Глава 15. Ядовитое вино и переосмысление

Октябрь 2018 — Может, лучше оставишь вино? — неуверенно спрашивает кузина, когда я прошу повара открыть бутылку красного полусладкого. — Пожалей организм, Беатрис: ты и так успокоительное пьёшь! — Я не принимала никакие таблетки со вчерашнего вечера, а с момента отравления — последнего! — прошло уже двое суток. Мне нужно успокоить нервы, — слышу, как в бокал наливается вино. — Таблетки уже пить надоело, перехожу на другие методы. — Не спейся только, ладно? — Даже если и сопьюсь, хотя такое невозможно, потому что я себя контролирую, мне не страшно. Живу в своё удовольствие, моя дорогая кузина! — мне подают бокал красного, и я делаю глоток, наслаждаясь вкусом. — Можете быть свободны, — кидаю повару, а после вновь обращаюсь к Жаклин: — Ну так что, съездила вчера к этому душегубу? — Съездила, — отвечает она осторожно. — Он действительно предоставил мне чек на покупку рубина, рассказал всё, что знает о том ювелире, и даже провёл меня к небольшому магазинчику, но… — Но? — нетерпеливо поторапливаю её, про себя надеясь, что её «но» никак не связано с самой ситуацией. — Что-то случилось? — Ювелира на месте не оказалось. Более того, магазинчик оказался пустым, хотя мы приходили в часы посещения. В общем, сбежал он, — с сожалением подытоживает она, и я со злостью сжимаю бокал. — И Пьер этому был очень удивлён и даже зол, так что не думаю, что он причастен к твоему отравлению. — Пожалуйста, скажи, что во всём этом есть хотя бы что-то хорошее, — едва ли сдерживая своё раздражение, прошу я. — Ну, не знаю, насколько это хорошо, но ювелир был знаком с Матье Монро, — застываю на месте, не веря в услышанное. — Его имя было последнее в книжке ювелира. Он несколько раз за последний месяц продавал ему разные украшения. Мы подумали съездить к Матье, но решили пока отложить это дело. — Правильно, откладывайте, — киваю. — Подождём, пока у кого-то всё же получится меня отравить. — Беатрис! — с укоризной восклицает она. — К ювелиру мы могли заявиться просто так, потому что он торгует украшениями, а с Матье такое бы уже не сработало. Невежливо просто так приходить к нему домой, без приглашения, да ещё и чтобы выпросить какую-то информацию. Мы же не полиция! — Это да, полиция-то ничего не делает, — соглашаюсь и делаю ещё глоток. — Получается, душегуб и правда невиновен? Это что, зря я его чуть ли с террасы не скинула? — непонимающе бормочу, качая головой. — Ладно, переживёт. Слышу поспешные шаги, приближающиеся к нам на кухню, и недовольно хмурюсь: что-то случилось. Что-то незапланированное. — Беатрис, у нас гости, — оповещает вошедший на кухню дворецкий. — Приехал Пьер Шарбонно, ждёт у ворот. — Сказала же выметаться, а он приехал! Совсем мозгов что ли нет?! — с возмущением восклицаю. — Всё же надо было скинуть его с террасы! — тяжело вздыхаю, понимая, что так просто от наглеца из Бордо мне не отделаться. — Пусти его в дом. И шаги дворецкого удаляются. — Пустить его в дом? — разделяя слова, переспрашивает Жаклин. — Что ты задумала? — с подозрением уточняет, явно ожидая какого-то подвоха. — Во-первых, оповестить его о том, что он не понимает человеческой речи, — начинаю с напускной важностью. — Во-вторых, сказать, что на данный момент не имею к нему претензий насчёт отравления. Ну и в-третьих… да не знаю, смотря как разговор пойдёт! — легкомысленно пожимаю плечами. — Даже любопытно, как он оправдает свой приезд. Решив не оставлять бокал вина на кухне, беру его с собой и прохожу в фойе; пускать наглеца из Бордо куда-либо ещё не хочется, так что пускай разговор состоится прямо на пороге — и так находился по моему особняку, хватит с него! Проходит примерно две минуты, прежде чем раздаётся звук открывающейся входной двери. Не показывая вообще никаких эмоций, равнодушно обвожу кончиком указательного пальца верхушку бокала, и в этот же момент ощущаю лёгкое прикосновение к своей ноге, вмиг воодушевляясь. — Кто это тут пришёл? — полным любви и нежности голосом говорю, наклоняясь и касаясь головы моего верного питомца. — Гаспар? Готье? Или вы здесь оба? — словно в ответ на мой вопрос, в другую ногу утыкается ещё один собачий нос. — И тебе привет, мой хорошенький! — глажу второго добермана между ушек. — Как хорошо, что у тебя есть собаки: хотя бы увижу настоящие положительные эмоции на твоём лице, — беззлобно хмыкает Пьер, вошедший ровно в тот момент, когда мне в ногу уткнулся один из доберманов. — Видите этого дяденьку? — обращаюсь к Гаспару и Готье. — Если он захочет пойти дальше фойе, откусите ему ноги, — приказным, однако мягким тоном проговариваю, и после этого доберманы отдаляются от меня, явно поняв, что я от них хочу. — Надо было ещё вчера их привлечь, — с досадой говорю, а сама уже думаю о том, где сейчас Нуар. Наверняка отдыхает в моей спальне. — Итак, ты всё-таки приехал, — обращаюсь уже к Пьеру. — Да, хотя ты мне запретила, и да, я знаю, что ты сейчас скажешь про отсутствие вежливости, — предупреждает он, на что я легко усмехаюсь. — Зачем же мне это? Вовсе нет, про вежливость я ничего не собиралась тебе высказывать, — уверенно киваю. — А вот про отсутствие понимания человеческого языка — очень даже. Каким же глупым человеком нужно быть, чтобы воспринять слова «выметаешься из моего дома» как «приезжай ещё, буду ждать»? — вопросительно склоняю голову набок, ожидая разумного ответа. — Жаклин тебе рассказала про ювелира? — игнорирует он мой вопрос, задавая свой. — Это уже второе, что я хотела бы тебе сказать. Но ты не ответил на мой вопрос. — Если она рассказала, то я здесь за тем, чтобы помириться с тобой, — серьёзно произносит он. — А если не рассказала? — Если не рассказала, то тогда я расскажу. И потом помирюсь с тобой. Ну, вернее, попытаюсь, потому что примирение не может случиться по желанию лишь одного человека, — говорит он первую разумную вещь за сегодня. — Так рассказала? — всё не унимается он, и я молча киваю. — Отлично. Теперь ты веришь, что я не преследовал цели отравить тебя? — Верю. Частично, — делаю глоток, растягивая напряжённую паузу. — Ты действительно купил рубин у ювелира, который внезапно исчез, но откуда мне знать, что вы не в сговоре? Если ты хочешь сказать что-то про то, что ты помогал моему спасению, то молчи: это тоже могло быть прикрытием. Ты должен понимать, что былого доверия у меня к тебе уже не будет. Да к тому же, не находишь ли ты странным то, что именно с твоим приездом началась череда непонятных событий, связанная с убийством моих родителей? — предъявляю претензию. — Беатрис, — слышу, как он делает шаг, и в этот же момент Гаспар и Готье начинают тихо рычать. — Ты не можешь успокоить своих собак? — А ты просто не пытайся приблизиться ко мне, они и успокоятся, — равнодушно пожимаю плечом и делаю глоток вина. — Допустим, — мирится он и, судя по стихшему рыку моих мальчиков, отходит обратно. — Беатрис, в жизни случаются совпадения. Жизнью своей клянусь, что никак не причастен к убийству твоих родителей! И я бы подавно не стал помогать разыскивать ювелира, если бы был с ним в сговоре! Неужели ты просто не можешь принять тот факт, что ты кому-то интересна просто так, без всякого подвоха? Его последняя фраза, наверняка брошенная без намерения меня задеть, не позволяет что-нибудь съязвить в ответ; он ведь в какой-то степени прав: я подозреваю его исключительно из-за того, что он… чужой. Незнакомец. И от осознания, что какой-то наглец из Бордо может читать меня, как раскрытую книгу, становится плохо: кровь приливает к лицу, а сердцебиение сбивается с привычного ритма. — Имеешь в виду, что я тебе интересна просто так? — Именно! — Ничего не бывает просто так, — качаю головой, чувствуя, как всё больше становится дурно: делаю глубокий вдох, чтобы прийти в себя, однако сердцебиение всё так и остаётся учащённым. — Ты приходишь домой просто так? Нет, чтобы поспать. Ты заходишь в ресторан только ради интерьера? Нет, чтобы поесть. Ты общаешься с людьми просто так? Нет, потому что у каждого есть потребность в общении, каждый хочет чем-то поделиться, услышать слова поддержки или просто узнать какую-либо информацию, — теперь жар чувствую во всём теле, не только у лица, однако не обращаю на это особого внимания, вкладывая в свою небольшую речь все свои эмоции. — Просто так бывает лишь… а ничего, представляешь? Даже дождь идёт не просто так! В ногах появляется едва заметная, но ощутимая слабость, и я опираюсь свободной рукой о стену, возле которой стою. Слышу, как вокруг меня вьются Гаспар и Готье, словно чувствуя моё странное состояние и желая его облегчить хотя бы как-нибудь. Сердце отчаянно трепыхается под грудной клеткой так, что хочется вырвать и выбросить его — настолько неприятные ощущения это доставляет. Из-за этого сбивается дыхание. Жар расползается по всему телу, доходит даже до кончиков пальцев. Если это алкогольное опьянение, то весьма странное. Да и выпила я от силы половину бокала, на меня не могло так быстро и, главное, сильно подействовать! — Беатрис, всё хорошо? Ты побледнела, — с волнением в голосе спрашивает Пьер. — Вот только давай обойдёмся без твоей притворной заботы! — сердясь скорее от своего состояния, чем от фразы мужчины, восклицаю я. — Не меняй тему! — Нет, милая, Пьер прав: ты и правда резко побледнела, — вмешивается Жаклин, и я чувствую, как из моей руки забирают бокал. — Говорила я тебе не пить вино! Вдруг успокоительное всё ещё действует? — Я чувствую себя вполне… Не успеваю сказать «нормально», как ощущаю в желудке тугой узел, который за последнее время успел стать мне родным — тошнота. Мерзкие протягивающиеся вдоль всего пищевода ощущения не дают договорить, вынуждая стиснуть зубы и сделать глубокий вдох; обычно это помогает избежать рвотного позыва, но сейчас лишь усиливает его. На всякий случай зажимаю рот рукой. Проходит несколько секунд, и рвотный позыв исчезает, оставляя место только тошноте. — Это точно отравление… — шепчу сквозь пальцы. — Опять! — сжимаю руку в кулак и зажмуриваюсь. — Вызывай «скорую», — говорю Жаклин и опираюсь уже обеими руками о комод, стоящий возле стены. — Я что, проклята что ли? И дальше начинается круговорот неприятнейших действий. «Скорая», по всей видимости уже запомнив путь до моего дома, приезжает достаточно быстро — мне не успевает стать хуже; и это очень кстати, потому что, как позже выяснилось, отравление стремительно набирало обороты и летальный исход был не за горами. Естественно, всё началось с ненавистного мне промывания желудка, которое в этот раз переносилось гораздо легче, чем в прошлые разы: привыкла, скорее всего. Однако в горле сейчас максимально противные ощущения, словно кто-то наждачкой его поскрёб и смазал соком лимона. После этого мне поставили капельницу, поскольку алкоголь уже успел всосаться в кровь, а вместе с ним и, предположительно, яд, которым я и отравилась. Этот этап мне понравился больше, потому что я могла просто лежать, а не корчиться в судорогах от рвоты. Желудок за это время перестало выворачивать наизнанку, да и с горлом стало чуточку получше. Когда медработник убрал капельницу, то строго-настрого наказал Жаклин следить за моим состоянием и при малейшем его ухудшении вызывать доктора; хотя симптомы отравления и сняты, а отравленное вино практически начисто выведено из организма, никаких гарантий того, что яда не осталось, нет. На это мне совершенно плевать, потому что сейчас так хорошо, что кажется, что со мной ничего плохого не приключится. Мягко прошу кузину оставить меня в спальне одну, с Нуаром, и добавляю, чтобы Пьер тоже никуда не уезжал, если только ему никуда не надо. На её вопрос, что я задумала, слабо улыбаюсь и отвечаю, что пока что ничего — пусть вокруг меня всё будет так, словно ничего не случилось, а потом уж я разберусь со всеми, в том числе и с тем, кто подал мне это отравленное вино. Жаклин заботливо гладит меня по волосам, просит, чтобы я сразу её позвала, если станет хуже, а после укрывает одеялом и покидает спальню, оставляя меня с Нуаром наедине. Тут же хлопаю по месту рядом с собой, и лабрадор запрыгивает на постель, удобно устраиваясь возле меня. Переворачиваюсь на левый бок, чтобы быть лицом к Нуару, и грустно улыбаюсь, поглаживая его мягкую шерсть. — Знаешь, как я устала, Нуар? — совсем тихо спрашиваю, ощущая, как горячая слеза скатывается из левого глаза. — Сначала страницы книги, потом рубин в кулоне, теперь… вино. Мне вообще доверять никому нельзя? — задаю риторический вопрос, не переставая гладить лабрадора. — Все вокруг такие хорошие, вот только пытаются меня убить. Совершенно не сдерживаю эмоций, позволяя слезам бесконтрольно скатываться по переносице, по виску и утопать где-то в подушке. По-хорошему бы принять положение сидя, чтобы хорошенько выплакаться, но мне настолько плевать на внешний мир, что продолжаю лежать на левом боку. В какой-то момент перестаю поглаживать Нуара, закрывая лицо руками, а затем и вовсе зарываясь в одеяле, чтобы заглушить свои всхлипы; никто не должен знать, насколько мне плохо. Чувствую, как Нуар приподнимается, подбираясь ко мне ближе, и его мокрый холодный нос касается моей руки, легонько поддевая то ли чтобы я вылезла из-под одеяла и продолжила его гладить, то ли просто в знак поддержки. В любом случае, это срабатывает, потому что я откидываю одеяло и протягиваю руки к лабрадору, обнимая его. — Ты меня понимаешь, да? — жалобно спрашиваю у него, словно он мне и правда ответит. — Порой хочется прогнать всех и утонуть в одиночестве. Хотя… — вытираю слёзы, — кто мешает мне это сделать? Думаешь, всё наладится, если я всех уволю? Если останусь одна? Как ты на это смотришь? Нуар начинает тихо скулить, как будто бы отговаривая меня от этой затеи, и я хмурюсь: ну вот, теперь из-за меня грустит мой мальчик! Он всегда рядом, когда мне плохо, но от того, что он перенимает моё настроение, хотя и поддерживая, становится ещё хуже; и это помогает хотя бы как-нибудь собраться и успокоиться. — Приготовить еду я в состоянии, — вслух рассуждаю, самозабвенно поглаживая Нуара. — Продукты купить тоже не проблема. Единственное, будет трудновато убирать дом… — замолкаю, прикидывая, сколько времени уйдёт на уборку хотя бы моей спальни. — На крайний случай можно вызывать клининг, правда? — неуверенно спрашиваю, и Нуар кладёт лапу на мою руку. — Бизнес… насчёт него нужно ещё подумать. Можно полностью переписать его на Жаклин, а себе оставить какой-нибудь процент. Внезапно приходит осознание, о чём я сейчас на полном серьёзе думаю: о том, чтобы уволить всех и остаться одной, тем самым обезопасив себя от всяких отравлений и прочих невзгод. С другой стороны… а для чего мне тогда сохранять свою жизнь, если в ней не будет ни работы, ни общения с кем-либо? Я просто окончательно закроюсь от внешнего мира и буду жить в своём мирке, где меня никто не тронет. Но принесёт ли мне это счастье? Буду ли я действительно в безопасности или сойду с ума и проживу последние года в полном непонимании происходящего? Тогда уж лучше сразу пойти в лес и умереть прямо там, чтобы не мучиться. — Нуар! — от безысходности восклицаю, закрывая лицо руками и начиная плакать. — Это так ужасно! Я не хочу чувствовать волнения или тревоги, не хочу думать, как правильно поступить, не хочу думать, как обезопасить свою собственную жизнь! Я окончательно запуталась в том, кому можно доверять… Могу ли доверять хотя бы себе? Следующие минуты провожу в окружении мрачных мыслей, из которых меня не может вытянуть даже Нуар. Отравление за отравлением — кто-то желает моей смерти. И меня не столько волнует, кто именно, сколько то, что я такого сделала, что теперь раз за разом страдаю? Да, я не самый приятный человек, это правда: люблю подшучивать над людьми, взять хотя бы один из моих дней рождения, когда созвала всех и разыграла их, притворившись убитой, всегда указываю им на ошибки, никого и близко к себе не подпускаю. Но что из этого так могло кого-то задеть, что меня захотели убить? Объективных причин быть не может. Значит, это из-за ненависти? Кто-то меня ненавидит так сильно, что хочет убрать любыми способами? Тогда, стало быть, этот кто-то — из моего окружения? Должен же он лично меня знать, чтобы иметь причины для нелюбви! Хотя может быть и наоборот: возможно, кто-то следит за мной, ловит каждое упоминание обо мне, собирает по крупицам информацию, чтобы в нужный момент нанести удар… Но какая тогда причина для ненависти? А, может, меня и вовсе хочет убить психически неуравновешенный человек? Есть же маниакальный бред или психоз… Вдруг я стала жертвой именно по этой причине? — Нет, Нуар, так дело не пойдёт! — сажусь в постели, утирая уже почти успевшие засохнуть слёзы с лица и делаю уверенный вдох. — Нужно потравить крыс… Осторожно отбрасываю одеяло, стараясь не задеть лабрадора, и поднимаюсь с кровати. Превозмогая небольшую слабость в ногах, следую в ванную, где умываюсь холодной водной и причёсываюсь, чтобы максимально скрыть тот факт, что я дала слабину и позволила себе поплакать. Не дождутся они моих слёз, никто не дождётся! Поправляю одежду, убеждаясь, что с ней всё в порядке, и выхожу в коридор, тихо прикрывая за собой дверь и оставляя в спальне Нуара: незачем ему смотреть на потенциальных предателей. Вопросительным тоном произношу имя кузины, надеясь, что она меня услышит — увы, никакого стука каблучков за этим не следует. Тогда сама иду к лестнице намереваясь спуститься на первый этаж. Когда практически дохожу до фойе, раздаётся голос Жаклин: — Беатрис! Тебе уже лучше? — Точнее и сказать нельзя, — нацепив нейтральную улыбку, отвечаю. — Позови, пожалуйста, нашего повара в северную гостиную. И скажи Пьеру, если он ещё здесь, чтобы тоже далеко не уходил, — мягко прошу. — Сделаешь это для меня? — Да-да, конечно, — без колебаний соглашается она, после чего слышится звук удаляющихся стучащих каблучков. Сама иду в северную гостиную, не останавливаясь ни в одной из комнат. Маленький план, утрамбовывающийся в голове, добавляет некоторой лёгкости, и потому до нужной комнаты добираюсь полная энтузиазма. Сейчас ведь меня точно не будут пытаться убить! Приближаюсь к подоконнику и касаюсь кончиками пальцев деревянной поверхности, в задумчивости ведя ими в неопределённом направлении и вырисовывая причудливые узоры, складывающиеся в фигуры; стоит продумать, как вывести на чистую воду того, кто сегодня утром открывал мне вино и наливал в бокал — однако это сделать не успеваю, поскольку в гостиную кто-то входит. — Мадемуазель Давелюи, вы звали меня, — произносит повар, после чего следует звук закрывающейся двери. — Чем могу помочь? — Правдой, полагаю, — безэмоционально отвечаю, так и оставаясь стоять спиной к собеседнику. — Мсье Фурнье, не могли бы вы подсказать, откуда достали вино, что открывали сегодня утром для меня? То, которое оказалось отравленным. — Из винного погреба, откуда и всегда, — спокойно отвечает он, и в его голосе не слышится даже намёка на какое-либо волнение. Спокоен, потому что уверен в своём вранье, или спокоен, потому что ему нечего скрывать, ведь он не виноват в утреннем отравлении? — И вы ничего в него не добавляли, так? — Я бы не посмел, — заверяет он. — Бутылку я открывал при вас и мадемуазель Мюрай, а до этого она была запечатана. Лишь винодел мог что-то туда добавить. Его мысль кажется вполне разумной. И что теперь, мне искать того, кто изготовил конкретно то вино? Или может виноват всё-таки повар, намеренно заказав отравленный алкоголь? А может он в сговоре с Жаклин, и поэтому та намеренно умолчала о том, что Фурнье туда что-то добавил при открытии бутылки? Я ведь ничего не вижу, так что так меня обмануть — как два пальца об асфальт! — Поняла вас, — хмуро киваю. — Но мне придётся вас уволить, — всё же принимаю столь тяжёлое решение. — Я не держу на вас зла и допускаю, что вы действительно не виноваты в моём отравлении, но… сами должны понимать, что сейчас доверять кому-либо сложно. Лучше перестраховаться. — Понимаю, мадемуазель Давелюи, — в его голосе слышится откровенная печаль. — Мне было в радость работать на вашу семью. Могу ли… — начинает он весьма неуверенно, и я настораживаюсь. — Могу ли я вновь работать на вас, когда ситуация разрешится? — Когда правда станет известна, — поворачиваюсь к нему лицом и киваю. — Спасибо за весь ваш труд, мсье Фурнье. Можете идти. Он выходит, и я жду несколько секунд, прежде чем тоже покинуть северную гостиную и позвать Пьера, однако не дохожу даже до дивана, как раздаётся голосок Жаклин, спрашивающий, нужен ли мне он прямо сейчас. Утвердительно киваю, а затем вновь разворачиваюсь к окну и вцепляюсь пальцами в подоконник. Через какое-то время в северную гостиную проникают равномерные тихие два шага. Двери закрываются, однако никто ничего не произносит; наверняка наглец из Бордо ожидает, что я сейчас расскажу ему причину моего так называемого вызова. И мне действительно нужно что-то сказать, вот только… что именно? Сегодняшним разговором я смогу пересечь черту, обозначив свою линию доверия к нему, или же, наоборот, запретить ему и близко подходить к территории моего шато. Нужно принять решение. Сейчас или никогда. — Сначала кулон, потом странное исчезновение ювелира… И теперь, когда ты вновь приехал ко мне, я вновь отравляюсь ядом, — спокойно произношу, не вкладывая в это особых эмоций. Мне уже не хочется злиться, кричать или даже плакать. Пусто внутри. — Скажешь, вино я начала пить ещё до твоего приезда? — Именно, — тоже спокойно отвечает он, и я слышу приближающиеся ко мне шаги. Останавливаются. Не так далеко от меня. — Это кто-то из твоей прислуги, Беатрис. Тебе пора признать это, иначе они сведут тебя в могилу, — он серьёзен, и это неудивительно: даже если и притворяется, сейчас его опасения уместны. — Повар или… — Повар уже уволен, — прерываю его. — Сказал, что яд в вино мог добавить только винодел. И я, по ряду причин, склонна ему верить, — хотя у меня всё же есть сомнения насчёт мсье Фурнье, Пьеру знать об этом совсем не обязательно. — Снова виноват человек не из моего окружения. Как и в случае с отравленной книгой. Как и в случае с кулоном. Всё ещё думаешь, что мне стоит присмотреться к прислуге? — Да, — упрямо стоит на своём, делая шаг ближе. — Человек извне может ему лишь помогать. — Или мои люди могут ему помогать, — замечаю, чуть склоняя голову набок. — Ты сможешь найти того винодела, который продал вам отравленную бутылку? — интересуется Пьер без всякой паники в голосе, словно ради чистого интереса, однако мне всё равно кажется подозрительным его вопрос. — Это хорошая зацепка, такую нельзя упускать. — К сожалению, мы не ведём списки купленных вин, — с сожалением говорю неправду, потому что на самом деле все эти списки хранятся в моём кабинете. — Но будем надеяться, что сможем выйти хотя бы на ювелира. Попытка — не пытка, — Пьер ничего не отвечает, и тогда я задаю вопрос, который, ровным счётом, мне ничего не даст, но на который мне крайне любопытно услышать ответ. — Стоит ли мне тебе доверять? Повисает тишина, прерываемая лишь порывами ветра, бьющими в окно. Эта пауза уже говорит о многом: скорее всего, он просто думает о том, как увернуться от прямого ответа и сказать то, что я хочу услышать, чтобы вернуть моё доверие. Я к этому готова. Но я всё-таки дам этому случиться. — Я не могу указывать тебе, кому стоит доверять, а кому — нет, — произносит он весьма ожидаемую мною фразу. — Беатрис, я не имел намерений причинить тебе боль и тем более отравить тебя. Это было бы как минимум низко с моей стороны втираться к тебе в доверие, чтобы позже убить. И причин для ненависти — а то, что к тебе испытывает несостоявшийся убийца, ничто иное как ненависть — у меня нет. Я знаю тебя всего месяц, — красиво говорит он, и я с ужасом понимаю, что не верю ни единому его слову. Но ведь это всё так логично, почему не могу просто ему поверить? — Поняла, — коротко киваю. — Можешь идти. — Ты меня прогоняешь? — непонимающе уточняет он, и голос его приближается. — Или я могу приехать к тебе ещё? — его пальцы осторожно касаются моего плеча, и я едва ли сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть от неожиданности. — Если ты мне запретишь приезжать, я действительно послушаю тебя. — Сейчас не самое лучшее время для… тебя, — не зная, как иначе описать наши отношения, отвечаю я. — Ты можешь приезжать ко мне, но не в ближайшие дни. Я хочу подумать обо всём. — Конечно, — он отстраняется. — Позвони мне, когда настанет время для меня. Отсчитываю ровно минуту, делаю глубокий вдох, а затем разворачиваюсь и тоже покидаю северную гостиную. В фойе натыкаюсь на дворецкого и прошу найти Жаклин и прийти вместе с ней в главную гостиную, потому что мне нужно кое-что сказать им обоим. Мсье Сорель, явно насторожившись, говорит, что будет выполнено в течение пяти минут. Пока он уходит за Жаклин, захожу в главную гостиную и направляюсь к камину. Подношу к нему руки, отогревая их: всё же в северной части особняка жуткие сквозняки. Когда наконец слышу две пары спешащих ко мне шагов, разворачиваюсь ко входу и слабо улыбаюсь. — У меня есть поручение для вас обоих, — уверенно начинаю я. — Итак, от нашего повара я узнала, что вино было отравлено самим виноделом, однако, в целях своей же безопасности, мне пришлось уволить его самого, потому что доверие, как вы понимаете, подорвано, — сцепляю руки в замок, опуская их перед собой. — В связи с тем, что мы приобрели уже отравленное вино, я прошу вас, мсье Сорель, полностью обновить винный погреб. Старые вина лучше будет утилизировать, потому что мы не можем быть уверенными, что они не отравлены. Всё ясно? — Да, Беатрис, займусь этим сразу же после нашего разговора, — его голос выражает готовность помочь. — А тебя, Жаклин, я попрошу просмотреть список людей, у которых мы закупали вино, и найти того самого, чья бутылка сегодня оказалась открытой. Желательно ещё проверить, не продавал ли он нам ещё чего-нибудь. Ну и про ювелира тоже узнай информацию. По возможности. Вдруг винодел и ювелир как-то связаны. — Хорошо, — без промедлений соглашается кузина. — Как ты себя чувствуешь? Слабости никакой нет? — Физически чувствую себя прекрасно, — её забота приятно греет сердце, но я отгоняю от себя это тёплое чувство. — Но моё моральное состояние оставляет желать лучшего, признаю это. Нельзя быть в порядке, когда вокруг тебя спутывается клубок змей, — красноречиво выдаю я, имея в виду, что никому не могу доверять, даже кузине и дворецкому. — Поэтому хочу вас попросить по минимуму беспокоить меня. Если узнаете что-то важное — заходите, в ином случае дайте мне время для уединения с собой. Они оба заверяют, что понимают меня, и обещают не беспокоить по пустякам. Сдержанно улыбаюсь и выхожу из главной гостиной, и мысли в этот же миг снова уносятся в сторону отравлений и вопросов о том, кто же может быть предателем.