У Собачихи

      - Собачиха, ты тут? Открывай, Собачиха! - Димон колотил входную дверцу ногой, параллельно стараясь вглядеться в почти непрозрачные окна.       Ему было трудно удерживать в руках бездыханное, но пока еще не безжизненное тело, ведь кроме физического веса, на его плечи упал ещё и вес огромной ответственности - любое неаккуратное движение может доломать ей ребра, или ещё чего хуже... Только сейчас в глаза бросилось полное отсутствие снега вокруг - а ведь буквально пару дней назад тут были сугробы по колено. В мутных окнах ничего не разглядеть. На время Димон затих, чтобы прислушаться, есть ли вообще кто-нибудь внутри - стояла абсолютная тишина. Неужели... неужели эта... эта машина привела его сюда просто так?! Нет тут никакой Собачихи - она или померла, или это вовсе не тот дом, или эта чудо-бабка вовсе ему причудилась в полубреду от болевого шока...       - Собачиха! Ну пожалуйста... - повторил он совсем уже поникшим голосом, в котором угадывалось ещё не до конца сформированное разочарование.       Димон ещё раз стукнул ногой низ двери, и та будто бы слегка завибрировала, как струна, своими деревянными волокнами, хоть удар был и несильный. И только сейчас до него дошло осознание, что можно было хотя бы попробовать дернуть за ручку перед тем, как безрезультатно стучаться и звать старуху. Какие нормы этикета и показушной вежливости могли быть уместными в экстренной ситуации?! Если даже изба заперта на амбарный замок - придётся побыть бескультурным быдлом и выломать гнилую дверь, разбить грязнющие окна, разбудить криками всю округу вместе с шабутным дембелем, у которого дядька - милиционер...       - Уже и невесту приволок ко мне? Недолго же ты по свету шаболдался... - раздался медленный строгий голос прямо за спиной.       Димон сначала ничего не понял, на секунду ему показалось, что это какая-то фантазия, что-то вроде внутренней совести или прикидок по поводу того, что сказала бы реальная Собачиха, окажись она дома и открыв ему дверь. Не сразу дошло, что нужно обернуться...       - Дядька хоть, её, выспится наконец... Только зря за собой девку хотел увести...       - А?! Откуда... - тут наконец, дошло, что голос не мысленный.       - Не поймёшь всё равно - заноси в хату, пока не окочурилась! - не меняя интонации, но утратив флёр томной загадочности, скомандовала Собачиха сзади.       "А дверь?" - хотел было спросить Димон, но, видимо от последнего стука, она и впрямь приоткрылась, оставалось только раскрыть её полностью, поддев носком через узкую щёлку. Внутри было так же мутно и мрачно, как казалось и снаружи через окна, и уже было непонятно - то ли они были грязными, то ли им просто приходилось транслировать вовне такую трудно различимую картинку внутреннего убранства. Под ногами в такт осторожным шагам поскрипывали чернющие, будто не раз горевшие в пожарах, доски, пахло горькими аптекарскими травами и дёгтем - Димон толком не знал, что такое дёготь, но дегтярное мыло по ГОСТу было даже у избалованных московских детишек, не видевших что-либо за пределами бетонных высоток, поэтому этот характерный запах в спёртом воздухе он распознал мгновенно. Теперь Наташа бездыханно лежала на той же кровати, где совсем недавно в том же состоянии пребывал и он сам...       - А друзья твои... - бабка стояла на пороге и хитро щурилась на гостя, вернув загадочный тон в свою монотонную речь, - где друзья твои, а?       - Не повезло им... Нет их больше! - виновато отвечал Димон, догадавшись, что Собачиха может задавать только риторические вопросы, ведь ответы на все остальные знает уже наперёд.       - Вам же говорили не ехать туда, сами знали куда, чтобы не произошло то...       - Сами знали что... Так мы туда и не стали ехать же, и всё равно...       - Нет, вы поехали прямо туда! Сами поехали - никто силком не тянул! Глупые вы, глупые! И за что поубивали их?       - Ни за что, получается...       "Заткнись, заткнись!" - кричал мысленно Димон, но даже в собственной голове мог делать это только вполголоса, чтобы бабка не услышала - может же и оттуда услыхать. Неужели он без нее не знает всего этого? Сейчас нужно спасать девчонку, а не устраивать судилище с лекциями о морали. Она-то ведь точно разбилась не по своей вине, и даже её родственник-дурачок, как будто бы не при чем по сравнению с жестокой и неизбирательной случайностью.       - Не боись, не сдохнет! Она ещё тебе нужна... А там... ТАМ - от неё пока никакого прока... - в этом успокаивающем вердикте было что-то и от пренебрежения, будто бы Наташа сейчас недостойна смерти, а не то, что особо достойна жить ей вопреки. Была бы достойна для достойной жизни - не оказалась бы нужной именно незадачливому рэкетиру Димону Ошпаренному...       - Выйди.       Собачиха машиниально перевела свой неморгающий взгляд на кровать с умирающей и беззвучно поковыляла к ней, пол почему-то под ней не скрипел, хоть она и выглядела достаточно грузно. Димон, не отворачиваясь от них, спиной попятился к выходу, чтобы как можно дольше хотя бы через визуальный контакт побыть рядом с бездыханной Наташкой, перед которой чувствовал себя от части виноватым. Дверь, как картонная заслонка, раскрылась наружу без лишних усилий. Возле дома стоять было как-то не по себе, поэтому между жутким Бумером и жутким двором странной повитухи с ведьминскими замашками он выбрал первое.       Теперь уже отодвинув на второй план любые свои предрассудки, Ошпаренный решился на то, чтобы "помириться" с этой машиной, потому что в глубине души стало понятно - к ней нужен определенный подход, уважительное отношение, ментальная связь, как бы глупо и по-шарлатански это не звучало, но других названий на ум сейчас не приходило. Не телевизором с Чумаком на экране освятить, и не иконками, приклеенными на бардачок, нужно было сейчас избавляться от негатива - нет, на данный момент, как минимум, нужно было искренне извиниться за все предоставленные в "приключении" неудобства: вырванный трос капота, искореженную уже запущенным двигателем шестеренку стартера, два проколотых колеса, на которых пришлось еще прилично накатать километров, попорченное лакокрасочное покрытие, за которым этот придурок-коммерсант, наверняка, следил, как санитар в операционной, кормежка низкокачественным топливом, пригодным лишь для "жигулей" да "камазов", трещина на лобовом, давно похеренный регламент замены масла с фильтрами, а ещё вырезанный стакан, перебитый номер, перебитая история от и до, в которой уже маловероятны светлые эпизоды эксплуатации - ведь не тронь они Бумера, он бы еще пару лет радовал жопу богатого торгаша компьютерами, и только затем планомерно пошёл по более скромным и менее бережливым рукам местячковых директоров, менеджеров, владельцев мелких магазинов и крупных автосервисов и случайных работяг, однажды дорвавшихся до первых серьезных сумм... В каком-то смысле они с Рамой лишили Бумер его автомобильной молодости и отняли надежды на размеренную автомобильную старость - его автомобильные "одноклассники" могли бы только ужаснуться, узнав про перспективы подобной судьбы. Удивительно же, что машины тоже умеют "в ответку": попользоваться и кинуть - огрызнуться в самый ответственный и неподходящий момент...       Как и в то утро, Димон сидел в кожаном водительском кресле, скрючившись от холода в непригодной для погоды кожанке, крутил туда-сюда руль, настраивал от скуки электромоторчиком боковые зеркала, разглядывал дождевые капли на чёрной бездне капота... Нужно извиняться вслух или можно про себя? И вообще как: официально или неформально? Одно только ясно - нужно делать это искренне, чтобы оно как бы... приняло что ли...       - В общем это... Не знаю, как начать, но короче, я бы хотел извиниться! Да... Помотала тебя жизнь, конкретно! Не нужно было тебя угонять, короче... А хотя - мы же тебя вообще сжечь хотели, а так вот, видишь, обошлось... Но это Рама предложил тебя угнать и себе оставить... Блять, что я несу-то такое?! Всё как-то по-тупому что ли... Не надо было, короче, всю эту канитель устраивать - сейчас бы тебя Кулибин отшаманил, и мы бы тебя обратно куда-нибудь в Латвию или Польшу сбагрили бы - там даже круче было бы... Просто, просто так получилось, короче, и... В общем, я тебя не кину, постараюсь как-то всё исправить, чтоб ты не сгнил... не сгнила... Тьфу, блять! В общем, достойно буду к тебе относиться!       Димону было некомфортно извергать неумелые порывы совести и раскаяния, ещё и истолковывать их не перед живым человеком - от этой сцены так и веяло абсурдом, будто бы он чёкнулся, и здесь для полноты картины не хватало только написания письма Деду Морозу. Что-то подобное он испытывал в детстве, когда приезжал с родителями на кладбище "навестить бабушку" - обычно, это были всякие православные крупные праздники, даты которых он так и не заучил. Мама стояла прямо напротив гранитной плиты и смотрела на гравировку, как на настоящую собеседницу, и заставляла сына говорить какие-нибудь приветственные слова и делиться с памятником, как же они все скучают (но не по памятнику, конечно, а по тому, кто на нем нарисован). Казалось, то детское смущение и трудно объяснимое внутреннее чувство "стрёма", будто бы какой-то "крутой" наблюдатель изнутри, заметив эту странную сцену, будет до конца жизни его высмеивать и стремать, сковывали его всю жизнь... Теперь эти ощущения поднялись из архива детских впечатлений вновь на поверхность, но нужно было их отгонять от себя, как мухобойкой, чтобы из неловкой извинительной речи не пропала искренность.       - Мама, а кому я сейчас всё это говорил? Бабушка же меня не слышит, она же... мёртвая, как бы...       - Бабушка всё равно тебя слышит - под землёй же просто тело, а душа-то... Душа она... Ну, слышит всё, что ей говорят. Вот ты пришёл в гости к бабушке, неужели ей не хочется чего-то теплого от тебя услышать?!       - Ну так если она не в земле, а на небе, почему с ней нельзя поговорить где угодно? Почему мы сюда постоянно приходим?       - Потому что так положено... - уже начинала раздражаться расспросами мать, которая тоже в глубине души не знала ответов и привыкла принимать эти условности как должное.       - Кем положено?       - Праздниками православными, что ты заладил-то? Бабушка их все отмечала постоянно, всегда с календариком ходила, надо уважать память о ней именно таким образом, и никак иначе, а была бы бабушка буддисткой, мы бы еще как-нибудь по-другому её поминали, как бы ей понравилось...       Тогда "внутренний крутыш" временно успокаивался - как будто бы мамины объяснения давали ему понять: "да, по сути для тебя эти речи - какой-то бесполезный бред, но ведь надо исполнять последнюю волю покойницы, уважать её... Так что сейчас быстро произноси заученный текст и дожидайся, когда батёк позовёт вас в машину - ты же не умничаешь, когда нужно тупо рассказывать заученные стихи учительнице, половину слов из которых ты и не понимаешь толком, вот и здесь всё один-в-один, как в школе...".       - Наверное, сейчас можно ещё и к бабке обратиться, помолиться типа... Хотя, обязана ли она помогать тридцатилетнему опездолу, которого при жизни успела только на руках пару раз понянчить? Я ведь даже лица её не помню - даже с памятника... Ну, если вдруг и ты меня слышишь сейчас, бабушка родимая, то помоги как-нибудь там, по-своему, и я обязательно исправлюсь, буду хорошим, даже курить постараюсь бросить, только сама там не накидывай испытаний сверху, в наказание - и без этого испытаний до жопы уже...       Ну как будто бы, даже кривляться не пришлось и что-то насильно выдавливать из себя - полноценная исповедь вышла, пусть корявая и совсем уж короткая. Но дойдёт ли она куда-нибудь? Конечно, Бумер не ответит прямо сейчас резкой перегазовкой и не выдаст сообщений на морзянке через ближний и дальний свет фар - такое может произойти только при сильном умственном помешательстве. Но ведь можно всё равно теперь рассчитывать на молчаливое снисхождение техники, ведь так? Больше он не будет намеренно вести своего невольного водителя/пассажира в западню? Можно, по крайней мере, хотя бы в это ненадолго уверовать, ведь так? Да, если сейчас спасти от погибели эту девчонку, уберечь от разрухи эту машину, а лучше - вернуть её хозяину, если попробовать исправиться (нет - точно исправиться, без попыток), хоть как-то искупить вину перед родителями пацанов, то можно и самому спастись, наверное...       - И вы, пацаны... Простите, если сможете... - сказал напоследок Димон, уставившись на мрачный силуэт покосившейся избы Собачихи.       Рама ведь хотел оставить Бумера себе - тогда, в последний день, перед утром, ну, когда всё случилось... Ему бы точно не понравилось, как с ним обошёлся Димон - по-скотски как-то, выкинул в лес, как допитый шмурдяк самого дешёвого коньяка, оставил там гнить... А с другой стороны - не продавать же надо было на первом попавшемся авторынке?! Себе что ли оставить, как трофей - хах, тоже не прокатило бы... Ну теперь-то они с Бумером - единое целое, монолит, и будут они ехать обратно на запад, к Москве, до тех пор, пока менты не словят или не расстреляют какие-нибудь отморозки помоложе и поглупее - и будь, что будет...              На крыльцо вышла запыхавшаяся Собачиха с испачканными кровью руками:       - Эй, выходи из машины, живее, давай! На чердаке отсидишься - девке твоей дня полтора в чувства приходить ещё придётся, круто её тряхнуло... В жестяной банке что ли вёз её?       Димон приоткрыл дверь машины, но не стал выходить, крикнув прямо из салона:       - Я тут посижу, мне как-то неудобно... Вас... тревожить! У неё есть переломы?       - А тебе-то что? Или ты остеопатом заделался?! А ну - живо в дом!       Он не стал ей перечить и тут же выскочил, чтобы последовать за ней обратно внутрь. Наташа неизменно лежала в том же положении, глаза закрыты, под носом остались кровавые разводы, и только шея почти полностью выпрямилась и уже не казалась жутко изогнутой.       - Наташа, ты как? Сильно больно? - прошептал аккуратно Димон, стоя прямо над койкой, в том числе, чтобы лишний раз не злить Собачиху наглым нарушением тишины. Естественно, девушка ему не могла ответить, даже если боль её не тревожила...       - Чего ты к ней прицепился? В героя решил поиграть наконец, только поздно спохватился... Твоё дело теперь простое - не мешаться тут, дуй на чердак!