Глава 20. Встреча с монстром

Октябрь 2018 Мой отец бросил ребёнка. Этот факт повергает в ужас дальше больше, чем родственные связи с Пьером. Хотя последнее тоже становится ещё тем ударом по голове. Не без помощи кузины, удалось выяснить больше информации о всей этой ситуации. Мой папа действительно улетал в командировку, где и познакомился с женщиной по имени Жозефин. Меня тогда ещё и в помине не было, но с моей мамой он уже встречался. И параллельно крутил курортный роман с другой. Уже от этого становится мерзко на душе. Но самое страшное было дальше. Он не стал прерывать общение с Жозефин, более того, предложил ей время от времени оставаться в его гостинице, где они бы могли уединиться в тайне от моей мамы. И так их курортный роман перерос в обычный, только на стороне. Знала ли Жозефин, что у моего отца на тот момент уже была возлюбленная? Как бы она себя чувствовала, если бы знала? Использованной? Мой отец поступил жестоко с ними обеими: одну нагло обманывал и предавал, другой давал ложные надежды и просто ею пользовался. И хуже всего то, что отец не понёс ответственности за свои действия. Жозефин забеременела. Она носила под сердцем ребёнка. Их общего. Вот только папа почему-то бросил её, как только узнал о таком последствии своих необдуманных поступков. Он запретил ей появляться в его гостинице или приходить к нему в офис, запретил ей связываться с ним, но она не сдавалась и искала любой способ хотя бы раз серьёзно с ним поговорить, и тогда отец сделал ещё один чудовищный поступок — дал ей денег и сказал уезжать из Парижа. Он угрожал ей. Точно не знаю, как, но знаю, что угрожал. Даже представить не могу, насколько паршиво чувствовала себя Жозефин. Она забеременела от того, кто её отверг и кому она, по сути, никогда по-настоящему не была нужна. И ещё она узнала о моей маме, пребывающей в блаженном неведении. Вдвойне ужасно. Избавившись от Жозефин, отец спокойно продолжал строить семью с моей ни о чём не подозревающей мамой. Через несколько лет родилась я. Меня растили заботливые родители, для которых семья всегда была в приоритете. Но я и помыслить не могла, что один из них на самом деле был чудовищем, бросившим собственного ребёнка и не попытавшимся помочь женщине, которой он испортил жизнь. Меня тошнит всякий раз, когда я прокручиваю эту историю в голове. Я всегда считала отца разумным человеком, тем, на кого можно положиться и на кого нужно равняться: он был достаточно умным, вёл успешный бизнес, имел несколько интересных увлечений, участвовал в моём воспитании по мере возможностей и свободного времени. И всё же он был монстром. Его чёрствое сердце скрывалось под полотном заботы, которое он соткал из лжи. Но вот его секрет всплыл на поверхность. Знал ли отец, что рано или поздно отвергнутое им чадо вернётся, чтобы отомстить? Имел ли он хотя бы представление, что может случиться с ним и его семьёй, если правда раскроется? Задумывался ли о последствиях? Конечно же, нет. К чему это было бы? У него ведь всё было прекрасно: жена, дочь, бизнес, гольф по выходным. И где-то на юге страдала раненная этим монстром одинокая женщина, которой приходилось растить ребёнка в одиночку. Пьер не врал, когда рассказывал о своей семье. Его мать действительно бросили, как только узнали, что она носит под сердцем ребёнка, у них действительно были финансовые трудности, когда он был ещё совсем маленьким. Потом Жозефин встретила другого мужчину, вышла за него замуж, даже родила дочь, но вскоре после этого их семью постигла череда неудач: авиакатастрофа, в которой умер отец, и отравление сестры Пьера. Ну и дальше… А что, собственно, дальше? У меня есть только предположения: Пьер узнал о том, что у его отца прекрасная семья, в которой растёт не менее прекрасная дочь, и решил отомстить им? Его связь с Матье Морно подтвердилась: мсье Сорель и Жаклин провели тщательный поиск любой информации, хотя бы сколько-нибудь связанной со мной и наглецом из Бордо. Они с Матье были в сговоре с самого начала — с аварии, в которой погибли мои родители. И отравления Пьер проделывал тоже вместе с Морно; вернее, последний его просто прикрывал, чтобы в случае чего в тюрьму отправился никак не шеф-повар из Бордо. И это подло. Почему он мстит мне, а не нашему покойному отцу? Он подстроил аварию, добился своего — отца больше нет в живых, я страдаю, а Пьер доволен. Неужели ему этого мало? Неужели его злость и желание мстить настолько сильны, что он принял решение окончательно меня добить, психологически и физически? Но в чём тогда заключается трюк с предложением руки и сердца? Как он себе представляет наш брак, если мы с ним… брат и сестра? Чёрт… Он ведь был моим любовником… Да пусть будет проклят этот Пьер Шарбонно! Ровно выдыхаю, выпрямляясь. Эмоциями собственноручно устроенному расследованию не поможешь. Всю суть сводящей с ума игры знает лишь один человек, значит, и правду узнавать надо именно у него. И неважно, какими способами — я готова на всё. В этот раз уж точно. Медленно подхожу к камину и нащупываю кочергу, стоящую прямо возле него. Затем убираю руку от неё, однако никуда не отхожу. Пьер скоро придёт, нужно лишь дождаться той самой минуты, с которой начнётся раскрытие долгожданной мною правды. Он точно заговорит — в этом уверена наверняка. Нельзя не заговорить, если над тобой висит метка смерти. И вот наконец позади раздаётся звук открывающейся двери. Тихие шаги, направляющиеся прямо ко мне. Пауза. Тишина. Спиной ощущаю чужое присутствие, и отчего-то появляется мысль, что он знает всё, что знаю я. — Тебе не холодно, милая? — заботливо спрашивает Пьер, касаясь пальцами моего левого плеча. Мне стоит огромного труда не скривиться от презрения: вместо этого приподнимаю уголки губ в полуулыбке, но не успеваю ничего ответить. — Может уже пора перестать оставаться в северной гостиной? Здесь всё-таки сильные сквозняки. — Мне льстит твоя забота, — произношу в своей излюбленной манере, чтобы не выглядеть подозрительно, — но мне правда тепло. Я же у камина стою, видишь? — Вижу, — немедленно отвечает Пьер, однако руку с моего плеча не убирает. — От огня и правда исходит тепло. Но разве тебе удобно всё время стоять возле камина? Разве хватает его жара на всю комнату? — Вполне, — едва заметно киваю. — Да и знаешь… сейчас немного не до температуры воздуха в гостиной, — мрачно произношу, замирая. — Буквально несколько часов назад я узнала страшную правду о своём отце. Заинтересованная тишина — всё, что я слышу в ответ. Прямо ощущаю, как чужой взгляд вперился в мой затылок в ожидании каких-либо пояснений. Но почему тогда Пьер просто не спросит, что стряслось? Неужели подозревает, что я могу знать о его безобразной тайне? — Оказывается, папа изменял маме, — даже не вру, хотя держу в уме, что слишком много своей осведомлённости показывать нельзя. — Точно не знаю, когда… может, когда мне было пять, — обхватываю себя левой рукой за правой плечо, словно приобнимая и стараясь прогнать вызванный воспоминаниям дискомфорт, — или когда я только родилась. Кто ж его знает? — горько усмехаюсь, чуть опуская голову. — Я никогда не замечала за ним ничего подозрительного, и это ведь странно, да? Он же наверняка оставлял хотя бы какие-то следы своей измены… — Как ты узнала, что у него был роман на стороне? — с пугающим спокойствием спрашивает Пьер, заставляя меня замереть на долю секунды: в его голосе нет ни капли сочувствия и жалости. Его рука, лежащая на моём плече, едва заметно сжимается. Он наготове. — Мсье Сорель нашёл тайник в спальне родителей, — делаю вид, что меня ничуть не смущает нечеловеческое поведение наглеца из Бордо. — Там не было ничего, кроме письма. — Письма? — резко оживляется он. — Какого письма? С чего это он так этим интересуется? Неужели отбросил всё своё притворство, лишь бы узнать хотя бы что-то о связи отца с его матерью? Но ведь это очень подозрительно с его стороны: такого любопытства у человека, не бывшего знакомым с моим отцом, попросту не может быть. — Оно написано почерком отца, — продолжаю рассказывать заранее продуманную и согласованную с дворецким небольшую историю. — Там он изложил некоторые свои мысли, обращаясь к некой Жозефин, — на имени рука Пьера соскальзывает с моего плеча, и я мысленно чертыхаюсь: теперь будет сложнее считывать его эмоции! — В частности о том, что ему жаль, что он… бросил их общего ребёнка, — сколько бы раз я ни прокручивала в голове этот рассказ, не запнуться перед последней его частью оказалось невозможным. — Ребёнок, — сухо повторяю, показательно сдерживая не то злость, не то непонимание. — Можешь себе представить? — Получается… ты не единственный ребёнок в семье? — растерянно уточняет Пьер, но я отчётливо слышу в его интонации притворство. Он переигрывает. Немного, но критично. — Именно так, — медленно киваю, не выходя из роли потрясённого правдой человека. — Даже не знаю, что меня больше повергает в шок: то, что отец бросил женщину с ребёнком, или то, что у меня есть брат или сестра. — То есть ты не знаешь ничего о том ребёнке? — спрашивает он, напрочь игнорируя все остальные мои фразы. Вот оно: его интересует ребёнок. Он сам. Пьер хочет знать, что знаю я. — Я даже не знаю, кто такая Жозефин! — в отчаянии восклицаю и наконец убираю руку с плеча, однако не спешу разворачиваться лицом к собеседнику. — В письме не было упомянуто ни адреса, ни какой-либо контактной информации… Выйти на связь с этой женщиной невозможно. Наступает недолгая пауза: лишь поленья потрескивают в камине, сгорая в согревающем пламени. Я молчу, потому что жду хотя бы какой-то реакции от Пьера, но почему молчит он? Думает, что сказать, чтобы не сбросить притворную непричастность? Или, наоборот, хочет ошеломить ужасной правдой, о которой и так догадываюсь? — Неожиданно… — наконец задумчиво протягивает он, и я мысленно ругаюсь, потому что мне срочно нужно вывести его на чистую воду. Вот только как, если он не собирается сознаваться? — А знаешь, что ещё хуже? То, что мне совершенно не с кем поделиться своими переживаниями, — огорчённо качаю головой. — Я всех уволила, отвергла, а теперь… — Прямо совсем некому? — его голос начинает звучать ближе: кажется, он придвинулся ко мне. — Некому, — продолжаю показывать ему, что, в случае чего, я одна абсолютно беззащитна. — Жаклин на меня обиделась, и теперь совсем не хочет со мной разговаривать. Мсье Сореля я стараюсь близко не подпускать, ведь вдруг он окажется тем, кто упорно пытался меня отравить? — Это всё очень печально, — в его сочувствии, которое, уверена, нисколько не настоящее, сквозит нечто, похожее на скуку. — Но всё же у тебя есть я. Он обхватывает мои плечи уже обеими руками, и я морально готовлюсь к любой опасности: не нравится мне его физический контроль — похоже на загнанную в угол овцу, которую собираются пустить на мясо. Тем не менее, до последнего отыгрываю роль одинокой потрясённой женщины. — Спасибо, — мягко улыбаюсь и касаюсь его руки, лежащей на моём плече. — Рассказала тебе, и легче стало. Хотя до сих пор не верится, что у меня есть брат или сестра… — Да, — со странной, не поддающейся пониманию интонацией, соглашается Пьер, — этого я и правда не ожидал. — Что… чего ты не ожидал? — делаю вид, что ничего не понимаю. — Ты что-то знал? — Лишь то, что ты избалованная дочь, крутящая людьми как захочет, — спокойно отвечает он, и я в ужасе поднимаю брови, частично показывая свою настоящую реакцию: вот и наступил самый важный момент. — Ну и ещё кое-что, но, полагаю, сейчас это не так уж и важно. Хочу развернуться к нему, однако он вцепляется в мои плечи так сильно, что невозможно как-либо двинуться. Предпринимаю вторую попытку, но тщетно. Если бы не кочерга, находящаяся совсем рядом, я бы действительно запаниковала. — Пьер, отпусти… — пытаюсь вырваться, — мне больно! — Надо же! — резко встряхивает он меня, вцепляясь ещё сильнее: на плечах точно останутся синяки. — Тебе больно, — его голос раздаётся прямо возле уха, и я замираю, поняв, что так будет менее больно. — Представляешь, как было больно мне, когда я узнал, что у моего отца замечательная семья в пригороде Парижа? Испуганно сглатываю. — Ты… — делаю рваный вдох, прекрасно отыгрывая шок. — Ты — ребёнок той самой Жозефин? — Представь себе, — он тихо усмехается, и я чувствую, как прядки возле уха пошатываются от его дыхания. — А теперь, моя милая сестра, — делает паузу, пытаясь растянуть садистское удовольствие, — честно ответь на мой вопрос: кто-нибудь ещё знает обо мне кроме тебя и дворецкого? — Да я сама только что узнала… — сбивчиво отвечаю, но меня перебивают. — Ты понимаешь, что я имею в виду! Кто-нибудь ещё знает о том, что у твоего отца есть ребёнок помимо тебя? — Только я… и мсье Сорель, — вновь пытаюсь повернуться к нему лицом, но он по-прежнему держит меня крепко. — Пьер, пожалуйста, давай спокойно всё обсудим! — Я не хочу ничего с тобой обсуждать, — холодно отрезает он и перемещает свою правую руку так, что теперь, если захочет, сможет легко начать душить меня. — Единственное, что мне сейчас хочется, — избавиться от тебя, — прижимает меня к себе, а я не говорю ни слова, пытаясь осторожно уловить каждый сигнал. — Так что будь паинькой: не сопротивляйся. — Стой! — выкрикиваю, понимая, что сейчас он собирается делать что-то очень нехорошее. Пьер останавливается, и я тем самым выигрываю лишние несколько секунд. — Ты-то может что-то и понял, но я всё ещё в неведении! — возмущаюсь, продолжая действовать в своей манере. — Можно мне хотя бы перед смертью всё узнать?! — У тебя есть резон, — сквозь зубы соглашается Пьер, но не спешит отпускать меня. — Слепота, смерть родителей, отравления — ко всему этому причастен я, твой брат по отцу. Довольна? А теперь… — Какого чёрта?! — зло выкрикиваю, сильнее впиваясь пальцами в его предплечье, неприятно устроившееся на моей шее. — За что? — За то, что у тебя был отец, — с тихой яростью шепчет он. Хочу снова что-то спросить, как Пьер резко надавливает рукой на моё горло, тут же перекрывая доступ к кислороду. К счастью, успеваю перед этим сделать вдох, вот только совсем не уверена в том, что меня надолго хватит. Левой рукой тщетно пытаясь отцепить его лапищу, правой нащупываю кочергу и быстро снимаю её с сервитера. Судя по всему, братец слишком увлечён, потому что его хватка не слабеет. Пока есть силы, резко поднимаю кочергу и завожу её куда-то назад, и буквально через полсекунды чужая рука сползает с моей шеи. Резко разворачиваюсь, толкая Пьера, однако грохота не слышу — на пол не упал. Крепче сжимаю так называемое оружие и готовлюсь к нападению, вместе с тем прислушиваясь к звукам. Вот-вот должен подоспеть дворецкий. Улавливаю тихий стук подошвы обуви о пол и замахиваюсь, чтобы ударить кочергой Пьера, но он перехватывает мою руку, больно сжимая запястье. — Хочешь поиграть, сестрица? — с расстановкой спрашивает он, резко притягивая меня к себе. — У тебя довольно пылкая натура, — понижает голос до шёпота. Ощущаю его дыхание на своём лице. Значит, он достаточно близко. — Но ты проиграла ровно в тот момент, когда всех уволила. — Думаешь? — спрашиваю на выдохе. И, не давая ему ничего ответить, резко ударяю Пьера лбом по лицу: кажется, попадаю в нос. После такого смелого действия голову стягивает обруч боли, зато чужие пальцы на моём запястье расслабляются, давая ловко выкрутиться из уже слабой хватки. Быстро замахиваюсь кочергой и бью ею противника, куда-то всё же попадая: за этим следует болезненный выдох с его стороны. — Ах ты… Не успеваю замахнуться второй раз, как он тянет меня за лодыжку. Падаю на пол, больно ударяясь бедром. Это выбивает из строя, и Пьер этим пользуется, залезая на меня сверху и сцепляя пальцы на моей шее. Машинально впиваюсь в его запястья, пытаясь оттащить от себя. Воздуха становится недостаточно, и тогда я шарю руками по полу возле себя в попытке нащупать выпавшую из рук кочергу. Слышу негромкий лязг: моё оружие только что убрали от меня же. Внезапно пол подо мной перестаёт твёрдо ощущаться. Он словно превращается в матрас, а затем и вовсе в перину — так же мягко. Настолько, что тонешь в этом прекрасной поверхности. Чужие пальцы на шее чувствуются уже не так чётко. Он меня отпускает? Его хватка слабеет? Или… Сил на то, чтобы поднять руку и попытаться отцепить от себя чужую, практически не остаётся, однако упорно пытаюсь бороться. Мысли в голове путаются, уже нет чего-то там конкретного. Только мягкость и… темнота. И бесчувствие. Неужели это… конец? Вдруг гостиную охватывает какой-то грохот, и в этот же миг чужие пальцы на моей шее расцепляются, и мне удаётся сделать резкий вдох. Поднимаюсь, сгибаясь чуть ли не пополам — наглец из Бордо уже не придавливает меня своим весом к полу. Не могу надышаться. Беспомощно касаюсь горла, убеждаясь, что его никто и ничто не сдавливает. — Беатрис, вы как? — слышу обеспокоенный голос мсье Сореля откуда-то сверху. — Жить буду… — негромко отвечаю. Дворецкий помогает мне подняться на ноги. — В какой-то момент я уже подумала, что вы не придёте. — Как же я мог так поступить? У нас ведь план, — с искренним непониманием возможного предательства вопрошает он. — Однако я совсем не ожидал, что он начнёт вас душить! — Зато он отвлёкся на убийство меня и не заметил, как в гостиную вошли вы, — довольно улыбаюсь. — Будьте любезны, доставьте Пьера в подвал, пока он в отключке. Теперь будем разговаривать на моих условиях. Мсье Сорель без лишних слов принимается выполнять мою просьбу. Вернее, свою часть плана. Незадолго до разговора с Пьером мы обговорили всё с дворецким: я наверняка убеждаюсь в виновности наглеца из Бордо, затем я или мсье Сорель оглушаем его, а после — беседа в подвале с благополучным для меня исходом. Стул и верёвки уже подготовлены, так что нужно всего лишь доставить туда тело. Пока дворецкий разбирается с Пьером, я собираю волосы в низкий хвост, чтобы не мешались. Затем одёргиваю одежду — сегодня на мне обычный шёлковый топ и прямые брюки, на ногах же обувь отсутствует, лишь тонкие носки; конечно, хотелось принарядиться ради такого торжественного события, раскрытия правды, но эта мысль была практически сразу же прихлопнута как назойливая муха. Делаю глубокий вдох. Сейчас я узнаю всё. Даже больше, ведь до недавних пор даже и подозревать не могла, что у меня есть брат. Да ещё и такой… неадекватный. Но может я делаю поспешные выводы? У всего есть причина — и у его поступков тоже. И чтобы наверняка это всё узнать, прямо сейчас стоит спуститься в подвал. Разворачиваюсь и иду на выход из северной гостиной. Поворачиваю сразу влево — вход в подвал находится прямо возле задней лестницы. По ней и спускаюсь, осторожно касаясь стопами каждой ступени и чувствуя нарастающее напряжение, смешанное с триумфом. Дохожу до конца и останавливаюсь. Здесь сыро; пока всё шато ремонтировали, подвалом, который вполне можно назвать подземельем, совсем не занимались — разве что заделывали трещины в колоннах и стенах. Вдруг мсье Сорель зовёт меня, а спустя пару секунд и вовсе касается моего локтя, ведя в нужную мне сторону. Признаться, в этой части шато я ориентируюсь не совсем хорошо, поскольку бываю здесь крайне редко. Дворецкий останавливает меня спустя пятнадцать шагов и шепчет на ухо, что прямо передо мной сидит Пьер — привязанный к стулу и пока без сознания. Благодарно киваю и жду момента, когда братец наконец придёт в себя. Впрочем, ждать приходиться всего пару минут. Сначала слышится сдавленный выдох, потом какое-то мычание, какое обычно люди издают после алкогольной ночи, затем ещё выдох. Спустя несколько десятков секунд этих кряхтений несдержанно спрашиваю: — Ну что, братец, очнулся? — Ты… — на выдохе начинает он, однако не заканчивает фразу. Видимо, не придумал достойного оскорбления. — Да-да, я, — серьёзно киваю. — Стою перед тобой, жду, пока ты начнёшь внятно разговаривать. — Чертовка, — в низком голосе отчётливо слышится усмешка, однако я заставляю себя никак не двинуться. Потому что знаю, что не сдержусь и изобью его раньше, чем он начнёт говорить. — И что ты будешь делать дальше? Связала, оттащила в… подвал? Дальше-то что? — Дальше ты расскажешь мне всё, что происходило. Абсолютно всё, — непоколебимо отвечаю, стоя прямо и даже не сжимая руки в кулаки. — А после? — не унимается Пьер. — Это уже зависит не от меня. Повисает тишина. Не знаю, где стоит дворецкий, но его абсолютно не слышно. И тяжёлое дыхание Пьера тоже укрывается от моего слуха. Словно это последний миг, когда можно насладиться тишиной. Или же это просто затишье перед бурей. — Хорошо, — наконец подаёт голос Пьер. — Полагаю, тебя интересует, зачем я это всё делал. — Мне и так это понятно. Недолюбили: отец ведь бросил тебя ещё до рождения, — произношу без тени сожаления. Невозможно испытывать хотя бы что-то положительное по отношению к тому, кто втирался к тебе в доверие, а на деле хотел убить. — Твоей конечной целью было уничтожить меня, так? Меня, мой дом, мой бизнес, — никакого подтверждения или отрицания с его стороны не следует, и тогда понимаю, что права. — Меня интересует, что именно ты делал и как всё провернул. — Так ты человек процесса! — с усмешкой восклицает он, по всей видимости, забавляясь. — Приятно знать, ведь я такой же, — как бы ненароком отмечает, пытаясь вытянуть из меня хотя бы какую-нибудь эмоцию. Тщетно. — Я был неразумен, когда узнал о тебе, а потому и решил избавиться от тебя сразу же. Мой верный друг наблюдал за тобой, за нашим отцом. Я знал, куда вы направляетесь, с какой частотой и где бываете. Не составило особого труда убедить нужного человека врезаться в нужную машину. — Убедить? — цепляюсь за слово. Чувствую, как сердцебиение замедляется от осознания раскрытия всей правды. — Я умею это делать. Тебе ли не знать? — злобно усмехается Пьер, но я никак не реагирую на его прозрачный намёк. — К сожалению ли, к счастью ли, но ты не умерла. Всего лишь потеряла зрение. Всего лишь. Эти два слова вызывают мурашки по всему телу, а в сердце словно вонзают тонкую, но очень острую иглу. Всего лишь потеряла зрение. И вместе с тем нормальную жизнь. Друзей. Любимого человека. Возможности. Желания. Закрылась от всех в своём особняке и поняла, что этот мир меня уже никогда не примет. — И тогда ты решил мстить всем? Не только мне? — сухо спрашиваю, не выдавая эмоций. — Нет, я всегда мстил только тебе. — Не разумнее ли было мстить тому, кто тебя бросил? — Я хотел мстить тому, кто получил всё, что должно было принадлежать мне, — с ненавистью отвечает Пьер, и от его тона на мгновение становится не по себе. — И я решил действовать. На этот раз умнее. Сначала отнял близких… заодно и с отцом расквитался, — он делает паузу, видимо, ожидая очередного вопроса, но его не следует. — Матье и был моим другом. С самого начала. И я благодарен ему за то, что он не побоялся принять весь удар на себя. Ну и к тому же он знал, что рано или поздно я помогу ему выйти из тюрьмы, — добавляет со смешком. — Что было дальше, ты, по большей части, и сама знаешь. Я приехал к тебе. — Не глупо ли так себя подставлять? — в задумчивости чуть склоняю голову. — Я ведь могла не дать тебе шанса. — Ты думаешь, я не знаю таких, как ты? — театрально оскорблённо вопрошает он. — Да таких тысячи! Строите из себя загадочных, а на деле пустышки, которым нужно внимание всех вокруг. К вам подход очень прост. Внимание всех вокруг? Неужто он спятил? С чего он взял, что мне нужно чьё-то внимание? — Пока тебя кто-то пытался убить, я должен был оберегать тебя. Таков был план. Так ты должна была считать. Потихоньку сходить с ума, бесконечно раздумывая, кто это всё подстроил, и переживая за то, что убийца твоих родителей разгуливает где-то на свободе. Ты должна была страдать так, как страдал я. Чувствовать то, что чувствовал я. И раскаяться. — Полагаю, всё пошло не по плану, — сдержанно улыбаюсь. — Почему же? — следует короткая пауза. — Признайся, ты почувствовала отчаяние. Хотя бы на миг, но оно было, — шепчет, растягивая гласные. — Иначе ты бы не стала жаловаться мне, а затем и вовсе увольнять абсолютно всех. Ну, почти всех. Не так ли, сестрёнка? — Возможно, — уклоняюсь от ответа, продолжая стоять с каменным лицом. — Значит, ты действовал через Матье? Всегда? — Ну почему же? В постели с тобой был ведь я. Стоит приложить немало усилий, чтобы не скривиться. Теперь, с осознанием того, что Пьер — мой брат, любые воспоминания о его прикосновениях ко мне отдаются комом в горле и противным стягиванием желудка. Сейчас я бы с удовольствием согласилась на промывание желудка, если бы это могло обратить время вспять и никогда не начинать взаимодействовать с наглецом из Бордо. — Но в остальном действовал он. Винодела подкупил он, так что отравленная бутылка в твоём погребе оказалась благодаря Матье. Пришлось, конечно, выждать полгода, чтобы подозрения не смогли так легко пасть на нас. Ювелиру рубин с ядом принёс тоже он. Книга… здесь пришлось постараться, чтобы не проколоться на любой мелочи. Твои люди оказались неподкупны, так что пришлось действовать весьма аккуратно и отравлять книгу ещё до того, как она попала в руки мастерицы. — Три раза одним и тем же способом, — хмыкаю. — Не надоело? — Смотреть на твоё изнеможденное отравлениями лицо доставляло мне немыслимое удовольствие, сестрёнка, — и правда с садистским наслаждением в голосе произносит он. — Еле сдерживался, чтобы не выдать свои настоящие эмоции, ведь я должен был отыгрывать свою роль. Заботливый, в чём-то наивный, в некоторых местах добрый выходец из Бордо, который просто заинтересовался такой таинственной мадемуазель. — К психиатру сходить не пробовал? — не сдерживаюсь от язвительного вопроса. — Тебе точно не помешало бы. — Кто бы говорил, мадемуазель Нервозность, — хмыкает Пьер. — Я почти довёл тебя до истерики, не так ли? Ты была уже на грани. Я видел твой потухший взгляд… — Он потухший из-за слепоты, идиот, — перебиваю его. — Что тоже, в общем-то, случилось по твоей вине. Если бы не твоё жалкое желание отыграться на невинном человеке, который знать о тебе не знает, моя жизнь и жизнь моих родителей не были бы поломаны. — Незнание законов не освобождает от ответственности. — Об ответственности тебе стоило поговорить с моим папочкой, который бросил тебя. Заметь, это сделал он. Не я. А мстить решил почему-то мне. Что-то не срастается, не находишь? — Верно подмечено, — не отрицает Пьер. — Хочешь — считай себя жертвой. Тебе ведь так наверняка удобнее: бедную несчастную Беатрис Давелюи жизнь не награждает удачей… потеря зрения, родителей, попытки отравления… Представляешь, что о тебе будут писать в газетах? — А ты прямо-таки уверен, что газеты узнают что-либо? — спокойно, сдерживая ехидную усмешку, спрашиваю, однако никакой реакции в ответ не слышу. — Нет уж, братец, эти тайны мы унесём с собой в могилу, — и снова тишина. — Чего же ты так притих? Неужели подумал, что я тебя убью? — делаю осторожный шаг по направлению к Пьеру. — В этом наше отличие — я не пытаюсь убить своего родственника. Даже если он мне не нравится. — Не пытаешься, потому что делаешь наверняка? — с лицемерным смирением уточняет он, и я едва заметно приподнимаю уголок губ, однако ничего не отвечаю. — Если ты меня убьёшь, об этом узнают. — Кто? — безынтересно подаю голос. — Да все! Матье забьёт тревогу первым, потому что я ему сказал, что теперь буду жить с тобой. И о предложении руки и сердца он тоже в курсе. — Кстати о последнем, — вспоминаю, вмиг оживляясь. — С какой целью ты сделал мне предложение? Явно не для построения семьи, — на этот раз отбрасываю непроницаемую маску, кривясь от отвращения. — И не для того, чтобы втереться в доверие, потому что, по твоему мнению, ты это уже сделал. — Вообще-то как раз для последнего, — с нежеланием признаваться в допущении ошибки отвечает Пьер. — Ты мне доверяла, это правда. Но не настолько, чтобы переписать на меня хотя бы часть своего бизнеса. — Планов, как у Наполеона! — шокировано усмехаюсь, не веря в услышанное. — Даже если бы я тебе доверяла как себе, то бизнес ни за что на свете тебе бы не передала! Даже если бы ты стал моим мужем, ты всё равно оставался бы для меня чужим человеком. Я не знала тебя почти тридцать лет — с какой стати мне доверять тебе собственные средства для существования? — И то верно, — вздыхает с разочарованием. — Но я бы попробовал. Окончательно свести тебя с ума рано или поздно у меня бы получилось. — Помечтай об этом, — ехидно киваю. — Пока можешь. — Ещё раз повторю: о моём убийстве узнают. Подозрения падут на тебя. — А я так не считаю, — просто пожимаю плечами. — Матье оказался довольно сговорчивым человеком, — делаю ещё шаг вперёд, чудом не натыкаясь на Пьера. Затем приближаюсь практически вплотную и касаюсь кончиками пальцев спинки стула, к которому он привязан. Захожу за спину брата и кладу руки на его плечи. Медленно веду ими вниз, спускаясь к его груди, а затем возвращаю обратно на плечи, но не убираю. — И он также был недоволен тем, что ты позволил проторчать ему в тюрьме целых пять лет. Так что мы договорились о том, что выгодно нам обоим: я не возобновляю дело об убийстве моих родителей, следовательно, Матье не попадает вновь в тюрьму, а он взамен уезжает из страны и притворяется, что вы с ним поссорились, так что о дальнейшей твоей судьбе ему неизвестно. Таким образом, ни он, ни я не попадаем под подозрения. — Да у него денег на другую страну нет! — Я ему дала много денег. Это не проблема. — Всё равно ты рано или поздно попадёшься в лапы полиции! — беспомощно восклицает Пьер, хватаясь за любую возможность подловить меня. — Деньги в нашем мире решают всё. В этом я убедилась, когда полиция закрыла глаза на письмо, якобы доказывающее невиновность Матье, — перемещаю правую руку на голову Пьера, зарываясь пальцами в его волосы. — Знаешь, сначала я хотела тебя избить до смерти. Мучительно. Так, чтобы ты молил меня о скорой кончине. А потом передумала. Не хочу руки марать о тебя. — Подожди… — от его голоса, полного осознания, и правда замираю, по-прежнему держа одну руку на его макушке, а другую — на левом плече. — Ты сама догадалась, что я твой брат… Иначе бы не смогла сговориться со своим дворецким, чтобы притащить меня сюда. Но как? — Фотографироваться меньше надо, — просто пожимаю плечами, возвращая вторую руку на его плечо. — И телефоны не оставлять у меня дома. Или думаешь, раз уж я не вижу, то и не смогу покопаться в чужой галерее? — О чём ты говоришь? — и правда непонимающе спрашивает Пьер, что на миг меня обескураживает, однако я вовремя привожу эмоции в порядок. — Ты, получается, глупый? — озадаченно хмурюсь. — Ты не так давно сделал фотографию своего отражения в витрине магазина. Там было видно Матье. По этому снимку я поняла, что вы как минимум виделись один раз, как максимум — в сговоре. Только не говори, что ты не заметил, что твой друг попал в кадр! — У тебя слишком глазастые люди! — раздражённо, как будто бы сквозь зубы, выплёвывает Пьер. — Надо ж вам было углядеть такую деталь! — Ну ведь надо же компенсировать мою слепоту, — спокойно отвечаю. — Теперь, кстати, понимаю, что мои подозрения в твоей причастности к происходящему должны были укрепиться после твоего рассказа об отравлении твоей сестры. Ведь странно, что я знакомлюсь с тобой, потом с ядом, а после узнаю, что так умерла твоя сестрёнка. Другая сестрёнка, — не сдерживаю себя от такого ехидного замечания. — Очень символично — обе сестры были отравлены! — Ясно всё, — злобно бормочет он себе под нос. — Давай уже, делай. — Что делать? — Убивай! — раздражённо восклицает Пьер, и мне на секунду становится удивительно, как быстро он сменил тему. — Ты ведь для этого меня сюда притащила? — А ты прямо уверен, что я до сих пор тверда своём намерении тебя убить? — он молчит, и я пальцами чувствую, как его плечи напрягаются. — Я действительно думала о прощении. Ведь, в конце концов, тебя можно понять: ребёнок, которого бросил отец ещё до его рождения. Сестра, которая знать о тебе не знает и живёт припеваючи с твоим отцом. На твоём месте я бы тоже была зла, — медленно сгибаюсь так, чтобы склониться над его ухом и вкрадчиво прошептать: — Но я бы мстила виновному. Отцу. Не тебе, — выдерживаю короткую паузу и выпрямляюсь, несильно сжимая его плечи. — И я действительно могу простить тебе свою слепоту и даже смерть моих родителей. Я готова была это сделать, если бы ты мне прямо об этом рассказал. Без попыток угробить мою жизнь. Без притворства, что ты влюблён в меня и хочешь заключить брак. — Ты бы всё равно меня ненавидела, — обречённым голосом протягивает он, и я на миг задумываюсь. На полном серьёзе. Как бы я чувствовала себя в таком случае? — Первое время точно, — отвечаю после минутного молчания. — А в конце концов поняла бы, что поступила бы так же. И разве тогда смогла бы тебя хотеть убить? Получается, в таком случае я могла бы хотеть убить и себя. — Я не верю, что мы с тобой могли бы жить спокойно. Со всей этой правдой, что нас связывает, — кажется, он качает головой. — Мне не хочется портить тебе жизнь, — наконец выдаю я и убираю от него руки. Обхожу стул, вновь становясь перед Пьером. — Сейчас я чувствую, что ты понимаешь, какие ошибки совершил, — братец молчит, видимо, ожидая вердикта, затаив дыхание. — Хотя подожди… — притворно хмурюсь, делая вид, что вспоминаю, и прикладываю указательный палец к подбородку, — ты ведь пытался отравить меня три раза. Психологически сломать. Задушить, — качаю головой, опуская руку. — Такое я не прощаю. — Кто бы сомневался, — зло усмехается он. Что и требовалось доказать: пару минут назад он притворялся, пытаясь надавить на жалость и сохранить свою жизнь. — В общем, на этом жизнь наглеца из Бордо подходит к концу, — заключаю, сцепляя сзади себя руки в замок. — Пьер Шарбонно, твоя жизнь оканчивается здесь. Мсье Сорель спровадит тебя на тот свет. — Подожди! — взволнованно вскрикивает он, когда я разворачиваюсь и уже хочу сделать шаг по направлению к выходу из подвала. — Что ты задумала?! — Помнишь, я упоминала, что в моём подвале до сих пор сохранились каменные плиты в полу, под которыми есть углубления размером с человеческий рост? — спокойно осведомляюсь, оборачиваясь через плечо, чтобы собеседник точно понял, что обращаюсь именно к нему. — Ты будешь прекрасно там смотреться. — Ты похоронишь меня заживо в своём особняке?! — с ужасом вопрошает Пьер и, судя по звукам, дёргается, пытаясь освободиться. — Ты выжила из ума! — Это милосердие, Пьер, — не соглашаюсь, отворачиваясь от него. — Я не буду сводить тебя с ума или пытаться несколько раз отравить. Я не монстр. И иду на выход из подвала под истошные вопли брата. Он кричит, молит о пощаде, клянётся больше никогда в жизни не прикасаться ко мне и моему бизнесу, исчезнуть из жизни, уехать в другую страну, на другой материк — и всё тщетно. Я не прощаю. Не таких, как Пьер. Не тех, кто сделал мне больно, кто ранил в самое сердце. Таких я отпускаю. Плотно закрываю дверь, ведущую в подвал, и тогда вопли Пьера стихают — звукоизоляция в особняке замечательная. Прохожу в фойе и останавливаюсь возле главной лестницы. Кладу руку на холодные перилла и замираю, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Странное чувство пустоты и тихое спокойствие. Нужно позвонить Жаклин.