Часть 47

Где-то ночь, где-то рассвет,

Кто влюблён, знает ответ,

Как дойти туда,

Где разлуки нет.

Зачеркнуть прошлые дни

И зажечь в доме огни,

Чтобы сотни лет

Вели нас они.

Pov Филипп Я снова смотрю на эти фотографии, будто в первый раз их вижу. Я понимаю, они теперь самые избранные для неё. А Алла ведь никуда не выезжала с тех пор, как приехала. Значит, эти фотографии были у неё ещё до приезда? А интересно, как она их выбирала и когда? Наверняка ведь отбирала самые-самые для себя, чтобы напечатать и вот так отдельно в эту коробочку сложить. Я все-таки не могу перестать ей удивляться. Я не удерживаюсь. Не могу просто взять и положить выпавшие записки обратно в эту коробочку, не прочитав их. Я понимаю при этом, что вроде как не очень правильно так копаться в чужих вещах, но какое-то оправдание мне на ум приходит - ведь эти записки писал я сам, да и Алла мне говорила, что находится в этой её коробочке, что она эти записки сохранила и перечитывает даже теперь. Вот от этого я был в шоке, такое открытие стало для меня полнейшей неожиданностью. Честно, в последнее время я про эти записки даже не думал. Не то чтобы я забыл про них - конечно, нет, просто не вспоминал. Я был твёрдо уверен в том, что их и в помине нет много лет, что Алла давным-давно уже их выбросила или сожгла. А оказалось все с точностью до наоборот. Когда в таком случае началась эта ее переоценка, если она еще почти два года назад, когда уезжала в Израиль, подумала о том, чтобы забрать их с собой, как и Арлекина? Вопросов куча, а вот ответы на них будут нескоро. Но ладно. Сейчас главное другое, то, о чем мне волнительно пока даже думать. Но нужно. Я твёрдо решил, что поехать в храм мне точно нужно, причём в самое ближайшее время. Тянуть нельзя. Я боюсь даже представить, чем это может быть чревато. Но нужно как-то настроить себя на это. Я прекрасно понимаю, что придётся все произошедшее за последние двадцать с лишним лет (особенно все самое болезненное, самое неприятное и даже порой жестокое) пропускать заново через себя, переполняться собственной болью и выплескивать её наружу. Это определённо будет напряжённо и мучительно. Но я на это пойду, потому что, как мне кажется, другого способа выйти из нашего с Аллой замкнутого круга нет. Я аккуратно складываю фотографии и свои записки обратно в коробочку. Посещает меня одна мысль, шальная даже в каком-то плане - мне хочется разобрать чемодан Аллы, разложить заново все принадлежности в ванной, развесить её вещи по вешалкам в шкафу. Причём это далеко не просто интерес к её вещам, а словно моя необходимость ощущать её присутствие в доме. Но я все же оставляю чемодан неразобранным - пусть она сама сложит лучше, как ей удобно, а я помогу. Без неё я не буду трогать её вещи. Но мне как-то грустно, когда я смотрю на её чемодан. Она приехала только с ним, по сути - вот ее вещи. Даже не знаю, как объяснить лучше. Понятно, что это далеко не все её вещи, многое и на Филипповском, может ещё где-то. Но все же.. Приведу ещё одну известную фразу - "необъяснимо, но факт". Возвращаясь в гостиную, я вижу, что Алла все ещё спит, укрытая пледом. Сегодня я точно никуда не поеду, весь день буду дома. А вот завтра с утра поеду в храм, скорее всего. А во второй половине дня - съемка Маски, которую я отменить точно не могу. Может, и к лучшему это - мне невольно придётся переключиться на происходящее на сцене и на разговоры жюри, так может будет проще, чем весь день быть вывернутым наизнанку и думать все время только об одном. Но я все равно всегда думаю об Алле, даже когда идут какие-то съемки, интервью, концерты - без разницы что. А ещё у меня будто само собой получается, что я в любой песне, в случайно сказанной кем-то фразе умудряюсь находить, скажем так, "отсылки" к Ней. Мне многое напоминает о ней всегда, это ещё не считая того, что у меня она и так в мыслях каждую секунду. Пока Алла спит, я решаю все же "не сидеть у неё над душой", как она говорила раньше, а занять себя чем-нибудь. Но прежде чем уйти, я ловлю себя на мысли, что хочу написать ей записку. Аллочка, привет! Очень надеюсь, что ты отдохнула, выспалась и хорошо себя чувствуешь. Если что, я дома, никуда не уехал. Как прочитаешь записку, позвони мне, пожалуйста. Вспомнил одну песню Вячеслава Быкова, ты её тоже наверняка знаешь - "позови, и я приду". Только у нас чуть по-другому - позвони, и я приду. На всякий случай, на стуле - вода, аптечка и тонометр. Знаешь, Аллусь, я перечитывал твоё письмо. Не могу передать словами, как оно растрогало меня. И я точно чувствую - я увидел твою оголенную душу, и ты не представляешь, как это повлияло на меня. Спасибо за твою искренность. Это очень ценно для меня. Но, пожалуйста.. Не знаю пока, как сказать лучше. Просто скажу тебе, что ты - настоящее сокровище, и попрошу тебя себя беречь. Целую. Люблю. Твой Филипп. Я опускаю один момент и не упоминаю о нем в записке - о том, что я как-нибудь с Аллой хотел бы обсудить многое, что она написала в своём письме. Просто сейчас не время. Ещё очень рано, не готовы к этому ни она, ни я. Легендарная фраза из моей любимой книги сюда подойдёт, пожалуй - "об этом я подумаю завтра". Боже, сколько цитат в мыслях бродит, а. Кладу записку на стул, рядом с её телефоном и аптечкой, и поднимаюсь с дивана. Прежде чем выйти из гостиной, я проверяю, что письмо Аллы лежит в моем кармане. И только тогда ухожу из комнаты, прикрывая за собой дверь.