сабвуфер… Буханье потихоньку стало обрамляться ритмом. Появился речитатив:       „DIVE BOY DRIVE BOY DIRTY NUMB ANGEL BOOOOY IN THE DOORWAY BOY SHE WAS A LIPSTICK BOY…“       „Кассета что ли заново запустилась?“ - подумал Димон, узнав недавний мотив, услышанный пару минут назад в странном британском фильме.       - Вшпаренный! Вшпаренный! Ну здравствуй, котёнок! - откуда-то сзади его позвал до боли знакомый женский голос, заглушенный, будто накрытый гигантской чугунной кастрюлей. Голос никак не унимался, - Вшпареныш, ну камон!       - Я же… Я же сотни раз говорил тебе не называть меня так… Зови меня, как пацаны, Ошпаренным! - сквозь свой полуобморок с закрытыми глазами промямлил Димон своей подруге, ещё пытаясь вспомнить, кем она ему приходится, и почему он так сходу нашёл, что ответить.       - Ну всё-таки ты Вшпаренный, раз мы с тобой увиделись! Признавайся, это ведь не табачная сижка, а?! - с игривым смехом продолжал далёкий голос.       - Стой, подожди… Ты… - ещё тише из последних сил вырвалось из „улетающей“ головы, ноги уже почти не держали, поэтому тело понемногу скатывалось на холодный пол с кафельной плиткой.       - Да-да… Я!       - Фрида? - Димон наконец вспомнил имя горячей тусовщицы, которая уже пару лет как отправилась на свой последний „сейшен“.       - Вспомнил что ли?! Чел, я думала, что я тебе так и не успела представиться, прикинь? Ты вообще когда-нибудь ко мне обращался по имени?       - Не-е-е-е… помню-ю-ю-ю… - и тут в глазах вырубили свет, а голова оторвалась от единственной точки земной опоры, наверное, это и называют невесомостью… Ноги стали лёгкими, гул прекратился, и голос из под кастрюли вдруг вырвался наружу, став чётким и по-ощутимому близким к уху, как и танцевальный бит группы Underworld.       Перед глазами затанцевали разноцветные „зайчики“, окутанные обильным дымом, больше похожим даже на какой-то пар. Из этого густого облака вышел тот самый голос. Фрида! Такая же, как и в их последнюю встречу, какой её запомнил Димон: взрывная причёска-ёжик, которую она всегда называла „рваным пикси“, с ослепительно белыми, осветленными едкой перекисью, волосами с прожилками холодно-синей краски, красные очки с узкими овальными стёклами - она носила их почти всегда, хоть они и не прятали её вечно „играющих“ зрачков, а на глазах же - неизменные кривые стрелки, нанесенные в один агрессивный, но точный штрих, которые дополняет тёмно-фиолетовая, почти чёрная помада на губах. Форма одежды, как всегда, боевая: обтягивающий дистрофичное, „героин-шиковое“ тело эластичный костюм, будто инопланетный купальник, в абстрактных цветастых рисунках - хотя, конечно, не цветастых, а кислотных; поверх накинута классическая бирюзовая мастерка „Адидас“ с немецкими флагами - для Димона такой прикид годился разве что только под „стрелки“ поздним вечером за городом, потому что замарать было не жалко, а для кого-то простые „спортивки“ с рынка приглянулись так, что им не впадлу было за них отвалить целое состояние, выкупив шуршащую олимпийку у ушлого торгаша-поляка в трёх шагах от ЦУМа; на ногах какие-то непомерно дутые кроссовки „Рибок“, в которые можно было залезть целиком, на языке торчали выпуклые ярко-оранжевые баскетбольные мячи с надписью „PUMP“. Ни баскетболом, ни футбольной „Бундеслигой“ Фрида никогда не интересовалась, но одевалась всегда так, будто бы работала в школе заряженной физручкой с парой-тройкой спортивных титулов. Хотя за клубные „расколбасы“, которые могли длиться и всю ночь подряд, ей смело можно было выдать звание „КМС“, несмотря на далеко не здоровый образ жизни.       Девушка появилась сверху, прямо над лицом Димона, и тот наконец понял, что лежит на полу. Он быстро вскочил, и радуга из световых точек завертелась, будто „вертолет“ после хорошей пьянки - дезориентация мощнейшая…       - Кстати, поч… почему Фр… Фрида? - болезненно заикаясь, тут же спросил Димон, теперь уже глядя прямо в глаза обладательнице неожиданно навестившего его голоса.       - Помнишь, у Булгакова чувиху так звали? Считай, я как она, тоже теперь вечность по балам Воланда вписываюсь! - И тут Фрида засмеялась в надежде, что её давний друг поймёт что к чему и тоже засмеется.       - Чё за чувиха, какие балы?       - „Мастер и Маргарита“ вообще-то твоя любимая книжка, я-то думала ты только в кинематографе позер, всё пытался что-то из себя строить, мол, шаришь за артхаус и всё такое, а сам даже классику переварить не смог, наверное, после „120 дней Содома“ ныл, как баба? Признавайся!       - Ничё не ныл, просто говно твой фильм и всё! Или мне нужно было на этот шедевр снять штаны да наяривать, успевая ещё сравнивать режиссера с Тарковским? Ну, кстати, извини, что я тогда так резко высказался… Надо было что-то выдумать, что типа он мне понравился, да? Если в нём чё-то умное есть - объясни, я пересмотрю!       - Да ты не переживай за фильмы, дерьмо всё это! И в тот день я на тебя нисколечко не обиделась, просто поняла, что ты - ПО-ЗЕ-РРРРРР! - На последней „Р“ она зарычала, игриво, как кошка, и стукнула указательным пальцем Ошпаренному по носу, легко, буквально по кончику.       - А чё за бал-то? - Димон и вправду не читал своей „любимой“ книги, даже в школе как-то слишком удачно ознакомление с Булгаковым прошло мимо него благодаря сезонному гриппу.       - Какой ты нетерпеливый… Подожди ещё! Ты позер, ведь так? Из фильмов ты смотрел только американский шлак по типу „Крестного отца“ и „Рокки“, хотя всегда лез обсуждать Кубрика или Линча… В книжках ты тоже, походу, много где привирал - тебе только макулатуру про братву свою воровскую в переходе покупать по сто рублей за килограмм… А когда мы с тобой на выставку попёрлись, помнишь, что ты заценил? Сказал, что „супрематическая композиция“ - „хуйня какая-то кубическая“, и попёрся к картине, где баба с большими сиськами с самоваром за столом сидит! В „мерине“ своём просто замонал со своим Малером и Бахом! Ты пойми, такое унылое говно никто даже во времена Малера и Баха не слушал, нормальный пипл от техно тащится - вот она где, высокая культура! Только вот до Москвы с Питером она запоздало чутка доходит, настоящее-то мясо всегда в Берлине и на Ибице было, только у меня бабла никогда не водилось свободного, чтоб смотаться туда… Ещё девки говорили, где-то в Крыму фест уже несколько лет как открыли - „Казантип“ называется, там тоже какой-то дикий движ ежегодно! Что ты всегда говорил про мою музыку? А впрочем, какая нафиг разница, если ты на своего Малера дрочишь, высококультурный ты наш! Я, вообще-то, немного не про это сейчас тебе мысль доношу… Блин, подожди, сейчас подумаю… Короче, вот! Ты всегда и во всём был позером - и не пытайся меня переубедить! И это короче херово… Не потому что ты суешься тогда рассуждать за нормальные фильмы с высокомерным фейсом, а потому что ты потом и по жизни начинаешь вести себя как позер, понимаешь о чем я? - Речь рейвершы начала разгоняться, а зрачки, как показалось, то сужались, то расширялись, словно дышали очередной „таблой“, которыми она любила упарываться в таком наряде.       - Будто бы чуть понимаю, но продолжай…       - И вот короче! Ты и по жизни позер, а в твоей-то жизни не такие, как я, ты же не про кинцо рассуждаешь, а свои пацанские темы двигаешь, так ведь? И вот в них ты тоже короче позер… Сейчас, не перебивай! Я добью мыслю! То бишь, ты становишься не тем, кто ты есть, выставляешь себя не тем, кем ты есть или как? Блин, короче! Понтов дохера, а все пустые, но ты не перебивай! Это не то, что я типа осуждаю или как-то задеть хочу, ну короче! Пустые понты, позерство… За это отхватить ведь можно, теперь чуть понятнее? Какие-то проблемы можешь нажить, если дальше выебоны будешь строить, вот я о чём! К нам в клубешник как-то часто заезжал один дядька, авторитетный, прям супер-крутой, всегда на „шестисотом“ с охраной и прочей лабудой… Вот он-то реально был крутой, но он позерством не занимался! К нему все клубные шаболды сами липли, он даже их никак не клеил - они будто бы без этого чувствовали, что чел непростой, никогда ни с кем первым не рамсил - если задирались, он как-то им тихо всё объяснял, и те отваливали - прикинь?! Он даже мобилу старался не доставать, чтоб, знаешь, все видели, что она у него есть. Если кто-то по этим бандитским делам звонил, чувак просто на улицу выходил, ну, без этой, показухи, чтоб спецом громко обсуждать… А ты? Как-то сам позвонил какому-то Килле, и давай на всю улицу в трубу орать, что „охеревшего коммерса в бетон закатаю!“ - тот бы чел над тобой просто поржал, какой ты нелепый тогда был! А если б какая бабка тебя услышала и к ментам пошла? И всё из-за пятиминутного позерства… Простые смерды и так нихера про тебя не поймут, хоть ты с огнемётом по городу гуляй, а челы покруче и без этого поймут, что сожрут тебя, если их сильно выбесишь своими понтами, ну камон!       - Вроде понял… Но это я и без тебя понял.. Уже! „Лупатого“ у меня отжали - за позерство и отжали! С пацанами из города свалили и оказались в полной жопе! Теперь нихера у меня не осталось, надо было тебе раньше всё это сказать!       - Прости, котёнок! Я же не знала, что отъеду с первого же чека „белого“… Бывает! Я обязательно бы сказала раньше!       - Надеюсь, хоть в этом не я виноват? - почти с упрёком и легким раздражением выпалил Димон.       - Да меня походу новый дилер развёл, какую-то бодягу впарил. Я еще главное спрашиваю его: „А чего это порошок такой мутный, и говно какое-то большими кристаллами примешано, белый же не просто так белым называться должен?“, а он мне: „да ты не секёшь фишку, чикса, это голландский стафф, я за ним лично на самолёте по выходным летаю!“ - вот урод, а?! Как же эту суку звали? М-м-м-м… Точно! Джереми, чертяка сраный!       Димона как пронзило током от её слов. Это имя он узнал совершенно точно. И никакой это не Джереми! Витёк Хряк взял такое пидорское погоняло специально, чтобы проще было баражить в среде тусовщиков и мажоров, осевших в московских клубах - его там принимали за своего. Такой козёл в Москве был единственный, а самое мерзкое - они хорошо друг друга знали с самого детства.       Димон рос с Витьком в одном дворе, до того, как родители получили новую квартиру в приличном доме. Семья у Хряка не была богатая, но и не совсем уж отбросы, тем не менее, Димина мать всегда относилась к ним с презрением, чуть ли не запрещая сыну с ним общаться. Не сказать, конечно, что дети тесно общались - скорее, просто часто пересекались друг с другом. Чуть позже мамино презрение к Хряку привилось и Димону, и появилась некая надменность, желание позиционировать себя на голову выше. А когда Ошпаренный сдружился плотнее с Котом, они стали задирать Витька вместе: Димон всячески обыгрывал его природную полноту, превращающуюся по мере взросления в обрюзглость, а Костя любил раздавать нелепому толстяку поджопники под дикий гогот. Хряк не обижался - скорее всего из-за общей инертности характера, у него не было на это сил и энергии, да и своё положение в пацанской иерархии Витёк понимал прекрасно изначально, и ему было не обидно променять какой-то дворовой авторитет на нажористые котлеты с тонной майонеза, за которые ему тоже неоднократно накидывали обидных шуток и подзатыльников. А потом Витька Хряк куда-то потерялся, так и оставшись в воспоминаниях пацаном эдак лет тринадцати-двенадцати, никто не знал, как выглядел и чем занимался повзрослевший пухлых увалень, которому ежедневно раздавали поджопников за гаражами. Если бы они так и не пересеклись ещё раз, Димон бы мог охарактеризовать его как несуразного, но в целом безобидного тихоню, быть может, появилось бы даже чувство стыда и раскаяния за подростковую травлю буквально без объективных на то причин. Но Хряк встретился на жизненном пути ещё раз.        Тогда Кот уже плотно занимался единоборствами, пропадая целыми днями на тренировках. Видимо, мозги на спаррингах ему отбили так, что его двинуло на теме ЗОЖ и идеологической борьбе за процветание своего района, наверное, еще немного, и он бы попал в группировку к скинхедам, благо, фигуры национал-социалистов ему не импонировали от слова совсем. К палаткам с нерусскими торговцами фруктов Костя относился еще более-менее спокойно, а вот барыг всех сортов не переносил на духу: не важно, были ли они со своего или чужого района, торговали ли они здесь или в другом конце города, но если хоть кто-то попадался - его судьбе не позавидуешь. Часто Кот гулял с Димоном по родным дворам, и им попадались дети, которые шкерились где-то за гаражами или у подъездов с сигаретами или бутылкой дешёвого пива на всю малолетнюю компашку - тогда Кот ловил одного из них и допрашивал, кто и когда купил им эту дрянь. Димон только посмеивался с этой великой воспитательной миссии, но в любой движ впрягался без проблем, просто ради интереса: точно так же ходил базарить с местными пожилыми алкашами, избивать рослую шпану, которая закупала на всю школу табак и бухло, забегал громить ларьки, где поштучно продавали убийственную „Приму“ или сладко-водочную газировку даже семилеткам. Даже местные менты стали постепенно проявлять уважение к этой деятельности, что давало полный карт-бланш на все пацанские делюги - их попросту никто не хотел трогать, потому что на районе держалась атмосфера внешнего благополучия, где подростки зависают на турниках и колотят грушу, а не лежат с башкой в пакетике клея в подворотнях. Вот Витька Хряк и снова стал жертвой их дуэта, теперь уже стопроцентно по делу.       - Эй, мразь, ты чё там раскладываешь? Повернись сюда, поговорим, бля! - Кот издалека заприметил подозрительного типа, ползающего на корячках возле трансформаторной будки и распихивающего в щели этой будки какие-то мелкие пакетики. Они с Димоном мигом метнулись в его сторону, пока тот не успел смекнуть, что делать и куда убегать.       - Нихера се, Костян, это походу Хряк!       - Чё за Хряк? Э-э-э, стой на месте! Слышь?! Мы тебя знаем, мы тебя и так и так достанем!       - Витёк Хряк, а ну стой! Ну ты прикинь, жиробас так и остался таким же жиробасом, ха-ха-ха!       - А, Хряк? Ну иди сюда, а не то я тебя отпиздячу!       Витёк замер на месте, из гигантского кармана его необъятного худи посыпалась куча одинаковых мелких пакетиков, таких же, какие он распихивал по щелям только что. Пацаны подбежали к нему и встретили смачным пинком под дых. Их старый знакомый с писком вдохнул, начав астматически задыхаться от силы полученного удара. Кот схватил толстяка за шкирку и стал тыкать мордой в пыльную траву под ним.       - Димон, посмотри, чё за говно с него посыпалось?       - Я тебе торчок что ли? Я в сортах говна не ориентируюсь!       - Отвечай, чё пихал сюда? А то я твою жопу на две части разведу, сволочь жирная!       - Крокодил!       - Чё мелишь? Крокодил зелёный в мультике с Чебурашкой ходил, а это чё за хуйня!       - Да я вам отвечаю! Крокодил это! Порошок такой, его по вене пускают! Наркоманы за него все деньги отдадут, а зелье копеечное! А в трансформатор пихаю, чтоб не лично в руки, чтоб они не сдали меня никому, они же за эту херню и с ментами не замараются работать, я уже так попадался… Э… Отпустите, пацаны! Я больше тут ходить не буду, отвечаю! А вечером в той же щелке деньги оставят - забирайте себе, пацаны!       - Ты чё нам предлагаешь, чёрт?! Чтоб мы с этого дерьма кормились, как ты? Забираешь все это нахуй и чтоб больше я на районе тебя вообще не видел!       Кот ещё пару раз стукнул Хряка по затылку, вдавив его морду в землю, а Димон лишь стоял рядом и следил, чтоб новоявленный барыга не рванул вперёд раньше времени.       - Всё, вали! - на прощание для ускорения Костя поддал ему сильного поджопника, и тот полетел в сторону трансформаторной будки, проехав на коленях пару сантиметров. Витёк быстро собрал все пакетики, прошарился в одно непрерывное движение по щелям бетонной коробки и скрылся со своим имуществом с громкой отдышкой. Димон проводил взглядом его удаляющуюся фигуру, ещё более огромную и несуразную, и в голове у него затаилась какая-то хитрая, но пока не оформленная до конца идея, которую, естественно, ни в коем случае нельзя было озвучивать Косте.       Несколько дней спустя Димон наткнулся на Хряка уже возле университетской курилки. Его старый знакомый тут же испугался и почти умоляющим голосом стал кричать:       - Дима! Только не бей! Я со всем завязал! Я тут просто гуляю, честно!       - Да погоди ты, не кричи… А ты не пиздишь мне, дружок? Карманы вывернешь или мне помочь?       - Не… Не надо… Это последняя партия, честно… Тут… Да я даже не тут… А…       - Всё - завались! Иди поближе, да иди, не бойся, ё-мое! Просто пообщаемся, - Димон подвел его к себе, словно пытаясь задушить, и, наклонив голову Хряка поближе, уже шепотом продолжил, - Слышь, а как ты это… До такой доставки бесконтактной додумался?       - А… Ха-ха-ха… В фильме подсмотрел, американском… Меня ж тогда ментам сдали, я ж говорил, теперь осторожнее действую…       - Ну круто, круто… Не, я реально тебе говорю! Я тебя бить не буду, это Костян на спорте помешан, я так - за компанию… Я тебе предложить вот что хочу: давай короче сотрудничать, я буду твоей „крышей“, а ты со мной делишься 60 на 40 - пошло?       - Сорок тебе?       - Охуел что ли? Мне 60, тебе 40 - это ещё по-божески… А если такой жадный, мне никаких проблем Костяну на пейджер цинкануть, что ты здесь, он приедет сюда со всей своей сборной по боксу тебя разматывать! А если будешь щедрым - я тебе еще злачное место покажу, где богатые торчи тусят, будешь нормальными суммами задвигать, а не муку с пылью по трансформаторам раскладывать.       - Я… Я… Согласен! - уже дрожащим заикающимся голосом ответил перепуганный Хряк.       - Ну вот и классно!       После этого разговора они обменялись пейджерами, и Димон навёл своего нового партнера на целый список элитных ночных клубов, где по полной отрывались дети богатеньких родителей-бизнесменов, иностранные диджеи от Ямайки до Лондона, представители братвы новой формации и его одногруппники-тусовщики, которые возле барной стойки пребывали чаще, чем за партой в аудитории университета. Витька же очень быстро влился в новый антураж, выучил номенклатуру самых современных и дорогих веществ, которые поднюхивает, подкалывает и подъедает элита в туалетах тех же клубов, обзавёлся целой сетью поставщиков и постоянных клиентов. Димон лишь радостно подсчитывал прибыль от своего „теневого бизнеса“, ни слова не промолвив перед пацанами. Теперь уже не Хряк, а клёвый чувак Джереми, прикидывающийся то американским художником, то норвежским гомиком, был незаменимой „палочкой-выручалочкой“ не для крокодиловых наркоманов с гниющими ногами, а для звёзд шоу-бизнеса, которых он раньше мог видеть только по телевизору или на первых страницах таблоидов со сплетнями. Всё это время он не забывал делиться по-честному с Димоном, отдавая благополучно свои 60 процентов с прибыли, которые чуть позднее всё же снизились до ровно половины. Не потому что Витька Хряк когда-то вообще чтил обещания и договора, а из-за банального страха перед потенциальной силой группировки Димона и его „братков“ - какой-то это был животный страх, тянувшийся ещё с детских лет, какой может быть, например, перед злой строгой воспитательницей детского сада, с которой случайно встретишься хоть через двадцать, хоть через сорок лет на улице, хоть она больше никогда не лупанёт тебя игрушечным солдатиком по голове. Когда Джереми заработал на своё имя, имя стало работать на него - в его безупречной работе не сомневался больше ни один опытный употребитель, это был эталон качества и всех новомодных трендов.       Широкая клиентская база и высокое доверие к его фигуре позволили Хряку понемногу „оптимизировать“ качество своей продукции в угоду экономических соображений. Теперь лютые голландские марки пропитывались ещё и обычным столовым уксусом, те же нидерландские „колёса“ уменьшались в диаметре, а всё отрезанное перемалывалось и мешалось с аптечной валерьянкой, бодрящие порошки из Эквадора примешивались к подмосковной муке для блинчиков, а чистейший „белый“, бережно приготовленный из молодых афганских маков, начал постепенно мутировать в старый добрый „крокодил“, с которого барыга Витька и начинал свою никчемную карьеру. Но подсевшие торчки винили во всём свои вкусовые рецепторы и возросшую толерантность, но никак не безупречного Джереми - их лучшего друга, который спасёт их в любой час дня и ночи, стоило только набрать его номер. Димон особо не вникал во внутреннюю „кухню“ своего тайного коммерса, его бы это стало волновать только в случае значительного уменьшения прибыли. А прибыль в последнее время и не думала спадать, даже с учётом того, что его „юзеры“ стали один за одним подыхать…       Видимо, и Фрида попала в его сети, став „жертвой“ его агрессивного „маркетинга“ и скотской внутрянки, которая осталась такой же - Хряковской… Значит, и тут Димон частично, но всё же виноват. Может, надо было продолжить их набеги на барыг с Котом, тогда всего этого бы не было?       - Слушай, Фрида, ты всё равно… Прости меня на всякий случай, а? Ну как будто бы я всё равно виновен в твоей…       - В моей гибели! Да не - забей! Мне тут даже кайфовее. Я как эта тёлка из Булгакова, ну которую на вечно заперли, и у неё короче каждый день бал у Воланда, во короче! Ну я говорила про это вроде как, да? Тут такая расколбасная музыка, кайф! И никогда никакого похмелья, вечный кайф! Только холодрыга - кошмар… Я ещё этих видела, как их… Блин! Ну твоих корешей… Один худой такой горбатый и второй громила широкий, оба светленькие такие!       - Килла с Рамой?       - Точняк! Только очень-очень далеко, может, и не они были. Они мимо клубешника прочесали куда-то вдаль, даже не посмотрели в эту сторону… Ну, наверное, такие братки, как вы, куда-то в кабак с шансоном попадают, и им тоже в кайф! - тут Фрида снова игриво засмеялась, будто бы рассказывает о чем-то совершенно обыденном, - Вшпареныш, а ты ж не умер ещё, не? Ты какой-то другой что ли, не как все вокруг, и… тёплый! Как батарея - ха-ха-ха!       - Вроде пару минут назад жив был, сейчас не знаю… Но мне уже как-то насрать, если честно, если надо - значит с тобой тут останусь…       - А не, вспомнила! Блин, чё-то у меня сегодня котёлок, как заводной, это, наверное, от той пурги, которой меня этот якут напоил, молочная жижа какая-то…       - Какой якут?       - Его звали Айдын или Айтыл, ну короче не бери в голову! Во: он называл эту бодягу „кумыс“! Короче, этот шаман или хрен его пойми кто, сказал, что он сюда пришёл на время, ну типа какой-то астрал или хрен пойми что… И потом сказал, что… Сказал что ты здесь тоже окажешься, но так же, как он - ненадолго… И мне нужно было что-то тебе передать… Фак, а что я должна была тебе передать?       - Я пока вообще тебя не понимаю…       - Он попросил тебе передать… Просил… Передать… О! Просил передать, что есть какой-то дикий кот в клетке, и тебе надо спастись, чтобы его освободить - как-то так короче!       - От чего спастись?       - Этот якут хреново объяснил, но как будто на тебя теперь кто-то охотится, как на этого кошака. Ой, у тебя руки растворяются, ха-ха-ха. Смешно!       - Быстрее, пока помнишь! Как спастись и кто охотится на меня, тебе он рассказал?       - Сказал только тебе отыскать обратно чёрную повозку, в ней какая-то сила… Я ему говорю еще: „а чё за молоканку ты набодяжил, дай хотя б рецепт - вон как тебя прёт, шаманчик!“ А он взял и растворился, вот как ты сейчас… Ну всё, походу пока!       Димон ощутил, как в его конечности возвращается физическая тяжесть, а голова вновь притягивается к телу, наполняясь артериальной кровью, Фрида погрузилась в кромешную темноту и растворилась сама, яркие „зайчики“ с танцпола исчезли, как и музыка, над собой он ощутил голос Наташи:       - Димочка, что с вами? Вы в обморок упали! Вы не ушиблись? Вставайте же скорее!       Наташа перепуганно дергала его за рукав куртки и чуть ли не всхлипывала в мольбах, чтобы он поскорей очнулся.