Глава 18. Уволить всех и довериться ему

Октябрь 2018 Последние две недели уже толком не сплю. Всё думаю о последних двух месяцах и о том, как же всё-таки хорошо жилось до этого. Никаких тебе отравлений, никаких освободившихся невиновных убийц, никаких внезапно исчезнувших писем. А сейчас… голова идёт кругом от размышлений. Я не могу быть спокойна, пока кто-то пытается убрать меня. Мне нужно знать этого человека. Нужно знать причину. Мотив. И ожидаемый результат. Что будет после того, как меня убьют? Разве убийце станет от этого легче? Успокоительное уже практически не помогает, поэтому и вовсе перестаю его пить. Всё равно хожу нервная, на всех срываюсь. Ещё и спать нормально перестаю. Ворочаюсь всю ночь, пытаясь найти удачное положение тела, вот только как бы удобно я ни устроилась, всё равно в голову пролезут настырные мысли о том, что вокруг одни предатели и что доверять никому нельзя. Идея о том, чтобы всех уволить и жить в одиночестве, с каждым днём набирает всё больший вес. Мне уже хочется попросить кого-нибудь, чтобы вскрыли мою черепную коробку и достали оттуда мозг, положив вместо него опилки, вату — да что угодно, лишь бы проклятые мысли больше не лезли в голову! А может, я просто схожу с ума? Сумасшествие так и ощущается? Когда хочешь размозжить себе череп, лишь бы избавиться от навязчивых мыслей… Снова и снова в голове прокручиваются события прямо с того дня, когда я впервые услышала Пьера. Именно тогда мне позвонили и сообщили, что Матье Морно выпустили из тюрьмы, потому что признали его невиновным. И так день за днём. Каждый проматывается в голове, словно калейдоскоп. Когда доходит до настоящего времени, вновь возвращается назад. И так по кругу. Сплошное сумасшествие. Отвлечься никак не получается. Иду в мастерскую, чтобы поиграть на пианино — вспоминаю Пьера и то, с каким недоверием к нему относилась изначально. Решаю почитать книгу в библиотеке — опасаюсь, что страницы могут быть вновь отравлены. Выхожу на улицу погулять — обязательно думаю про встречу с Матье, который вроде как не врал, рассказывая свою версию событий. С Жаклин и вовсе перестаю заниматься иностранными языками — на неё ведь и падает большая часть моих подозрений; что же это получается, я буду проводить время с тем, кто может оказаться предателем? От вина я отказалась. Больше не поручаю дворецкому проконтролировать, чтобы нам поставили лучшее вино Франции — после отравления даже мысль об этом напитке вызывает неприятные мурашки по всему телу. Погреб по-прежнему пустует. Иногда я туда спускаюсь и долго вожу пальцами по пустым полкам, представляя, как раньше на них стояли различные бутылки со средством расслабления. А потом с грустью вздыхаю и возвращаюсь наверх, понимая, что вино в ближайшем будущем мне точно не светит. К еде примерно такое же отношение. Если однажды кто-то смог отравить вино, то с едой такое же провернуть проще простого. Учитывая, что я ничего не вижу, прямо передо мной могут подсыпать яд и заверить, что с блюдом всё в порядке. Заставлять кого-то пробовать мою еду перед тем, как съем её, глупо, потому что, во-первых, они могут для вида пожевать и сказать, что всё нормально, на самом деле даже не прикоснувшись к тарелке, во-вторых, нужно подождать какое-то время, чтобы яд начал действовать — он ведь не сразу убивает. Поэтому теперь большую часть приёмов пищи организую самостоятельно. Так меньше риск отравиться, хотя он, конечно же, всё равно присутствует. Этого никак не избежать. Продукты могут закупать уже отравленными. Тем не менее, такие простые блюда, как паста, салат или омлет, готовлю самостоятельно, запираясь на кухне, ведь иначе кто-то, контролируя, чтобы я не сожгла саму себя, может незаметно подсыпать яд в какой-нибудь ингредиент. В кастрюлю с кипящей водой, например. Или уже в готовое блюдо, пока я отворачиваюсь, чтобы взять вилку с ножом. К своему чаю и подавно никого не подпускаю, делаю всё сама: завариваю, наливаю, а пока жду нужной температуры, держу кружку в руках. Единственное, что позволяет мне хотя бы ненадолго отвлечься от круговорота отвратительнейших мыслей — мои верные друзья. Нуар, Гаспар и Готье. Они никогда меня не предадут, они всегда были и будут на моей стороне. В нужный момент Гаспар и Готье защитят от недружелюбных людей, как минимум облают их, как максимум — прогрызут ногу, чтобы неповадно было. А Нуар всегда проведёт меня в нужное место, всегда укажет путь; в нём сомневаться не приходится, потому что его роль в моей семье изначально была предопределена. Но мне всё равно нравится с ним болтать. Пожалуй, именно с Нуаром я и провожу больше всего времени, вспоминая прошлое, когда у меня ещё было зрение, а родители были живы и здоровы. Гаспар и Готье тоже часто крутятся возле меня, потому что на улице уже достаточно холодно — теперь они больше всего времени проводят в особняке. В основном крутятся возле фойе, наверняка охраняя вход, но иногда и заглядывают ко мне в северную гостиную или мастерскую, где сижу и не могу собраться с мыслями, чтобы притронуться к пианино. На второй этаж они почему-то никогда не заходят. Хотя я их туда и не звала ни разу, так что, быть может, в этом и причина? Вдруг они уже поняли, что могут ходить лишь по первому этажу? Плохо получается, нужно показать им, что весь особняк в их распоряжении. С людьми практически не общаюсь. Иногда перекидываюсь парочкой слов с Жаклин или с дворецким, но чаще всего для того, чтобы попросить что-нибудь. Ещё кузина иногда приходит ко мне и говорит, что звонит Пьер, чтобы поговорить со мной, но я из раза в раз отвергаю его. Хочу свести общение с социумом к минимуму. Чтобы подумать. Поразмышлять над сложившейся ситуацией. Возможно, прийти к какому-нибудь выводу. Или чтобы всё же воплотить идею с увольнением всех в реальность. Последнее, конечно, до сих пор остаётся для меня удивительным, потому что я не считаю себя эмоциональным человеком, а увольнять абсолютно всех просто потому, что любой может оказаться предателем — поступок эмоциональный. Куда лучше спокойно сесть и во всём разобраться, опросить всех, выслушать точку зрения каждого, а уже потом решать, кто достоин работать на меня, а кто — нет. И всё же уволить кого-то нужно. Не потому что это я так хочу, а потому что того требуют обстоятельства. Если я оставлю всё, как есть, то ситуации с отравлениями будут продолжаться, и в один прекрасный день убийца своего добьётся. Вот только снова возникает вопрос — что он будет делать после моей смерти? А разве мне будет это важно? Разве, будучи мёртвой, я смогу узнать, что убийца будет делать? Как будет жить, о чём думать? Это всё больше не будет иметь для меня никакого смысла. Значит, действовать нужно как можно скорее, чтобы предотвратить момент, когда уже ничего не будет иметь значения. Мне всегда было легко увольнять людей. Взять ту же ситуацию с садовником — он был слишком подозрительным, а потому и распрощался с работой; каких-либо сожалений насчёт своего решения я не испытываю и по сей день, потому что с тем человеком меня ничего не связывало. Не связывало и с поваром, хотя он и был профессионалом своего дела. Иными словами: я спокойно могу уволить всех. Почти всех. Жаклин и мсье Сорель по-прежнему остаются для меня важными людьми. Кузина сделала для меня многое, ей доверен мой бизнес, да и в целом мы с самого детства хорошо ладили между собой, часто виделись и обсуждали каждую мелочь. Она мне дорога, я её люблю, ведь она моя близкая родственница. Отобрать у неё право управлять моим бизнесом приравнивается к предательству. Но что если предательство уже произошло, только с её стороны? Что если она уже разработала целый план по устранению меня ради того, чтобы стать полноправной владелицей бизнеса? Тогда я могу лишить её возможности испортить мне жизнь. Но будет ли мне от этого легче? И действительно ли Жаклин — та самая, кто путает все карты? Мсье Сорель тоже близок моему сердцу, потому что он работал не только на меня, но и на моих родителей. Он знает меня с самых малых лет. Он видел, как я расту, как взрослею, как теряю сначала зрение, а потом и родителей. Дворецкий тихо шёл со мной все эти годы, оберегая и поддерживая. Мне будет очень плохо, если я его уволю. И так же будет очень плохо, если выяснится, что он причастен к попыткам отравления. Да, он был со мной все эти годы, всегда был на моей стороне, но вдруг это всё притворство? Вдруг он специально делает вид, что на моей стороне, а сам хочет расквитаться со мной? Но за что? У него нет мотива. А у Жаклин мотив есть. Стало быть, мне нужно уволить всех, кроме мсье Сореля? Даже Жаклин? От такой мысли сердце жалобно стонет. Делаю глубокий вдох, чтобы унять вмиг участившийся ритм, но это не помогает — становится тревожно на душе. В висках пульсирует имя кузины, а в голове бьётся, словно звон колоколов, одно и то же слово — прогнать. Окружающий мир будто бы отдаляется, потому что перестаю ощущать под ногами пол, под пальцами — гладкую шерсть Нуара; всё становится невесомым, я сама становлюсь невесомой, словно пёрышко, медленно покачивающееся из стороны в сторону, опускаясь на землю. Прогнать Жаклин. Признаться, что я не могу ей доверять. Сказать, что благодарна за всё сделанное для меня, но что именно сейчас наши пути должны разойтись. Сделать это всё спокойно, без эмоций, без слёз. Так, чтобы казалось, словно мне всё равно. Чтобы не показать слабость и не быть вновь уязвимой. Ведь теперь мне нельзя быть уязвимой. Нельзя показывать невидимому врагу, что меня можно свести с ума. Да, мне нехорошо. Да, я чувствую, как безумие вот-вот сожмёт меня в тиски. Но это нельзя никому показывать. Нужно держаться достойно. Ровно выдыхаю и поднимаюсь. Нужно быть твёрдой в своём решении. В конце концов, если я окажусь неправа и если кузина действительно ничего против меня не замышляет, она поймёт меня, простит; поставит себя на моё место и представит, каково мне было всё это время. Но будет ли она относиться ко мне так же тепло? Увы, на этот вопрос ответа пока не знаю. Как и на многие другие. Сейчас вечер, Жаклин не предупреждала, что уедет в город; хотя в последнее время об её отъездах узнаю непосредственно от дворецкого, так что возможно её сейчас и нет дома. Тем не менее, стоит подняться в её спальню, ведь там она обычно преспокойно занимается своими делами после ужина. Это и делаю. Сначала выхожу в коридор и направляюсь прямиком к лестнице, попутно делая ровные вдохи и выдохи, чтобы успокоиться и нацепить маску невозмутимости. Затем поднимаюсь на второй этаж, поворачиваю влево и иду прямо, минуя собственную спальню и останавливаясь возле второй двери. Касаюсь кончиками пальцев деревянной поверхности и в нерешительности останавливаюсь. В ногу утыкается нос Нуара; верный друг всё-таки увязался за мной. Кажется, он намекает, что нужно действовать прямо сейчас. Выпрямляю и без того ровную спину и выдыхаю, а затем стучу в дверь костяшкой указательной пальца. Спустя две секунды, вместо ответа, передо мной раздаётся звук открывающейся двери, и я ощущаю лёгкий порыв ветра, вызванный этим действием. — Беатрис? — слышу удивлённый голос кузины. — Что-то стряслось? — настороженно спрашивает она. — Ты обычно зовёшь меня, а не поднимаешься сама, да ещё и стучишься… Ну вот и как её отгонять от себя, когда она обо мне так печётся? Ничего не произошло, но небольшое непредсказуемое действие с моей стороны уже селит в Жаклин тревогу за меня! Хотя, может, она так взволновалась вовсе не из-за заботы обо мне, а из-за того, что я помешала каким-то её планам? — Нет, ничего не стряслось, — несколько отстранённо отвечаю, качая головой. — Мне просто нужно с тобой поговорить вдали от посторонних глаз и ушей. — Да… конечно. Улавливаю в её голосе растерянность, но не успеваю заострить на этом своё внимание, потому что кузина мягко касается моей руки и тянет внутрь. Поддаюсь и позволяю ей провести меня в комнату. Кажется, Нуар следует за мной — и пусть, с ним мне спокойнее. — Как-то душновато у тебя здесь, — нахмурившись, замечаю я. И правда: хочется сделать глубокий вдох, чтобы в лёгкие вошло побольше воздуха. — Да вроде бы даже прохладно, — не совсем уверенно возражает кузина. — Но я могу открыть окно, хочешь? На её вопрос лишь молча киваю, после чего слышу, как она отдаляется от меня в сторону окна. Отлично, наш разговор уже с чего-то начался — хотя бы с обсуждения того, что здесь душно. Но как это увести в сторону нашей темы? Как подобраться к фразе «Ты больше не можешь управлять моим бизнесом», если только что мы обсуждали воздух в чёртовой спальне?! — Точно всё в порядке? — настороженно уточняет Жаклин. Раздаётся звук открывающегося окна. — Ты какая-то напряжённая. И ведёшь себя не как обычно. — А как обычно я себя веду? — несколько растерянно уточняю, потому что мне и правда интересно. — Уверенно и даже нагло. И время от времени делаешь язвительные замечания. А сейчас ты даже не присаживаешься, а просто стоишь там, где я тебя оставила. И правда. Что-то я настолько глубоко ушла в размышления о том, какие слова подобрать, пока буду говорить Жаклин задуманное, что вовсе перестала следить за внешним миром, а вместе с ним и за своим поведением. Не то чтобы мне нужно прилагать усилия для того, чтобы просто вести себя так, как веду, но ведь держать себя в руках тоже надо, иначе показываю всю себя перед другими. Хотя, конечно, перед Жаклин можно. Но если она предательница, то нельзя. — Просто не в настроении, — пожимаю плечом. — К тому же, я не выспалась. — Беатрис, уж мне-то ты можешь сказать правду, — с толикой укоризны произносит она, после чего подходит и берёт меня за руки. Тянет к кровати, и я не сопротивляюсь. Присаживаемся, я — на самый краешек, словно уже готова сбежать при первой же возможности. — Но если не хочешь, то не говори. Заставлять не буду. — Что за тон такой? — хмурюсь, однако не выпускаю свои руки из её. — Мне кажется, или это какая-то… обида? Или претензия? — Нет, я просто сказала, что ты можешь не рассказывать о том, что тебя тревожит, если не хочешь, — уверяет она, но я ей отчего-то не верю. — Беатрис, ну ты серьёзно? — поражённо вопрошает кузина. — Я всего-навсего поинтересовалась, если что-нибудь случилось! — Ладно-ладно, поняла, — несколько раздражённо бросаю я, разрывая наши руки. — Ты права. Я делаю проблему из ничего. — Я не говорила, что… — Мне порой вообще кажется, что я придумываю проблемы из воздуха, — признаюсь, не давая Жаклин ничего сказать. Она молчит, наверняка ожидая пояснений. — Возможно я придаю слишком много значения всему тому, что творится вокруг, — немного ссутулившись, качаю головой. — Ну признали убийцу моих родителей невиновным, и что с того? Мама с папой уже мертвы, какая разница теперь, кто этому поспособствовал? — горько усмехаюсь, совершенно не пытаясь скрыть вмиг накатившую печаль. — С того дня, когда нам сообщили новость об оправдании убийцы, я не могу расслабиться, практически постоянно думаю о том, что, вернее, кто стоит за всем этим. Но разве есть в этой смысл? Вместо того, чтобы пытаться вычислить убийцу, не разумнее ли будет просто… оставить это дело и двигаться дальше? — Ты не просто пытаешься вычислить виновного, — она осторожно касается моего правого плеча. — Ты хочешь добиться справедливости. — А разве она существует? — поднимая брови, горько усмехаюсь. — Если бы была, ничего этого не случилось бы. Ни аварий, ни суда без моего ведома, ни отравлений. Или, думаешь, это всё было справедливо? — и, не давая кузине ответить, сразу же продолжаю: — Тогда почему? Потому что я, по мнению многих, веду себя жестоко по отношению к людям? Так они сами напросились! — Я тебя ни в чём не обвиняю, так что не защищайся, — с искренностью произносит Жаклин, и я уже хочу открыть рот, чтобы сказать, что и не защищаюсь, как она продолжает: — Полной справедливости в мире может и не существует, но есть частичная. Мы уже говорили об этом, помнишь? Тогда ты сказала, что справедливость и месть не имеют различий. Так вот я тебе скажу, что имеют, — чуть поворачиваю голову в её сторону, показывая заинтересованность. — Месть бывает несправедливой, потому что она субъективна. — А понятие справедливость объективно? — с лёгкой насмешкой спрашиваю и получаю утвердительный ответ. — Тогда объективность мне не нравится. Уж слишком она неустойчивая. — Ты заблуждаешься… — Разве? — не даю ей договорить. — Возможно через несколько минут ты согласишься с моим мнением, — произношу ровным тоном и убираю от неё руки, выпрямляясь. — Что? — непонимающе вопрошает она. — О чём ты? — Я пришла к тебе не просто так, — начинаю, собрав все внутренние силы. — И не потому что у меня что-то случилось. Вернее, в целом-то, конечно, именно поэтому, но… Ладно, не буду говорить длинных предисловий, — качаю головой. — Жаклин, мне больше не нужна твоя помощь. На несколько секунд повисает тишина. Уж не знаю, какие мысли крутятся в голове у кузины и что она сейчас испытывает, но я чувствую невероятное облегчение оттого, что наконец решилась произнести это вслух. Хотя на душе всё ещё что-то неприятно скребёт, словно я делаю неправильный выбор. — Ну нужна? В каком таком смысле? — осторожно уточняет она, и в её голосе не улавливаю никакого отчаяния или даже грусти. Это хороший знак? — Ты многие годы помогала мне не только здесь, в доме, но и по бизнесу. Была моей правой рукой, — едва заметно киваю в такт перечислению. — И я ценю твою помощь и поддержку, правда ценю. Без тебя моя жизнь была бы абсолютно другой, и не сказать, что в хорошем смысле. Но сейчас нам придётся разойтись и начать идти каждая своим путём. — Значит, ты меня отстраняешь от ведения бизнесом и… прогоняешь из дома? — на миг её голос дрожит, отчего чувствую укол совести. Словно иголкой в сердце. — Я правильно понимаю? — Правильно, — твёрдо отвечаю, кивая. — Конечно, я не запрещаю тебе приезжать сюда, оставаться на ночь, но от ведения бизнеса отстраняю. И лишаю тебя возможности проживать здесь всё время. Но это ведь хорошо, разве не так? — хмурюсь, чуть склонив голову. — Ты сможешь заниматься чем угодно, строить карьеру и налаживать личную жизнь. И всё это без обузы в виде меня. — Беатрис, ты для меня не обуза, — отчего-то сердито произносит кузина и, судя по звукам, поднимается. — И кто тебе сказал, что у меня есть какие-то цели за пределами этого дома? — её голос раздаётся прямо передо мной, и я почему-то представляю, как она скрещивает руки на груди и рассерженно хмурится. — Ты думаешь, что сдерживаешь меня от нормальной жизни? — Думаю, — соглашаюсь, стараясь не выдать своё непонимание происходящего. — Тогда неверно ты думаешь, — тут же отзывается она. — Меня устраивает моя жизнь такой, какая она есть сейчас. Я помогаю тебе, время от времени выезжаю в город… да много чего делаю! Если бы меня что-то не устраивало, думаешь, я об этом не сказала бы? — на её вопрос лишь неуверенно пожимаю плечами, и правда не зная ответ. — Как бы ты поступила, если бы мы поменялись местами? Если бы ослепла и потеряла родителей я, а не ты? — Что за вопрос? Конечно, я бы предложила тебе свою помощь. Даже настояла бы на ней! — оскорблённо хмурюсь: она что, считает, что я поступила бы иначе? — Я сделала то же самое, Беатрис, — теперь её голос уже не звучит рассерженно. — И что тогда хорошего в моём… увольнении? Если это вообще можно так назвать. — У тебя будет больше времени на себя, — настаиваю на своём и слышу тяжёлый вздох со стороны. Не понимаю, почему у неё такая реакция? Почему она так зацепилась за место здесь и в моём бизнесе? Хочет устранить меня или правда заботится? — Так будет лучше. Вновь становится тихо. Уж не знаю, что там делает кузина, но кажется, что ничего хорошего ожидать не стоит. Как повёл бы себя человек, который пять лет вкладывал душу и сердце в работу своего родственника, помогал ему, а потом услышал, что ничего этого больше не нужно делать? Я бы разозлилась. Возможно, накричала бы. И точно бы затаила обиду. Потому что нельзя так бесчеловечно поступать с людьми. Получается, что я бесчеловечна? Нет. Это вынужденная мера; сама бы, будучи в трезвом уме и твёрдой памяти, я бы не распрощалась с Жаклин. — Это всё из-за отравлений? — наконец спрашивает кузина. Голос её тихий и… разочарованный? — Ты думаешь, что я к ним причастна, поэтому и гонишь от себя, да? — упорно молчу, окончательно запутываясь в её реакции. По моей задумке, сейчас должно было стать понятно, виновна ли она. — Беатрис? — Я всё сказала, — резко поднимаюсь на ноги, однако не спешу удалиться из спальни кузины. — Твоя помощь в бизнесе больше не нужна. Как и проживание в этом особняке, — повторяю с расстановкой, вздёрнув подбородок. — Но ты всё ещё желанный гость здесь. Слышу, как она делает шаг, судя по звукам, по направлению ко мне. А в следующее мгновение касается моих рук, беря их в свои. Сердце от такого замирает, а затем вмиг учащается в своём ритме, и я резко убираю от неё руки, качая головой. — Спасибо, Жаклин, — тихо, но чётко произношу. — Спасибо тебе за всё. Надеюсь на твоё понимание. И, не давая кузине ничего сказать в ответ, выхожу из спальни. Как только прикрываю за собой дверь, выдыхаю, ощущая, как внутри развёрстывается ужасная пустота, засасывающая в себя всё и оставляющая лишь чувство вины. Прижимаю правую руку ко рту, зажмуриваясь, и мысленно считаю от одного до десяти, чтобы не расплакаться — сейчас это ни к чему. Сердце жалобно сжимается при осознании того, что я только что оттолкнула от себя единственного родного человека. Всхлипываю и тут же выпрямляюсь, заталкивая все чувства так глубоко внутрь, чтобы они появились потом. Анестезия чувств. Сейчас мне нужен незатуманенный разум. Отхожу от двери, ведущей в спальню Жаклин, и направляюсь к лестнице. Спускаюсь. Останавливаюсь в фойе и зову дворецкого. Тот практически сразу же оказывается рядом, и тогда прошу его собрать всех работников, кроме охраны, в главной гостиной; даю ему десять минут на это задание. Он обещает выполнить его и уходит, а я скрываюсь в месте грядущей встречи. Нужно просто всех уволить. Всех, кроме дворецкого. Учитывая, что минутами ранее я отстранила от дел бизнеса собственную кузину, уволить остальных не составит проблем — они мне никто. Главное, сообщить им эту новость как можно мягче. Дипломатичнее. Чтобы не подумали, что я изверг. И обязательно оплатить их труд. Возможно, выписать некоторым премию. Не знаю, сколько времени проходит, но мсье Сорель достаточно быстро приходит в главную гостиную и оповещает, что собрал всех работников. Каждый из них со мной здоровается, и ни в одном голосе не различаю ни единой негативной эмоции — все нейтральные. — У меня есть объявление для всех вас, — начинаю я, спиной ощущая холод, исходящий от окна. — Оно может прийтись вам не по нраву, но иначе поступить не могу. Мне придётся вас всех уволить. Кроме мсье Сореля. И снова тишина. За этот день удивительно много тишины после моих слов. И это настораживает. Они молчат, потому что думают о том, какая я ужасная? Или переглядываются между собой, что-то замышляя? — Это… окончательное решение? — осторожно уточняет дворецкий, которого не касается моё объявление. И это странно. Почему спрашивает тот, кто остаётся в плюсе? Что делают остальные? — Да, я обдумала его несколько раз, — уверенно киваю, не сдвинувшись с места ни на сантиметр. — Об оплате труда не беспокойтесь: вы все получите заработную плату за этот месяц и премию сверху. Я позабочусь об этом. — Мадемуазель Давелюи, можем ли мы поинтересоваться, почему вы решили принять такое решение? — спрашивает садовник; смелый же, однако. — Как вы могли заметить, увольняю я всех, — спокойно отвечаю, — кроме мсье Сореля. Это в целях моей же безопасности. Сейчас весьма трудный период в моей жизни, и мне бы не хотелось волноваться каждую минуту о том, не подсыпал ли кто-то яд мне в еду, — никто никак не комментирует моё объяснение, и тогда смягчась. — Вы не виноваты. Это обстоятельства. Возможно, когда всё встанет на свои места, я смогу вернуть вас на работу. Если вы этого захотите, конечно же. Тогда садовник отвечает, что меня можно понять; в его голосе не слышу ни единой ноты лицемерия и лжи, стало быть, говорит правду? Остальные подхватывают, каждый заверяя в том, что им всегда нравилось работать у меня и что им очень жаль, что так сложились обстоятельства. Я хочу верить искренности их слов, но не могу. Не сейчас. Не в данный момент. Кажется, что все вокруг лжецы. Говорю работникам, что они могут отправиться домой завтрашним утром или сегодняшним вечером — как им удобнее. Все, как один, соглашаются остаться на ночь здесь. И это настораживает: откуда взялась такая тяга к проживаю в холодном, неприветливом доме? Неужели они что-то замышляют? Финальный этюд? Сдержанно улыбаюсь и говорю, что сегодня с ними рассчитаются и что мсье Сорель лично выдаст всем деньги. После этого, поблагодарив меня, работники уходят. Все, кроме мсье Сореля. — Беатрис, почему вы оставили только меня? — просто спрашивает он, находясь недалеко справа. — Потому что вы единственный, кому могу доверять, — грустно улыбаюсь. И на самом деле это правда: он провёл со мной достаточно много времени, чтобы я успела к нему привязаться. Он может оказаться тем, кто пытается меня убить, но мне не хочется в это верить. — Да и к тому же, в абсолютно пустом доме мне будет абсолютно скучно. — И то верно, — с теплотой в голосе отзывается дворецкий, судя по интонации, улыбаясь. — Вы можете на меня положиться. Я вас не подведу. — Верю, — складываю губы в искренней полуулыбке. — Можете, пожалуйста, позвонить мсье Шарбонно и пригласить его ко мне? Хочу, чтобы он приехал завтра. К обеду или после полудня. — Конечно, — с толикой удивления произносит мсье Сорель. — Прямо сейчас этим и займусь. Улыбаюсь, кивая. Слышу отдаляющиеся шаги дворецкого. Отворачиваюсь к окну и кладу руки на подоконник, впиваясь пальцами в холод. Теперь нужно проверить Пьера. И ради этого я готова поставить на кон даже собственную жизнь.