Глава 17. Предложение съехаться — признак доверия

Октябрь 2018 Выждав ещё пару дней, говорю Жаклин, чтобы та позвонила Пьеру и пригласила его ко мне домой в любое время — мне-то, впрочем, без разницы, когда с ним говорить, а у него могут найтись какие-нибудь дела, например, та же работа; так что приходится дать ему выбор. Надеюсь, он оценит такой великодушный жест с моей стороны и не станет припоминать все мои грехи. Да и вообще, я ни в чём не виновата, так что и обижаться на меня не за что! Вечером пятницы спокойно ожидаю Пьера, находясь в собственной мастерской и играя на пианино; делаю я это не потому, что хочу, а потому что пытаюсь отделаться от одной назойливой мысли, что время от времени посещает мою голову, — заняться рисованием. Приходится, стиснув зубы, отгонять это желание, потому что рисовать-то я может и смогу, а вот увидеть собственное творение — нет; смысла в этом занятии ровно столько же, сколько и в попытках Пьера добиться моего полного расположения. Кстати, о последнем: кузина говорит, что тот будет с минуты на минуту. Улыбаюсь одними уголками губ и поднимаюсь с места, после чего покидаю мастерскую и направляюсь в фойе, чтобы лично встретить гостя. С кузиной и дворецким я договорилась, чтобы нас с наглецом из Бордо оставили одних: сама с ним разберусь. Через некоторое время раздаётся стук в дверь, и я, выждав несколько секунд для приличия, открываю и отхожу, пропуская гостя внутрь. — Вау, Беатрис… — поражённо начинает Пьер, проходя в дом. — На моей памяти это первый раз, когда входную дверь гостю открываешь именно ты, а не дворецкий. Чем обязан такой чести? — Настроение у меня сегодня такое, — закрыв дверь, сквозь зубы отвечаю я: злобной насмешки в его голосе не услышала, но всё равно появилось жгучее желание съязвить в ответ. — Будешь чай или кофе? — не забываю о гостеприимности, натягивая на лицо тёплую улыбку. — Ты меня пугаешь… — с подозрением протягивает он, и я вопросительно склоняю набок голову. — Сама встретила, чай предложила… Ты какая-то странная. — В последнее время всё странно, — выпрямляюсь. — Я так полагаю, ничего ты не будешь? — уже менее радушно уточняю и слышу с его стороны лёгкий смешок. — Вот это уже больше на тебя похоже, — поясняет он причину своего смеха. — Пожалуй, мне придётся отказаться от чая или кофе, потому что мне этого банально не хочется. — Тогда давай сразу перейдём в главную гостиную, — киваю и разворачиваюсь, направляясь к названной комнате. Пьер следует за мной. — Мне бы хотелось с тобой просто поговорить, — по дороге начинаю, чтобы не терять времени. — За эти несколько дней я поняла, что обошлась несколько резко с тобой. По крайней мере, не нужно было приказывать Гаспару и Готье держать тебя на мушке, — распахиваю двери в главную гостиную и прохожу к дивану. — Соглашусь: ты поступила резко, — мягко отвечает тот, и по едва различимым звукам понимаю, что Пьер садится на диван. Поколебавшись с секунду, делаю то же самое. — Но я могу тебя понять. Я бы, наверное, поступил так же, если бы кто-то подарил мне отравленный кулон, пусть даже и не зная о том, что из-за него может умереть человек, который дорог. — Прямо-таки дорог? — цепляюсь за последнее слово. — Просто так я никому не дарю самодельные ювелирные изделия. — Ладно, — оставляю его ответ без должного внимания, а через секунду мысленно хлопаю себя по лбу: хотела же расположить его к себе, а сама веду себя как обычно! Ладно, быть слишком добренькой вообще-то подозрительно. — Я не хочу сейчас оправдывать себя всеми отравлениями, которые случились со мной за последний месяц, но… — делаю драматичную паузу, — признаться честно, мне и правда приходится несладко. В голове вопросы множатся с удивительной скоростью, а версии и догадки о том, кто же стоит за всем этим, сводят с ума, — выпустив наружу всю печаль, на которую только способна качаю головой. — Я уже думала о том, чтобы отгородиться от всех и остаться в полном одиночестве до конца своих дней, представляешь? — горько усмехаюсь, и Пьер тут же касается моей руки. Не отдёргиваю её, замирая. — Оставаться в одиночестве — не выход, — несколько обеспокоенно произносит он, и я делаю мысленную пометку: его волнение искреннее или лишь притворство? — Если этот… убийца предпринял уже три попытки отправить тебя на тот свет, то твоё одиночество будет ему только на руку. — Думаешь? — с сомнением спрашиваю, переворачивая руку так, чтобы обхватить его кисть. Пусть думает, что в данный момент я доверяю ему целиком и полностью и нуждаюсь в его поддержке больше всего на свете. — Просто… он же наверняка подкупает моих людей. Поэтому я и подумала, что если всех уволю, то останусь в безопасности. — Тогда ему будет легче проникнуть к тебе в дом и собственноручно убить тебя, — возражает Пьер, поглаживая подушечкой пальца мою кисть. — Одной оставаться опасно. — Ты… побудешь со мной? — робко спрашиваю, а на деле мысленно кривлюсь от чувства мерзости: веду себя, как плаксивая второклассница, мечтающая о большой любви. Но чего только не сделаешь ради правды! — Хотя бы немного. Я понимаю, у тебя работа и… — О чём вообще речь, Беатрис? — перебивает он меня. — Конечно, я побуду с тобой! — безоговорочно отвечает он и притягивает меня к себе, обнимая. Не сопротивляюсь, но и активно отвечать на объятия тоже не спешу. — Столько, сколько тебе нужно. — Спасибо, — несмело шепчу, с трудом сдерживая себя от усмешки: моей актёрской игре можно позавидовать! Главное, чтобы Пьер не вёл свою. — Ты ведь не злишься на меня? Ну, за тот случай с Гаспаром и Готье, да и вообще за то, что чуть не сбросила тебя с террасы? — Нет, я не злюсь на тебя, — уверяет он, и я чувствую лёгкое прикосновение к своей голове. Гладит меня по волосам, медленно и успокаивающе. — Мне вот только интересно: ты и правда могла меня сбросить с террасы? — Конечно, — отвечаю несколько уверенно, и тут же себя одёргиваю: я же в печали! — Видишь, до чего меня довели! — в беспомощности восклицаю, пальцами сжимая его рубашку, прижимаясь ещё ближе, к самому его сердцу. — Уже готова была сама убить! — Ну, я вряд ли бы умер, упав с такого расстояния, но переломы были бы гарантированы, — усмехается он, пытаясь сгладить ситуацию, и я ему подыгрываю, грустно усмехаясь. — Но я был в неописуемом шоке после этого дня. — Представляю. Хорошо, что меня никто не пытался сбросить хотя бы с какой-нибудь высоты. Зато отравить пытались, какая прелесть! — насмешливо добавляю, не сдержавшись. — А вот и моя Беатрис вернулась! Язвительная, с иронией, — с теплом в голосе восклицает Пьер. — Видишь, моё присутствие действительно идёт тебе на пользу. — Это уж точно… — задумчиво протягиваю я, параллельно пытаясь понять, действительно ли это так. Получается, моё состояние может измениться из-за какого-то человека? Да ну, бред какой-то! Даже если так и есть, то это явно ненормально! — Надеюсь, я тебя не отвлекла ни от чего важного. Не нарушила планы… — подвожу наш разговор к главному. — Ты всегда стоишь у меня в приоритете, — его ответ мне не нравится: слишком приторный. — Хотя иногда я всё же ставлю работу превыше всего, потому что если нет работы, то нет и денег. И жить на что-то надо. — Мне нравится твоя позиция, — довольно улыбаюсь, уже чувствуя себя комфортно в объятиях Пьера. Главное, не привыкнуть. — Помню, у нас в семье однажды были финансовые затруднения, — на ходу придумываю маленькую ложь. — У родителей образовались задолженности. Они едва ли не продали свой бизнес, представляешь? — Не представляю, — честно отвечает он, и я напрягаюсь, хотя внутренне остаюсь спокойна. — Извини, Беатрис, но мне никогда не понять проблемы богатых. Тем более те, что связаны с финансами, — без претензий делится он, и я едва ли сдерживаю коварную ухмылку: примерно такого поворота в нашем разговоре и ожидала. — Ой, ну… — делаю вид, что совершенно не подумала о том, какие чувства и какую реакцию могут вызвать у собеседника мои высказывания. — Прости, ляпнула, не подумав. У тебя, наверное, были ситуации и хуже, да? — невзначай спрашиваю, показывая сочувствие. — Да, — просто отвечает он, и я слышу, что ему неприятно это вспоминать. Даже объятия становятся не такими уютным; ощущается в них некоторая… колючесть. — Я уже рассказывал тебе, что отец бросил мою мать ещё до моего рождения. Так вот моё детство прошло далеко не в ярких красках. — Могу представить… — протягиваю, на этот раз не притворяясь. — Твой отец вообще никогда не выходил на связь? — А зачем ему это было нужно? — с толикой злобы спрашивает он. — Он к тому моменту уже нашёл себе новую женщину, с которой позже построил семью. Насколько мне известно, у них родился ребёнок. А на нас ему было, конечно же, плевать. К счастью, потом нашёлся мужчина, который позаботился о моей матери и обо мне. — И тогда у тебя появилась сестра, да? — вспоминаю про рассказ о том, как его сестра отравилась. — Да. Но потом пошла череда несчастий. Только мы встали на ноги, как отчим погиб в авиакатастрофе. Он летел домой из командировки, самолёт попал в шторм и… разбился, — поджимаю губы, совершенно не ожидав такого поворота событий. — Потом и сестру кто-то отравил. — Мне очень жаль, что у тебя было такое… безрадостное детство, — сдвигаю брови друг к другу. — Правда жаль, — поднимаю чуть голову и касаюсь рукой его подбородка. — Никто не должен сталкиваться с таким. — Ты правда так считаешь? — с недоверием уточняет он. — Или просто говоришь это всё, чтобы утешить меня? Мне утешения не нужны, я уже всё это преодолел. — Нет, я правда так считаю, — честно отвечаю, чуть опустив руку и устроив её на груди Пьера. — Мужчины должны нести ответственность перед женщинами и их общими детьми. Это крайне подло вот так исчезать после секса или тем более целого романа. А отравлять ребёнка… это отвратительно! — презрительно выплёвываю, скривившись. — Насколько нужно быть таким злым и психически неуравновешенным, чтобы делать такое? — Да… — рассеянно бормочет он, и я ощущаю, что его сердце теперь бьётся чуть чаще обычного. Из-за чего такая реакция? Неужели из-за слов поддержки и моего мнения? А, может, это ему о чём-то напомнило? — Нужно быть монстром. Его последняя фраза звучит настолько мрачно, что по коже пробегают неприятные мурашки; это ощущается, как туча среди ясного дня — ты ничего не ожидаешь, и тут резко происходит нечто плохое, то, что выбивает из колеи. Жуткое ощущение. — Пьер? — произношу его имя с вопросительной интонацией и касаюсь кончиками пальцев его подбородка, чтобы вывести его из оцепенения, если именно это и произошло. — Тебя задевает этот разговор? Может тогда прекратим его? — спрашиваю, хотя это предложение мне совсем не на руку. — Просто задумался, — уже менее мрачно произносит он и перехватывает мою руку, оставляя на ней лёгкий, почти невесомый, поцелуй. — Иногда бывают моменты, когда ненадолго выпадаешь из реальности. Ну, знаешь, если вдруг промелькнёт какая-то фраза или хотя бы слово… После этого задумываешься о чём-то важном, мыслями уносишься далеко от действительности. У тебя бывает такое? — Бывает, — не вру я. — И часто у тебя такое возникает? — спрашиваю, надеясь, что он вернётся к теме финансовых затруднений. — Нет, — тускло отвечает он и обнимает меня обеими руками, прижимая к себе, словно… словно ребёнок, обнимающий плюшевого медвежонка! Это что значит, ему не хватает любви и заботы? Или просто чувствует себя не в своей тарелке? Или даже не в безопасности? — Просто давно никому не рассказывал о своей семье. — А начиналось всё не так уж и плохо… — удручённо протягиваю я. — Всего лишь с финансовых затруднений. — Да уж, — печально усмехается он. — Начали за здравие, закончили за упокой… Ладно, давай не возвращаться к моей семье, хотя бы сейчас, — предлагает Пьер, и я соглашаюсь. — К счастью, потом финансовых трудностей не было. Кое-как отучился и пошёл работать. Хотя бы с этим у меня сложилось в жизни: раз за разом мне предлагали всё более выгодные места, потому что считали, что у меня талант к готовке. — Я, конечно, не так много пробовала твоих блюд, но все они были прекрасны, — делаю вполне искренний комплимент: даже мсье Фурнье готовил не так вкусно, хотя он — мастер своего дела. — Могу готовить для тебя так часто, как смогу. Если позволишь, конечно, — он немного ослабляет объятия и вновь проводит рукой по моим волосам. — Почему бы нам не съехаться? — спрашиваю его, и он замирает; даже сердцебиение становится слабее. — Частично! — поясняю на всякий случай, и Пьер отмирает. — Ты мог бы оставить у меня какие-то свои вещи, да и сам оставаться чаще, чем… сейчас. — Это на тебя так моя история повлияла? Или тебя просто подменили? — с чистым непониманием и подозрением уточняет он. — От тебя такое предложение звучит как что-то фантастическое… — Ну а что тянуть? — задаю вполне логичный, на мой взгляд, вопрос. — И так понятно, что мы друг другу не безразличны. К тому же, ты у меня уже ночевал. Ну и главная причина — будешь мне завтраки готовить, — самодовольно усмехаюсь. — Так что не вижу ничего в этом фантастического. — Если ты действительно не против, то я только за, — он перемещает свою руку на мой подбородок и приподнимает его, а через миг оставляет лёгкий поцелуй на моих губах. — С тобой хочется хоть на край света. Обворожительно улыбаюсь, понимая, что моя ловушка сработала безупречно. Теперь нужно всего лишь запоминать любую мелочь, и тогда ситуация должна проясниться: если Пьер действительно как-либо причастен к отравлениям, то не упустит возможности подобраться ко мне ближе, либо же, наоборот, на время затаится, чтобы отвести от себя подозрения — и тогда будет понятно, что это именно он виноват. Если короче: нужно подмечать каждую деталь, каждое его действие и слово, чтобы разгадать эту загадку. — Тогда я сегодня съезжу к себе, соберу какие-нибудь вещи, — предупреждает Пьер. — Впереди два выходных, так что я полностью в твоём распоряжении. — Замечательно, — растягиваю губы в улыбке, а затем чуть от него отстраняюсь. — Тогда, наверное, поезжай за вещами прямо сейчас, пока не совсем поздно. Неизвестно ещё, сколько времени это займёт. — Так и сделаю, — он коротко целует меня в щёку и поднимается с дивана. — Обещаю надолго не задерживаться. Самый край — два часа. — Аккуратнее там. Вечерние улицы Парижа страшны, — кидаю напоследок и, услышав от Пьера «Буду осторожен», добавляю: — Дверь просто захлопни. И откидываюсь на спинку дивана, закидывая ногу на ногу. Поверить не могу, что когда-то позволила себе переспать с наглецом из Бордо, так теперь ещё и предложила ему частично ко мне переехать! Успокаивает лишь то, что это всё делается ради проверки; иначе было бы совсем глупо — кидаться в омут страсти ради какого-то шеф-повара… Да уж лучше всю жизнь прожить одной! Так хочется услышать удивлённый голосок кузины, когда расскажу ей о своём решении. Но пока что лучше подождать: хочу, чтобы Пьер присутствовал в этот момент. Пожалуй, не буду говорить Жаклин, что это всё затевается ради раскрытия столь загадочной истории, пусть живёт в неведении; в конце концов, её я тоже подозреваю, и если она действительно мой враг, то все карты ей раскрывать нельзя. Кому вообще сейчас можно доверять? Складывается впечатление, что тут все лжецы и притворщики. Вот будет умора, если Пьер действительно ни к чему не причастен: получается, поиграюсь с его чувствами просто так. С другой стороны, если я ему и правда небезразлична, он поймёт меня, поймёт, что я была готова сделать всё ради правды, и… простит. Хотя прощают, когда виноваты, а я виноватой никогда не бываю. Поднимаюсь и выхожу из главной гостиной. Бесшумно иду к фойе, невольно отмечая, что у нас с Пьером есть сходство — оба ходим, практически не издавая ни звука. Касаюсь пальцами двери, веду вниз, прямо к замку, и поворачиваю тот три раза, запирая. Хотя в сам дом никто и не проберётся, потому что сначала должны будут преодолеть ворота, возле которых всегда есть охранник, всё же мне намного спокойнее от осознания того, что входная дверь закрыта. Так безопаснее не физически, а морально. Затем следую на кухню, ведя кончиками пальцев по стене: не для того, чтобы сориентироваться в пространстве, а просто, потому что хочется. Настроение отчего-то приподнятое, хочется коварно улыбаться, насмешливо говоря самой жизни что-то вроде: «И кто же теперь ведёт?»; такое состояние у меня бывает крайне редко, а потому упускать его совсем не хочется. Наслаждаюсь каждым мгновением, потому что кажется, что дальше будет хуже. Ведь в этом мире всё закономерно: после белой полосы идёт чёрная, а после чёрной — белая.