Глава 14. Отравленный кулон и подорванное доверие

Октябрь 2018 Переворачиваюсь на правый бок, натыкаясь на лежащего на спине Пьера, и без всяких раздумий, по-хозяйски, убираю его руку так, чтобы самой удобно устроиться на его груди. Он и сам не против, потому что уже через секунду обвивает мою талию, обнимая. — Ты очень непредсказуемая, знаешь об этом? — спрашивает тихо, чтобы не нарушить утреннюю, наверняка почти обеденную, идиллию. — И что же я только что такого сотворила, что ты делаешь такие выводы прямо сейчас? — интересуюсь пока что нейтрально, без возмущения. — Подобралась ближе и заполучила объятия, — коварно улыбаюсь, потому что оттого, насколько легко его удивить, на душе разливается приятное тепло. — От неприступной крепости до тесных телесных взаимодействий один шаг. — Тесных телесных взаимодействий! — повторяю, смеясь. — Ты как такую формулировку выдал вообще? — отстраняюсь от него, переворачиваясь на спину, чтобы вволю рассмеяться. — Так и знал, что ты зацепишься за это, — его голос звучит неподалёку, а матрас совсем рядом со мной прогибается, из чего делаю вывод, что он подобрался ближе и, более того, прямо сейчас нависает надо мной. — Знаешь, как я удивился, когда ты начала заигрывать со мной на ужине, а потом мы и вовсе перешли в кровать? — Да, и той же ночью я тебе сказала, что мы оба получили желаемое. Мотив объяснён. И почему тогда я непредсказуемая? — Потому что ты всё ещё ведёшь себя со мной так, словно тебе… спокойно и комфортно. И безопасно. — Ой, ну да, раскрыл меня! — вздыхаю, на самом деле совсем ни о чём не жалея. — А что, я после секса должна была прогнать тебя из особняка и сказать, чтобы ты начинал с любовных писем? А потом через неделю мы бы встретились на прогулке, ещё через месяц — за ужином, потом бы только поцеловались, и так глядишь через год дошли бы до постели… А, нет, никакого секса до свадьбы вообще-то! — со всем выражением, на которое только способна, расписываю я. — Так было бы предсказуемо? — Так было бы в твоём духе… — Я люблю издеваться над людьми, но не до такой же степени! — усмехаясь, отвечаю я. — А, как ты выразился, неприступной крепостью была, потому что ты был наглецом из Бордо, не имеющим понятия, что такое личные границы и зачем их нужно соблюдать в приличном обществе. Чувствуешь разницу, дорогой? Или тебе получше объяснить, чтобы… — Не надо, я понял, — сдержанно прерывает меня, а затем я ощущаю лёгкое прикосновение к своему подбородку. — Буду теперь просто молча поражаться твоим выходкам, — обещает и коротко целует меня в губы, чтобы не успела ничему возмутиться. — Вставать сегодня будем? — А сколько сейчас? — Пятнадцать минут первого. Уже пора бы и пообедать, а мы ещё не поднимались с постели. — Ну а кто виноват? — беззлобно спрашиваю, даже не пошевелившись. — Ты пришёл со своим подарком аж в шесть утра! Хотел после этого сразу пойти подавать признаки жизни? — Прошу заметить, это было твоей инициативой устроить прекрасное романтичное утро! — в тон восклицает он. — Ты меня ещё и обвиняешь? — уже наполовину серьёзно вопрошаю я, приподнимаясь на локтях. — Мог и не реагировать на мой намёк провести время вместе в кровати! — Хорошо, ладно, я понял — вина полностью на мне, — он нежно касается моей щеки, проводя по ней костяшками пальцев. — Только не злись, пожалуйста, — тихо просит он, и я действительно успокаиваюсь. Даже желание съязвить в ответ пропадает. — Ради тебя постараюсь не злиться до самого обеда, — честно, без капли озорства, обещаю и слышу с его стороны тяжёлый вздох. — Тебя что-то не устраивает? — уточняю на всякий случай. — Нет-нет, это прекрасное решение, Беатрис! — тут же уверяет он, и я довольно улыбаюсь. Слышу, как он поднимается с кровати, а сама остаюсь лежать, ожидая, когда тот выйдет из комнаты. На его вопрос, почему я не сдвигаюсь с места, просто отвечаю, что хочу спокойно собраться, пока он будет готовить нам завтрак (или обед); намёк улавливает тут же, бросая в ответ, чтобы я спускалась через двадцать минут. Когда дверь за ним тихо закрывается, откидываю одеяло в сторону, принимая положение сидя и спуская ноги на холодный пол. Волосы тут же падают на лицо, мешая, и я раздражённо завожу их за уши и откидываю на спину, пока ищу резинку, чтобы и вовсе собрать их наверху и спокойно принять душ. После довольно-таки быстрых водных процедур выхожу обратно в спальню, раздумывая, что же сегодня надеть: не планирую выходить на улицу, значит, можно выбрать что-то не совсем тёплое, но поскольку на улице уже стоит холодный октябрь, в доме весьма прохладно. В гардеробной задумчиво вожу руками по тканям, припоминая каждую вещь и представляя, как она на мне смотрится. В итоге останавливаюсь на лёгком свитере с треугольным вырезом и прямых штанах. Волосы аккуратно, насколько это возможно, собираю наверху, надеясь, что причёска не будет выглядеть так, словно я прошлась во время урагана по улочкам Парижа. Ну и конечно не забываю про кулон, который сегодня утром подарил Пьер; нащупываю розу, чтобы понять, какой стороной надеть, и застёгиваю карабин на шее. Ещё раз провожу пальцами по ювелирному изделию, самодовольно улыбаясь: всё же украшения для меня ещё никто не делал. Вернее, делал, но лишь потому, что я об этом просила, к тому же, платила за это деньги. А тут… от чистого сердца подарок, который создан своими руками. Возможно, Пьер Шарбонно не так уж и плох. Спускаюсь на первый этаж, босыми ногами чувствуя холод кафеля, и прислушиваюсь к звукам: на кухне тихо. Чтобы в этом убедиться, захожу туда, и впрямь ни единого звука не издаётся. Пожимаю плечами и спокойно мою руки; раз уж Пьера на кухне нет, стало быть, он уже в обеденной ждёт меня с едой. Перехожу в обеденную и тут же сталкиваюсь с кем-то — с Пьером, если быть точной. — Эй, смотри, куда идёшь! — вырывается у меня прежде, чем успеваю придумать что-нибудь оригинально-язвительное. — Беатрис, извини! — сожалеюще восклицает он, и берёт меня за руки, видимо, чтобы не потерялась в пространстве. — Ты просто очень неожиданно появилась из-за двери, а я как раз шёл за тобой, — с претензией приподнимаю брови. — Но да, я сам виноват, нужно было смотреть по сторонам, — исправляется он, и я довольно улыбаюсь. — Пока что прощаю, — приподнимаю голову. — Но если ещё раз ты встанешь на моём пути, то мне придётся привязать тебя к мебели, — склоняю голову набок, мило улыбаясь. — И поверь мне, я не шучу. — Обещаю так больше не делать, — он приподнимает мою правую руку и оставляет на ней лёгкий поцелуй. — Вижу, ты надела кулон… Он смотрится на тебе ещё лучше, чем в моих фантазиях. И красиво контрастирует с твоей кожей, — подушечками пальцев касается моей шеи и медленно ведёт вниз. — Ты прекрасна, Беатрис! И рубин так прелестно смотрится в этой всей бесцветности… — Уверена, что рубин и правда красиво смотрится в, как ты выразился, бесцветности, и притягивает к себе внимание, но на будущее: лучше делай для меня украшения исключительно чёрного цвета. Можешь использовать белое золото или серебро, в ювелирных изделиях я допускаю белый цвет, — подумав, что, возможно, я звучу несколько неблагодарно, добавляю: — Но мне правда нравится и этот кулон, пусть даже он и с цветом. Спасибо. — Я рад, что тебе нравится, — с некоторым облегчением произносит он. — Думал, что тебе невозможно угодить… Это не претензия! — тут же предупреждает он, когда я уже открываю рот, чтобы возмутиться. — Просто ты очень… требовательная мадемуазель, которой, кажется, невозможно доставить удовольствие. Как уже понял, я заблуждался, — многозначительно добавляет он, наверняка самодовольно ухмыляясь. — Сильно не обольщайся, — остужаю его пыл, в притворной нежности касаясь его груди и ощущая под пальцами… рубашку? — Всему хорошему приходит конец, особенно, если меня разозлить… Ты надел рубашку? Решил выглядеть как нормальный человек? — Должен же я соответствовать своей женщине. Даже если эта женщина иногда не… впрочем, неважно, — передумывает он, после чего берёт меня за руки и ведёт к обеденному столу. — Давай же наконец позавтракаем! И мы переходим к еде. Как только в рот отправляется первый кусочек, в голову вновь закрадываются мысли о кузине и её заговоре с дворецким. Прокручиваю в голове одни и те же размышления, к которым пришла ранее: Жаклин что-то скрывает, и это «что-то» очень даже может быть связано с настоящим убийцей моих родителей. Стоит ли поделиться этим с Пьером? Или же ему тоже не стоит доверять, как и сказала Жаклин? А вдруг она это специально, чтобы снять с себя подозрения и перевести их на ни в чём не повинного человека? Или может… это Пьер переводит стрелки? Кажется, я окончательно запуталась. — Скажи мне, ты бы стал что-то скрывать от близкого человека? — спрашиваю, временно откладывая вилку. — Например, стал бы что-то утаивать под предлогом того, что готовишь сюрприз? — К чему такие вопросы, Беатрис? — непонимающе и даже с подозрением уточняет Пьер, и я едва заметно хмурюсь: почему он напрягся? — Если человек мне действительно близок, то я буду рассказывать ему всё. Даже не знаю, что бы меня заставило умолчать о чём-то. — Интересно, — задумчиво протягиваю, скользя кончиком указательного пальца по вилке. Ответ Пьера примерно отражает мои собственные мысли: лично я бы не стала ничего скрывать от Жаклин, поскольку та слишком мне дорога. Это буквально единственный человек, с которым я могу поделиться всем, и та меня не осудит. Рассказываю ей абсолютно всё: даже то, что теперь я имею романтические отношения с наглецом из Бордо, хотя это явно не та информация, которую мне хочется выкрикивать в лицо каждому. Почему тогда она не может точно так же рассказывать мне всё? Даже если она и впрямь готовит для меня сюрприз, то могла бы сказать хотя бы какую-то деталь, чтобы я убедилась в её невиновности! А теперь меня одолевают сомнения насчёт её хорошего отношения ко мне. — Кто-то подрывает твоё доверие? — осторожно спрашивает он, и я медленно киваю. — Кто? — интересуется, и я прищуриваюсь: почему это он спрашивает? Неужели и правда проявляет так свою заботу? — Тот, с кем общаюсь, — не спешу вдаваться в подробности, решая проверить его. Возможно, мои подозрения абсолютно не оправданы, но мне необходимо в этом убедиться. — Я доверилась этому человеку, а он теперь лукавит, скрывая от меня что-то наверняка важное. Но ничего, у меня есть способ его проверить, — хитро улыбаюсь, стуча пальцами по деревянной поверхности стола. — И какой же? — нейтрально спрашивает Пьер, и в его голосе на различаю ни тревоги, ни ликования. Простой интерес. Непонятно. — Крайне секретная информация, разглашению не подлежит, — не желаю с ним делиться тем, чего нет. Да, я блефую — но мне же нужно его проверить! Он, к слову, ничего не отвечает, что немного напрягает. — Вообще… — неуверенно начинаю я, выпрямляясь. — Без тебя мне бы было тяжелее переносить всю эту странную историю с убийством моих родителей. — Ты… серьёзно? — крайне осторожно спрашивает он, явно не веря моим словам. Я бы тоже не поверила, ведь как можно верить человеку, который совершенно не показывает положительных чувств по отношению к окружающим? — Нет, шучу! — с явным сарказмом отвечаю, нахмурившись. — Не перебивай, — расслабляю лицо, скрывая все эмоции. — Со стороны могло показаться, что ты меня раздражал своим частым присутствием на моей территории. Вообще-то так и было, потому что таких наглецов я ещё не встречала… Но на самом деле я просто привыкла забавляться над окружающими, понимаешь? Больше от них толку-то совсем нет… — чувствую себя весьма некомфортно, но делать нечего: начала говорить, значит, надо продолжать. — Если бы не ты, я бы погрязла в тревоге и постоянных раздумьях о том, где же кроется правда. А так ты меня… развлекал. Было весело смотреть, как ты из раза в раз пытаешься подобраться ко мне ближе. Хотя это и раздражало, знаешь ли! — Так, значит, тебя это всё веселило? — Это ещё что за интонация? — с возмущением спрашиваю, улавливая в его голосе что-то похожее на злость или поражение. Не понимаю, притворное ли это. — Беатрис, я так отчаянно пытался узнать тебя лучше, а ты всё это время просто забавлялась? — всё-таки поражение слышится отчётливее, чем злость. — Просто потому что тебе было скучно? Кто вообще так поступает? — Я и поступаю, — пожимаю плечами, удивительно даже для себя спокойно держась: сейчас Пьер эмоциональнее меня. — И мне не было скучно, мне было… тревожно. Вот и разряжала обстановку как могла. Да и вообще, почему я должна быть милой с людьми? Они этого не заслужили. Ну и раз уж тебе не нравится то, что я сказала, можешь идти — выход сам найдёшь, — напоследок добавляю, тем самым показывая, что от меня не убудет. — Я, между прочим, сказала тебе правду, а на неё не обижаются. — Ты все так недопонимания, конфликты и всё в этом духе будешь решать своим «выход сам найдёшь»? — Да, а почему нет? — безразлично качаю головой, ухмыляясь. — Это же так просто — уйти от того, с кем у тебя возникают разногласия. — Весьма радикальный метод, — комментирует Пьер, словно мне сдалось его мнение по этому поводу. — Как повезло, что я готов смириться с твоим характером. — Значит, остаёшься? — приподнимаю бровь. — Конечно, — уверенным тоном произносит он, абсолютно не сомневаясь в своём решении. Ничего не отвечаю, возвращаясь к еде, хотя его ответ меня и удивляет: я рассчитывала вывести его на эмоции, чтобы посмотреть на реакцию и, возможно, уловить намёки, что он может быть причастен ко всей этой истории с убийством моих родителей. А в итоге получаю такое! Он готов терпеть мой характер? И даже, будучи на эмоциях, не наговорил гадостей после того, как я рассказала ему, что просто забавлялась, раз за разом отталкивая его от себя? Он действительно такой безупречный или просто притворяется, чтобы усыпить мою бдительность? Заканчиваем завтрак мы в тишине, лишь изредка обмениваясь общими фразами о погоде и вкусе еды. После этого предлагаю ему заняться чем-нибудь в пределах дома, потому что лично я не намерена выходить на улицу, и Пьер соглашается, обосновывая своё решение тем, что ему нравится всё, лишь бы я была рядом; к слову, на это замечание никак не реагирую, предпочитая думать, что это простоя вежливость. Сначала я часик-другой играю на пианино, потому что именно это и планировала делать в любом случае, а нарушитель моего утреннего сна тихонько сидит неподалёку, слушая льющуюся из-под моих пальцев музыку и наслаждаясь. Ну, я надеюсь, что он наслаждается. Иначе ему несдобровать. Закончив с этим делом, прямо спрашиваю у Пьера, чего он хочет, и получает ответ, что он бы не отказался от игры в шахматы; помнит, что я упоминала, что умею играть, — то, как он подмечает детали и запоминает их, поражает одновременно и в хорошем, и в плохом смысле, ведь, конечно, приятно, когда всё внимание обращено к тебе, но подозрительно, что подмечаются даже самые незначительные фразы, поскольку тогда назревает вопрос: зачем ему это нужно? Впрочем, когда мы начинаем играть в шахматы, об этой странности уже не думаю, полностью сосредотачиваясь на ходах противника и представляя себе перемещения каждой фигуры; сложно, но не невозможно. Всё бы ничего, если бы под конец второй партии, в которой я начала проигрывать, мне не начало становиться плохо. Сперва было просто некомфортно, сердце билось как-то неравномерно и то и дело хотелось сделать глубокий вдох, однако на это я не обратила внимание, посчитав, что так сильно увлечена игрой. Позже стало труднее дышать, и уж на этом моменте я заподозрила что-то неладное. — Беатрис, дорогая, всё хорошо? — слышу обеспокоенный голос Пьера. — Ты какая-то бледная. — Что-то мне нехорошо, — касаюсь груди там, где бьётся сердце, чуть опуская голову. — Как будто сейчас задохнусь… — Так-так-так… — с едва заметной паникой бормочет он под нос, и в следующую секунду ощущаю прикосновение к плечам. — Голова кружится? — Не чувствую пространства… — трясу головой. — Что со мной? — Давай-ка ты сначала приляжешь, — он так быстро подхватывает меня на руки, что едва успеваю сориентироваться, — и я вызову «скорую». — Не надо! — из последних сил восклицаю я. — Позови Жаклин, — он уже опускает меня на какую-то мягкую поверхность. — Она поможет… Это диван? — Да, я принёс тебя в главную гостиную, — быстро отвечает Пьер, и следующая его фраза слышится чуть отдалённее: — Я мигом! Неосознанно царапаю шею руками, словно это как-то поможет вдохнуть больше воздуха. В районе желудка завязывается тугой узел, и я понимаю, что меня начинает тошнить; от этого осознания царапаю кожу ещё сильнее и нечаянно пальцами задеваю кулон. Кулон! Это состояние напоминает то, что было после отравленной книги! Неужели кулон… отравлен? Нет, это не может быть правдой… Как будто бы в насмешку, дышать становится ещё труднее, и тогда я дрожащими руками пытаюсь расстегнуть чёртов карабин. Выходит это не с первого раза. Когда наконец этот проклятый кулон оказывается где-то на полу, слышу спешащий стук каблучков, а за ним — едва различимые ухом шаги. — Беатрис, что с тобой? — взволнованный голос кузины раздаётся совсем рядом, и в следующий миг её руки заботливо обхватывают мои. — Дышать тяжело? Слабость? — киваю головой, не тратя силы на то, чтобы издать хотя бы какие-то звуки. — Боюсь, сами мы не справимся, я звоню в «скорую»! Потерпи немного, милая. И в следующее мгновенье её руки ускользают, оставляя меня во тьме и одиночестве. Практически всё внимание смещается на мерзкое чувство тошноты, а в висках пульсирует лишь мысль о том, что мне не хватает воздуха. В какой-то момент становится чуточку легче, и я трачу его на то, чтобы презрительно выплюнуть: — Кулон своё дело сделал, не так ли? Несколько секунд ничего не происходит, ответа никакого не слышу и даже прикосновения, хотя бы невесомого, не ощущаю. Значит, я права? — Подожди, ты… Ты думаешь, это из-за кулона? — с изумлением спрашивает Пьер, и его голос раздаётся не так уж и далеко. — Где… ах, вот же он, — по звуку понимаю, что он наклоняется, скорее всего, чтобы поднять кулон: и это странно, потому что разве кто-то станет брать в руки отравленную вещь? — Это обычный кулон, Беатрис! — Да чёрта с два! Я… — в этот момент закашливаюсь так сильно, что кажется, что могу выплюнуть собственные лёгкие. — Я знаю, что такое отравление! — злобно восклицаю, после чего вновь кашляю. Дышать нечем… — Отравление? — врывается в гостиную голос Жаклин. — Вы уверены, что это отравление? — Уведи этого душегуба в… северную гостиную! — собирая по крупицам остатки сил, говорю кузине. — И… мсье Сорелю скажи… чтобы присмотрел за ним! С ним я позже… — новый приступ кашля не даёт сразу же закончить фразу, — разберусь. Первые пару секунд ничего не меняется, а после Жаклин зовёт дворецкого и просит его сделать всё то, что я сказала. После того, как из главной гостиной удаляются две пары шагов, ощущаю, как диван совсем рядом со мной чуть прогибается и как моих плеч касаются заботливые руки. — Бедная… — с сочувствием произносит кузина, поглаживая меня по плечам. — Если это опять отравление, то уже не знаю, что и думать! Кто способен на такое? — бормочет она, однако мне на её слова, ровным счётом, всё равно, потому что всё внимание сконцентрировано на пренеприятных ощущениях. — «Скорая» уже в пути, сказали, будут с минуты на минуту. Потерпи, милая, — жалобно просит, не отпуская меня, и от этого становится на толику легче. В голове проносится ворох мыслей. В нём и надежда на то, что медработники наверняка мне помогут, и страх, что наглец из Бордо под шумок сбежит из шато, тем самым подтвердив свою вину, и опасения, что меня намеренно пытаются запутать, и подозрения, что в этой ситуации замешано абсолютно всё моё окружение. Но мысль, выбивающаяся на первый план, — хоть бы обошлось без промывания желудка! Если это и правда из-за кулона, значит, можно обойтись и без этого, правда? Я ведь ничего такого не ела… Только дыхание затруднено, а это… А как будут это исправлять? А смогут ли медработники с этим справиться? А что, если они приедут и ничего не смогут поделать? Жаклин осторожно шепчет успокаивающие фразы, и на некоторое время все тревожные мысли улетучиваются, и остаются лишь фоновое волнение и опасение за собственную жизнь. Хуже не становится, однако дышать по-прежнему тяжело, и время от времени появляется ощущение, что меня сейчас вырвет; зато чётко ощущаю под собой мягкую поверхность дивана, что хотя бы сколько-то радует. К моему счастью, «скорая» действительно приезжает через пару минут. И всё же, как бы я ни опасалась промывания желудка, это практически первое, что со мной делают; после этого — ингаляция. Медработник отмечает, что степень тяжести интоксикации была невысокая, поэтому меня можно не госпитализировать. Через некоторое время они уезжают, оставляя меня в относительно спокойном и, главное, здоровом состоянии. Когда мне становится лучше настолько, что я могу спокойно встать с кровати и не упасть на неё уже через минуту, прошу Жаклин привести сюда Пьера. Кузина даже не говорит, что мне стоит сначала как следует отдохнуть, потому что наверняка понимает, что разборки с наглецом из Бордо куда важнее отдыха. Спокойно открываю дверь, ведущую на террасу, а после отхожу к кровати. В голове формируется небольшой план, который совсем скоро собираюсь привести в действие. Слышу звук открывающейся двери и две пары шагов. Или три? — Мсье Сорель? — вопросительно приподнимаю голову, желая убедиться в том, что мне не послышалось. — Вы тоже пришли? — Подумал, так будет безопаснее, — отзывается дворецкий. — Хорошо, — просто кидаю в ответ, а затем, выпрямившись, произношу чуть громче: — Дорогой Пьер Шарбонно, мне не терпится с тобой поговорить! И мы непременно это сделаем, но не здесь. Хочется подышать свежим воздухом. Почему бы нам не выйти на террасу? — предлагаю, ядовито улыбнувшись. — Если ты так хочешь, — тихо, но твёрдо соглашается он, и я жестами указываю на нужную дверь. Едва уловимые слухом шаги проскальзывают мимо меня, скрываясь на террасе. — Прошу нас не беспокоить. Это правда важно, — оповещаю дворецкого и кузину, а затем разворачиваюсь и иду к Пьеру. — Итак… — Прежде чем ты начнёшь меня обвинять, позволь поинтересоваться твоим состоянием, — перебивает меня, и это злит. — Как видишь, умирать не собираюсь. Хотя тебе-то, наверное, обидно: столько усилий приложил, чтобы подобраться ко мне ближе и всучить ядовитый кулон в знак… а, кстати, в знак чего? Не любви так точно, — подхожу к самому краю террасы и опираюсь руками о балюстраду. — Беатрис, клянусь, я не знал, что кулон отравлен. — Ты не ответил на мой вопрос, — холодно напоминаю. — В знак того, что ты мне не безразлична, — его голос подбирается ближе, и я мысленно радуюсь такому раскладу. — Я готов тратить на тебя всё своё время и усилия, лишь бы быть с тобой. — Фу! — морщусь. — Как это приторно звучит! Ладно, чёрт с этим — меня больше интересует то, как ты добавил яд в кулон. — Я не… — Нет-нет-нет, — прерываю его, поднимая указательный палец. Приближаюсь к нему вплотную и притворно-нежно веду по пуговицам его рубашки. — Я понимаю, что ты сейчас будешь отрицать свою вину, — уже оглаживаю пальцами обеих рук его воротник. — Поэтому поступим по-плохому. Едва ли успев договорить свою фразу, резко сжимаю рубашку и толкаю Пьера назад, со всей силы прижимая к балюстраде. Делаю ещё больше усилий так, что его спина свешивается над пропастью. Не обращаю внимание на то, как он в меня вцепился, лишь сильнее его наклоняя. — Беатрис! — слышу позади себя взволнованный голос кузины. — Отойди! — на мгновение обернувшись, говорю ей, и после этого никаких возражений не следует. — Будешь дёргаться, пытаться освободиться или врать — скину с террасы и даже не погляжу на то, что ты себе что-нибудь сломаешь. Быть может, это тебя чему-то научит. — Ещё раз повторяю: я тебя не отравлял! — в его восклицании различаю паническую нотку. — Ты сам сделал этот кулон! Хочешь сказать, что ты не в курсе отравленного элемента?! — вопрошаю со всей злостью, сильнее наклоняя его назад. — Рубин был не мой! — в тон отвечает Пьер, и я чуть ослабляю хватку. — Да, я сделал кулон самостоятельно, из собственных материалов, кроме рубина! Его я купил в Париже у ювелира специально для тебя! Я не знал, что у тебя аллергия на этот камень! — У меня нет аллергии на рубин, — холодно осаждаю его. — Медработник сказал, это были симптомы отравления от чего-то, что контактировало с кожей поблизости от дыхательных путей. Так что не неси чушь, иначе скину тебя и глазом не моргну! — Я тебе уже всё сказал! — вцепляется в мои руки ещё сильнее, но я по-прежнему держу его крепкой хваткой. — Если бы я хотел твоей смерти, нашёл бы более действенный способ, неужели непонятно? Стал бы отравлять тебя в полном слуг особняке, а потом помогать спасти тебя? — задаёт он вполне разумный вопрос, на который я лишь презрительно фыркаю. — Ещё раз: единственное, что в этом кулоне и может быть отравлено, — это рубин! — А ты почему тогда жив-здоров? Работал же с этим рубином! — Все ювелирные изделия я изготавливаю исключительно в перчатках, — повисает пауза. — Клянусь, я бы не стал тебя отравлять! — Значит так, — с холодным спокойствием начинаю я, чуть ослабляя хватку, однако по-прежнему не отцепляюсь от ворота его рубашки. — Ты рассказываешь Жаклин, где, когда и у кого приобрёл этот рубин. Мне нужно всё: адрес магазина, имя ювелира, его контактная информация, время покупки… обязательно чек! А после выметаешься из моего особняка и больше никогда сюда не возвращаешься, тебе это ясно? — Беатрис, прошу… — Тебе это ясно? — уже громче произношу вопрос, требуя ответа. — Ясно, — с трагичной досадой отвечает он, и тогда я его отпускаю. — Я сделаю всё, как ты просишь.