Часть 3. Сломанный меч

— Чтобы выйти на новый уровень, нужно, сломав старое, создать новое. Разорвать меридианы и восстановить заново. Умереть и воскреснуть. Ты сам сказал, глава Ди. Ляньхуа устало откинулся назад и прикрыл глаза. — И шанс меньше, чем один из десяти. Ты говорил, Ли Сянъи. — Мог ли я им не воспользоваться? Я правда не планировал выживать. Моя история закончилась. Будучи Ли Ляньхуа, я научился отпускать и отпустил всё и всех, но в последний миг не смог отпустить самого себя, глава Ди. Знаешь ли ты, как это досадно? — Звучит так, будто наш бой всё-таки состоится, глава Ли. — А-Фэй… Идут недели и года, а ты не меняешься… — он страдальчески зажмурился и испустил вздох, воистину по-лисьи изогнув губы в лёгкой усмешке. — Ты ушёл. Бросил. Больше… — Ди Фейшен, великий владыка демонического ордена, сильнейший боец поднебесной, резко отвернулся, словно был где-то на грани между разозлиться и расчувствоваться, и кинул в заклятого врага чем-то тяжелым. — Не уходи. Ли Ляньхуа, к своему удивлению, хотя и чувствовал себя несколько заторможенным, не замешкался и поймал кинутый ему предмет. Он сразу почувствовал некую связь. Его сердце затрепетало, словно он взял что-то родное. Ляньхуа растерянно посмотрел на Ди Фейшена, потом на тяжелый и длинный свёрток и не решился разворачивать ткань. Он сжал предмет, оставшись сидеть в оцепенении. — Фан Добин уже должен был вернуться с рынка. Если приготовит плохую еду, я его убью. Ди Фейшен поспешно покинул комнату. Это момент лишь для Ли Ляньхуа. Для Ли Сянъи. Он позволит ему сохранить эту приватность, как позволил до этого себе одну маленькую слабость. В конце концов, нужно ведь вернуть боевой дух к сопернику, да? Ли Ляньхуа ощутил себя безмерно усталым, когда освободил от тряпок свой, совершенно целый, не сломанный меч. — Прости, что поступил с тобой так, Шаоши. Немного духовной силы — и она потоком потекла по мечу, словно тот и не был сломан. Когда Ди Фейшен увидел обломки Шаоши, в нём что-то сломалось. Возник какой-то надлом, лишающий страсти к бою. Словно его жизненный путь, ясный до мелочей, вдруг превратился в тупик. И назад не повернуть, и вперёд не пойти. Он собрал все обломки — какая бессмысленная жестокость к мечу — впрочем, Ли Сянъи был ко всему мягкосердечен, но так жесток ко всему, что касалось его самого. Жизнь Ди Фейшена никогда не была счастливой. Он был одинок, воистину одинок, но потом у него появился враг, первый равный ему, с которым на вершине мира было хоть и очень тесно, но привычно. Чёрное и белое, словно накатывающиеся друг на друга волны, противоборствующие стихии, явившиеся из вечности. Ди Фейшен карабкался на вершину с лёгкостью и жестокостью, присущей лишь ему, и десять последних ступеней до вершины дались ему даже слишком легко. А потом он увидел его — человека, танцующего на верху всего мира боевых искусств, абсолютно равнодушного к мерзким человеческим страстям, лишенного этой грязи и жажды обладать чужим, которую Ди Фейшен с омерзением видел в каждом. Сам он никогда не жаждал обладать чем-то по настоящему. Орден? Лишь побочное явление. Женщины? В нём жила лишь иная страсть — страсть к бою. Деньги? Имеет ли это значение? Всю жизнь он искал себе достойного врага, и это было ему по-своему дорого. Потому, узрев Ли Сянъи, такого молодого, незапятнанного мирскими страстями, лишь с горящим взглядом и непоколебимой верой в хорошее будущее, свои силы и способность изменить мир, в нём загорелась жажда испытать его. Враг всей его жизни нашелся. В Ли Сянъи он видел страстное и всеобъемлющее стремление к вечной справедливости, его путь и понимание Дао было словно из трактатов самых великих мудрецов, а безрассудство — достойное сказаний. Пожалуй, поэтому он и прославился. Услышав о юноше, первом в цзянху, что сражался, просто чтобы его противник отдал ему ленту и принёс обещание не расчесывать волосы, в глазах Ди Фейшена проснулся азарт. Узнав, как тот во время праздника проник в императорский дворец, его охватила дрожь от предвкушения схватки. Узрев воочию танец сильнейшего в цзянху, легкомысленно выпивающего вино на крыше и привязавшего красную ленту к мечу, чтобы просто удивить девушку, Ди Фейшена охватила одержимость. Спустя десять лет уединения, в конце концов, он не узнал его. Это был Ли Сянъи — нет, Ли Ляньхуа — совсем другой, нежели тот, кого он помнил. Этот неподражаемый человек умел его удивлять. «А-Фэй…» — только он осмелился на такую дерзость в этой жизни. Он понукал Ди Фейшеном и управлял, словно тот был ручной зверушкой, без страха и с иронией, достойной божества, а «А-Фэй» поддавался, позволяя себе быть полностью ведомым в их странных взаимоотношениях. Неподражаемый враг. Враг ли?.. Он не мог объяснить это чувство. Могло ли это быть тем, что люди называют дружбой — Ди Фейшену неведомо. Враг всей его жизни стоял с ним на вершине, просто чтобы полюбоваться видами, мешая крепко стоять и удерживаться на ней, вызывал миллионы раз раздражение и злость, смятение и жажду скинуть его оттуда, а потом махнул лисьим хвостом, запутал его, и сам слез с вершины, своей лениво-равнодушной поступью, и ведь не удержишь, не заманишь обратно. А на вершине после — одиноко и холодно, дуют сильные ветра, словно насквозь пронзают, готовые ободрать мясо с костей. Одиноко. Больно. Странно. И лишь обломки Шаоши — как напоминание, что прошлое не вернуть. Ломая Шаоши, Ляньхуа не думал, что сломал в этот момент не только его. Как собрать себя заново из осколков? Ди Фейшен перековал меч, думая, что это поможет ему собрать заново и себя. Он долго не решался, не знал, что же с ним сделать. Воздвигнуть могилу меча? Оставить на дороге? Отдать Фан Добину? В конечном счёте, он просто воссоздал его из осколков и позволил себе самую мелочь — нанести иероглифы на меч, как эпитафию старинному врагу и другу. «Луна в пучине Западного моря, Где же поймать весенний ветерок?» Увидев этот поэтичный каламбур из названий их техник прямо на своем мече, Ляньхуа засмеялся. — Ты всегда был совершенно неподражаем, глава Ди.