Часть 59

«Всего-то навсего: не тужи,

Что беды с горестями в судьбе:

Но в благодарность всю жизнь вложи

Тому, кто Жизнь подарил тебе»

«Всего-то навсего»

Сестры Свято-Елисаветинского монастыря

…Филипп внешне достаточно уверенно подошёл к воротам монастыря и вдруг... остановился. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что уже буквально через считанные секунды, когда он сделает шаг вперед, пути назад у него уже окончательно не будет. И если сейчас он переступит через порог этой кованой ограды одним человеком, то выйдет уже совершенно другим, изменившимся изнутри. Филипп, хоть и за время дороги, и в целом за последние дни вроде бы себя мысленно настроил на то, чтобы открыть нараспашку свою душу, чтобы оголить до предела всю боль, которая в ней копилась на протяжении долгих лет и хранится там сейчас, постоянно напоминая ему о себе, все равно продолжал волноваться, по мере того, как он приближался к монастырю, дрожь внутри все больше усиливалась. Он понимал и то, что нет волшебной молитвы, чтобы вылечить все его душевные раны, и то, что выпить святой воды и прикоснуться к иконам, поставить свечи в его случае будет крайне недостаточно. Филипп осознавал, что ему придется рассказывать все как на духу, даже то, что он пытался запрятать как можно дальше даже от самого себя, придется по полной пропускать через себя всю ту пережитую, но не прожитую до конца боль измены, предательств, отвержения, обид, уколов, которую он пережил за все эти долгие, во многом мучительные, но и с проблесками счастья двадцать лет. Но он осознанно пошел на это, осознанно оказался сейчас здесь, у ворот монастыря, которые он переступит уже через несколько секунд. Для него не может так больше продолжаться. Если со своей постоянно присутствующей болью он еще смирился и был готов мириться и дальше, хотя она порой сжимала его изнутри, не давая дышать полной грудью, всегда проходила на фоне даже каких-то радостных и счастливых моментов, но с болью Аллы и своей невозможностью ей как-то помочь свыкнуться он не мог. Филипп запутался в себе, в своей жизни, в своей боли и даже в своей любви. Он уже просто был больше не в силах смотреть на любимую женщину и видеть в ней призраки больного прошлого, когда все ее фразы и поступки, оставившие незаживающие раны в его сердце, проносились перед ним, словно в замедленном кино, заставляя проживать эту боль вновь и вновь. Это не давало ему полностью расслабиться, находясь рядом с ней, и пустить ее вновь в свою душу, не мог ей открыться как словами, так и эмоционально. Защитная броня, которую он нацепил было на себя, чтобы ему не становилось еще больнее, в последнее время, когда они стали с Аллой сближаться, начала заметно ему мешать. Но Филипп был не в силах самостоятельно снять ее с себя, как бы ни старался. Она на удивление крепко к нему приросла, чтобы, если что, хоть как-то смочь его защитить, если не полностью отбить удар, но хотя бы смягчить его. В эту броню входила и его публичная маска равнодушного «Мистера Хайпа» , в которую Филипп заигрался и порой сам не понимал, где в этом пиаре настоящий он и есть ли он теперь вообще. Но приезд Аллы перевернул все в нем с ног на голову. У нее получилось вытащить его из этой его гонки непонятно за чем, но зато полной бесконечного пиара. Он остановился, выпал из нее, как белка из постоянно крутящегося колеса, и оказался в растерянности. Филипп метался между своей бесконечной и безграничной любовью к Алле, которая смогла преодолеть все трудности и испытания, которые только могли встретиться на жизненном пути, и выстоять; самой Аллой, ее болью, лавиной обрушившаяся на нее, ее извинениями и раскаянием, своей собственной болью и воспоминаниями, которые его словно преследовали, в его общении с Аллой в том числе, что его особенно сейчас напрягало и мучило. Ему хотелось успокаивать ее, говорить с ней по душам, узнавать подробнее ее мысли и помогать ей справляться с переживаниями и преодолевать комплексы, и, конечно же, видеть результат – видеть, что ей становится лучше, что ее душевные терзания и самокопания отпускают ее, а вовсе не вести короткие разговоры и менять тему всякий раз, когда он не может найти, что ей ответить на то, как Алла в очередной раз ругает, унижает и оскорбляет саму себя. А еще Филипп понял, какой его главный страх теперь – страх ее потерять. И так сколько времени уже ими было потеряно.. Сейчас же он дико боится, что она уйдет в любом смысле, уедет, исчезнет, испарится.. и то, о чем ему страшно даже думать. И это все выше его сил. Страшно ли ему сейчас? Безумно. Но все же для него в множество раз страшнее потерять Аллу снова, не сберечь ее, не смочь ей помочь, не смочь вытащить ее из той пучины ее душевных терзаний, враз навалившейся на нее боли и сильнейшей, все больше усиливающейся ненависти к себе, заметной уже невооруженным глазом, в которой она тонет будто все глубже и глубже и даже не пытается как-то бороться и выплывать.. Лишь вязнет все больше. Это его очень волновало и пугало. Последний раз он был у батюшки как раз после их с Аллой развода, когда эта их долгая игра, в которую превратились их когда-то чистые и искренние отношения без никаких третьих лиц, едких подколок и прочего, принесшая ему столько боли и разочарований, лишь начиналась, но ни к чему хорошему не привела – лишь к той злочастной ссоре и такому долгому, почти пятилетнему расставанию. Но, может, к чему-то положительному в конечном итоге это все их и привело – сейчас они снова рядом друг с другом, снова общаются, сближаются заново, происходит то, о чем Филипп перестал было уже представлять себе в своих самых смелых мечтах – они живут вместе, вместе в обнимку спят, иногда завтракают, ужинают, смотрят телевизор, разговаривают, хотя эти разговоры часто сложны и даже мучительны для них обоих. Будто все по-новому, по-другому, но, увы, со старыми ранами и со старыми шрамами.. И они другие.. Особенно Алла. Филипп же все-таки глобально не изменился. Внутри он остался тем же, кем и был. И, пожалуй, главное теперь отличие между Филиппом и Аллой было в наличии эмоций, способностью их испытывать и проявлять. Филипп это сохранил в себе, Алла же – увы, не смогла, но это было и неудивительно, ведь ее личность за эти годы пережила множество трансформаций, и надевание Аллой на себя той самой маски, которая сильно к ней приклеилась за долгие годы непрерывного ношения, привело к тому, что за этой её маской исчезла, ушла далеко в глубь ее души она настоящая. Маска спустя годы, уже после отъезда за рубеж, все-таки спала, но Аллы настоящей под ней уже не оказалось. Так она пока и существовала, практически без самой себя. Но она настоящая не исчезла на всегда, не пропала – была изранена и притаилась где-то в глубине души Аллы до лучших времен, до тех пор, пока кому-то не захочется ее вернуть в реальность, во что с трудом верилось. Но все же произошло – любящему сердцу и венчанной на ней душе Филиппа не могла не понадобиться ее душа, израненная и разбитая, которую он хочет исцелить. После последнего посещения Филиппом монастыря, после его последней исповеди столько всего за это время успело произойти, столько раз все поменялось в их с Аллой отношениях. Но все равно, несмотря ни на что, они друг к другу пришли. Они есть друг у друга. Они держат друг друга на плаву. Точнее, не совсем так. Это Алла, сама того не подозревая, удерживала на плаву Филиппа, не давая уйти на дно окончательно и помогая ему всплывать – без нее он точно бы не начал это делать. А он ее.. Он ее удерживал на краю пропасти, не давая окончательно сломаться и сорваться вниз. Это было для Филиппа самым важным на данный момент. Ему была ценна каждая секунда, проведенная с Аллой рядом, несмотря даже на свои собственные напряжение и эмоциональную закрытость, частое молчание и односложные их разговоры, которые тем не менее становились постепенно более распространенными, более насыщенными. Филипп надеялся и верил, что все впереди, в том числе и их долгие, откровенные, глубокие разговоры по душам. Это тоже было важным знаком – то, что он ушел от полного неверия к тому, что начал допускать возможность их какого бы то ни было общего будущего и позволил себе мечтать и более того – стараться делать все возможное, все от него зависящее, чтобы претворить свои мечты в жизнь и снова постараться сделать счастливым самого дорогого его сердцу человека на свете. Однако открыть кому-то душу Филиппу было боязно, волнительно и абсолютно непривычно, тем более незнакомому человеку, пусть даже незнакомый человек – это священник. За последние годы он закрыл ее от всех, не только от самых близких друзей, но и во многом от себя самого. Но он осознавал, что это единственный способ избавиться от собственной боли, которая резала его, буквально разъедала его изнутри и которую он был не в силах больше терпеть, хоть и смирился с ней. Не в силах он был ее терпеть скорее из-за того, что она ограничивала его возможности продолжать сближаться с Аллой, говорить, что он думает (пока же в основном он делал наоборот – думал, что ей говорить, а что нет), а главное, помочь ей справиться с ее душевными терзаниями и с ее уничтожением самой себя, с ее разрушительной ненавистью к самой себе. Филипп так хотел, чтобы она снова почувствовала себя живой, чтобы она, если и не начала себя любить, то хотя бы перестала себя так ненавидеть и ругать на чем свет стоит, чтобы она была.. счастливой. Чтобы она просто была, чтобы она жила и радовалась жизни. Филиппа очень расстраивало и тревожило состояние Аллы, в котором она находилась. Как ни странно, с возрастом его импульсивность заметно притупилась, и злость, которую он все-таки время от времени испытывал, он мог держать в себе и не переносить её на Аллу, за исключением предыдущей ночи, конечно, когда его нервы были буквально на пределе, да и алкоголь сыграл свою роль. За это Филипп до сих пор чувствовал себя виноватым перед Аллой. Но если оставить за скобками эту мучительную, но в то же время многое поменявшую ночь, то эмоции, в частности, раздражение и злость, у него в большинстве случаев получалось сдерживать, не выплескивать их на Аллу, как нередко бывало прежде. Да и злился он не на саму Аллу, а на то, каким стало её отношение к себе, злился на себя из-за того, что поменять её мнение о себе он пока толком не может, что пока мало что мог сделать для того, чтобы она вновь почувствовала себя живой и счастливой; из-за того, что чувствовал какое-то бессилие в своей закрытости. На неё саму злиться он просто больше не мог, тем более видя каждый день, как она раскаивается в своих поступках и буквально уничтожает себя за них. Да, что случилось, то случилось. Это их прошлое, и никуда от него, к сожалению, не деться, изменить его тоже нельзя. Да, оно оказывает влияние на их настоящее. Правильно кто-то сказал, что "без прошлого нет будущего". С огромным трудом, через время, боль и слезы Филиппу удалось смириться с тем, как сложилась его личная жизнь, точнее, с тем, как она не сложилась. Смирился он и с тем, что его любимая женщина перестала быть его, смирился с её поступками и со своей разрывающей сердце болью, уже привык думать, что обречён теперь до конца жизни на одиночество. Но, несмотря ни на что, огонь любви к Алле в его сердце никогда не переставал гореть, а с недавнего времени в его разбитой вдребезги душе замаячила ещё робкая надежда на счастье, которую Филипп пока что бережно взращивал в себе, не давая никому к ней прикоснуться, ограждая даже от самого себя. И, конечно же, ему хотелось ее любить. Разумеется, любить ее он никогда не прекращал, ни на секунду, его любовь к ней всегда была в нем, с ним, но она мало выражалась. Ведь не зря говорят, что любовь – это действие. Филиппу хотелось действовать и выражать свою любовь и словами, и поступками, и заботой, нежностью, лаской.. Единением своей души с ее. Но чтобы в полной мере у него это стало получаться, ему сначала нужно было освободиться от груза и боли прошлого, которые так тяготили и сдерживали его от их с ней дальнейшего сближения, от полноценного проявления любви и накопившейся за долгие годы нежности. И от того, чтобы вновь открыть ей душу, не боясь при этом получить в нее очередной плевок, очередную едкую насмешку или, что еще гораздо хуже, очередное предательство. Он чувствовал, что теперь он всю эту «прелесть» вряд ли получит, чувствовал, что Алла больше ничего из перечисленного делать не будет, наоборот, внимательно выслушает его, поддержит, постарается, чем сможет, помочь, даже если не словами и действиями, то хотя бы просто своим присутствием рядом и, если осмелится, робкими прикосновениями, как это было в ту ночь с 18 на 19 ноября. Только потом она отдала ему свое душераздирающее письмо и чуть было не уехала насовсем. Филипп явственно помнит это ощущение болезненной пустоты внутри и страха, которое настигло его в момент, когда он зашел в ее опустевшую комнату, где не было ничего, кроме ее одиноко стоявшего около двери чемодана. Но тем не менее Филипп не мог себя пересилить самостоятельно и начать делиться с ней хотя бы чем-нибудь, что происходит в его жизни, не мог себя отпустить. Его психика надолго запомнила происходившее с ней в подобные моменты раньше и поставила крепкий блок, не желая снова переживать что-то подобное и мучиться еще сильнее. Филипп надеялся, что хотя бы здесь, в монастыре ему смогут помочь, прекратить его метания и объяснить, как и что делать дальше, ведь у него по сути нет никого, кому он мог бы выложить как на духу происходящее у него на сердце, кто мог бы его выслушать без всякого осуждения, без никакого обесценивания, без насмешек и перетягивания одеяла на себя, понять и, что для Филиппа сейчас было крайне важно и необходимо, не просто поддержать, но и дать совет, подсказать, что же ему лучше делать дальше, как лучше поступить, чтобы вытащить из омута самоуничтожения Аллу, не спугнуть их пока что призрачное, медленно приближающееся счастье. Филипп глубоко вздохнул, перекрестился, закрыл глаза и резко, не давая себе времени передумать, переступил порог ворот монастыря. Секунду спустя он выдохнул и открыл глаза, осматриваясь. Небольшая белокаменная церковь с золотым куполом, такая же невысокая колокольня, несколько корпусов – вот и весь монастырь. Людей почти не было, да и неудивительно, время сейчас почти уже дневное. Утреннее богослужение уже закончилось, вечернее – еще не началось. Филипп снова вздохнул, настраиваясь и тщетно пытаясь унять внутреннюю дрожь и бешеное сердцебиение, подошел к храму и, перекрестившись еще раз, зашел в него. Первое, что бросилось ему в глаза, это большой, потемневший от времени, образ Божией Матери с Младенцем на руках. Ее лик смотрел на него ласково и с какой-то болью, с сочувствием, понимающие глаза проникали прямо в душу. Филипп замер, внимательно всматриваясь в старинную икону, словно не замечая ничего вокруг. Из состояния прострации его вывел голос чтеца, торжественно читающего по молитвослову: «…Блажени плачущии, яко тии утешатся. Блажени кротцыи, яко тии наследят землю. Блажени алчущии и жаждущии правды, яко тии насытятся*». «Неужели мне дают знак, что всё будет хорошо, что все у нас наладится? Эти слова... Они словно описывают мою ситуацию сейчас, говорят, что будет дальше. Может быть, мы все-таки сможем утешиться и стать счастливее?..» - думал Филипп, а чтец, меж тем, продолжал: «Блажени милостивии, яко тии помиловани будут. Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят. Блажени миротворцы, яко тии сынове Божии нарекутся…*». Он стоял, как зачарованный, смотря на икону Божией Матери, жадно вслушиваясь в слова, произносимые чтецом. Тот закончил с настолько потрясшими Филиппа строками и продолжил читать дальше, а он все не мог выйти из этого состояния. В реальность его вернула чья-то рука, которая легла ему на плечо. Он обернулся и увидел священника в черной рясе, седой бородой и добрыми глазами. - У Вас что-то случилось? – спросил он. - Что? – переспросил Филипп, все еще находясь под впечатлением от настолько потрясших его слов. - У Вас что-то случилось? – повторил батюшка. - Нет, то есть да… Все сложно… Я сам не понимаю.. - Филипп был растерян, он толком понятия не имел, с чего лучше начать, как попросить совета. Ему было очень трудно собраться с силами, чтобы приступить к рассказу своей долгой и запутанной, со множеством перипетий, истории, его подсознание сопротивлялось, не желая вновь переживать это все с самого начала. Кроме того, у Филиппа в голове только сейчас проскользнула мысль о том, что он идет на еще один немалый риск, о котором он прежде даже не задумывался. Если его беседа с батюшкой попадет в СМИ.. Если так случится.. Что будет в этом случае, он предпочел не думать. Свой выбор он уже сделал. Отступать было уже поздно. Да и ничего такого страшного не случится в общем-то, если вдруг что, хоть и будет неприятно. Что, в первый раз что ли его засекли бы где-то, где засекать не стоило бы? Правда, сейчас, находясь в таком месте, ему меньше всего хотелось публичности и огласки. Хотелось оставить все при себе. Однако, даже если бы что-то куда-то просочилось, даже если бы его кто-то здесь снял, если бы он заметил кого-то с телефоном, его все равно ничего из этого бы не остановило. Хоть его и всегда раздражали излишне любопытные акулы пера, поклонники или просто зеваки, стремившиеся проникнуть в его приватную жизнь, увидеть или услышать какой-то эксклюзив, сейчас ему было не до них. Эта мысль у него просто промелькнула и исчезла, не успев задержаться в голове. Там витали гораздо более важные для него и глубокие размышления. - Как тебя зовут? – резко сменил тему монах, неожиданно для Филиппа обратившись к нему на «ты». Хоть его это и удивило, но и немало обрадовало. Значит, его не узнали?.. Он не мог даже припомнить, когда в последний раз до этого его просили представиться. Всегда всем было уже изначально известно, кто такой Филипп Киркоров, за исключением некоторых дубайских магазинов, где его знаменитое «Do you know who I am? Do you want a scandal now?» породило уже легендарный мем, разлетевшийся по сети. - Филипп, - назвал он свое имя. - А как называется эта икона? – не удержавшись, он сразу задал волнующий его вопрос. - Чудотворная икона Федоровская Божией матери. У тебя проблемы в семье? – глаза батюшки смотрели на него мудро и добро. - А как Вы?.. – Филипп поразился тому, как батюшка так сразу, без единого слова понял, что именно его так тревожит и не дает покоя. - Эта икона Божией Матери почитается как покровительница семейного благополучия. Если она настолько запала тебе в душу, то понятно, что в семье у тебя не все гладко. - Да уж... – вздохнул Филипп. - Это еще мягко сказано… Да и нет у меня семьи как таковой.. Точнее, была когда-то, счастливая.. но я ее не сберег.. я ее потерял. Давно уже.. А теперь вообще так все запуталось, как-то все не так.. неправильно. Не так должно быть… - сумбурно говорил он, иногда сбиваясь и переводя дух. Даже эти несколько фраз дались ему непросто. - Пойдем ко мне в келью, расскажешь, если захочешь. Филипп молча кивнул головой, и они вышли из храма, направляясь к монашескому корпусу. Он понимал, на что сейчас согласился, что станет гораздо сложнее и, скорее всего, будет еще страшнее. Не в его обычаях было выворачивать душу едва знакомому человеку, а ведь он даже, как его зовут! Вместо имени он спросил у батюшки про икону. Но почему-то этот священник вызывал у него доверие. Филипп чувствовал, что он не обманет, не расскажет никому о его визите. Складывалось впечатление, что батюшка его не узнал, но хотел ему помочь. В его добрых, умудренных опытом и жизненной мудростью глазах читалось искреннее участие и сочувствие. «Какое же это все-таки чудо, когда тебя слушают, слышат и понимают..» - подумал Филипп, давно уже успевший отвыкнуть от чего-то подобного, да и в последнее время обращались за советом к нему, а не он к кому-то. Его уже немного отпустило даже после столь короткого, но искреннего разговора, он заметно воодушевился, даже недолгая беседа придала ему немного сил. В нем зародилась надежда, что после беседы с батюшкой ему станет все-таки легче на душе, что у него появится хотя бы представление о том, что делать дальше, старые раны немного затянутся, а боль станет слабее. Филипп сильно волновался, понимая, что этим разговором поставит сейчас новую точку отсчета в своей жизни, что многое в ней поменяется и уже не будет, как раньше. Он надеялся, что эти перемены будут к лучшему. Нести на своих плечах тяжелый груз боли прошлых лет он больше был не в силах, молча наблюдать за тем, как из-за этого стопорятся отношения с любимой женщиной и та поддержка и помощь, которые он хочет ей дать, и мириться с этим – тем более. С приездом Аллы очень многое перевернулось с ног на голову, планета, на которой он жил последние двадцать лет, словно начала вращаться в другую сторону. Из-за своей боли, непрерывно сдавливавшей его изнутри, он не мог расправить плечи и дышать полной грудью. Не мог искренне улыбаться, радоваться жизни всем сердцем, не оглядываясь постоянно на мучительное прошлое; не мог смотреть на любимую женщину, не вспоминая при этом их моменты из прошлого, её поступки и слова, сломавшие и растоптавшие его. Не мог смотреть в ее потемневшие от вины, отчаяния и ненависти к себе глаза, видя там словно отражение своей же боли, к которому примешивалась и её собственная боль от ею же совершенных предательств; осколки их мира, где они когда-то были счастливы; не мог открыть сердце перед любимым человеком и помочь ему так, как хотел. И последнее его убивало больше всего, выворачивая душу не меньше, а даже больше, чем все болезненные воспоминания о прошедших годах. У него получался замкнутый круг: он ничего не мог забыть, помня многое до мельчайших подробностей, в том числе и то, что хотел бы забыть, воспоминания резали его изнутри, и по этой причине не мог открыться Алле, из-за чего терзался еще больше. И единственный для него способ разорвать этот порочный круг - выпустить, наконец, эти воспоминания из себя, отпустить их, освободить себя от них, чтобы они перестали проноситься перед его глазами при ситуациях, которые даже отдаленно похожи на задевший, ранивший его момент, и даже просто так, когда вокруг нет никаких внешних раздражитель. Но есть раздражители внутренние – это его подсознание, его психика, его безуспешно откинутые куда подальше мысли, подкидывавшие ему время от времени, да что там говорить, достаточно часто, неприятные сюрпризы в виде призраков из прошлого. И сам он с этим ничего сделать не мог, не мог это выключить у себя в голове, перестать об этом думать и мучиться от собственных мыслей. Понятно, что, если его раны и затянутся, то не пройдут бесследно – они обязательно оставят после себя шрамы – где-то достаточно тонкие, где-то, в самых израненных местах его – грубые и уродливые. Но все они будут заживать, как говорят хирурги, «вторичным натяжением».***** Но это будет в множество раз лучше и легче, чем носить в сердце открытые, всегда кровоточащие раны. Вариант отказаться от Аллы, отпустить ее, позволить ей уйти, оставить ее в таком состоянии одну, практически на произвол судьбы, но самому при этом вернуться в свое обычное за последние двадцать лет состояние,– такое же сломленное, но зато давно ставшее ему привычным и стабильным, и потому гораздо более комфортное, делая вид, что ничего не было – ни ее приезда, ни стольких бесценных дней, моментов, которые они провели вместе, ни всех их разговоров, объятий, того сближения, которого они уже с ней достигли, ее признаний, раскаяния, извинений, ее письма, Филиппом даже не рассматривался, он был для него теперь априори невозможным. Он четко понимал, что сделать этого не сможет никогда. Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как они со священником дошли до монашеского корпуса. В реальность его вернула открытая дверь в келью и голос батюшки: - Заходи. - Простите, а как Вас зовут?.. – наконец, спросил Филипп, остановившись на пороге. - Отец Михаил, - перекрестившись на Красный угол ответил священник, подходя к креслу, присаживаясь. – Проходи, садись, - сказал монах, указывая на противоположное кресло. - А что за молитву читали в храме? Вот эту «Блажени плачущии, яко тии утешатся», - заняв предложенное ему место напротив священнослужителя, поинтересовался он, не удержавшись. - Заповеди блаженства, – ответил отец Михаил. – Что у тебя происходит в семье сейчас? Не хочешь выговориться? Филипп сделал глубокий вдох, понимая, что время пришло, настал тот самый момент. И, смотря перед собой в одну точку, сбивчиво начал свой рассказ: - Все очень сложно.. Семьи у меня, как таковой, нет.. Я это уже говорил, да, извините.. – он поймал себя на том, что повторяется. - Только двое детей, жены нет. Или есть. Я не знаю… Есть любимая женщина, но здесь и заключена вся проблема. У меня с ней.. тяжело и запутанно.. Меня многое беспокоит.. Да.. Наверное, нужно начать с самого начала? Наша с ней история началась очень давно.. в каких-то моментах я и сам ее не понимаю.. до сих не понял. В общем.. Я всю свою жизнь любил только ее одну.. и люблю сейчас, и буду любить всегда, что бы ни произошло.. Я полюбил ее еще в детстве, когда мне было восемь лет – представляете, увидел по телевизору, как она выступала.. И как-то так сразу понял.. или почувствовал, да, так правильнее, - вот она, моя женщина. Она у меня певица.. потрясающая.. Но да, сейчас не об этом.. Так вот.. Алла ее зовут. Мы впервые встретились с ней на новогоднем утреннике, когда я еще учился в школе.. Тогда я взял у нее автограф.. А сердце так тогда трепетало.. – Филипп улыбнулся, предаваясь приятным воспоминаниям. Ему уже становилось ощутимо легче говорить, и он продолжил свой монолог. – Я потом бывало ходил к ней в гости, точнее, не совсем к ней, а как бы к ее дочери, но меня тянуло к Алле.. Я сидел с ней в гостиной, мы смотрели телевизор.. А она меня прогоняла к другим детям, чтобы я с ними общался, но я не уходил.. Я уже тогда решил, что тоже стану артистом.. У меня же еще отец певец, бабушка цирковой артисткой была.. Я вырос за кулисами, можно сказать.. Ну, и я понимал, что, став артистом, смогу к ней как-то приблизиться, может быть, мы будем вместе работать.. Ну, а потом и общаться, и еще что-то.. Планировал ее добиваться, в общем. Как-то так я тогда думал. Ну, и я закончил училище, устроился к ней в Театр Песни.. Но тогда у нас еще ничего не было: и я был еще слишком молодым, ничего толком не добившимся артистом, и она была.. несвободна, замужем.. Спустя два года мы поругались.. по сути, из-за какой-то ерунды, и я ушел.. А еще спустя три года мы как-то случайно столкнулись на одном фестивале летом.. Помирились, в общем, стали разговаривать, общаться.. Я все это время продолжал любить только ее, только моя любовь крепла, зрела и словно взрослела вместе со мной. Осенью Алла развелась, и как-то так звезды сошлись, и я сделал ей предложение.. Как ни странно, она согласилась, хотя, по ее словам, тогда еще меня не любила.. Мы поженились, она меня полюбила, что бы она ни говорила позже.. Это чувствовалось. Я действительно был любим ей. Через два месяца после свадьбы мы с ней обвенчались в Троицком соборе Русской духовной миссии в Иерусалиме.. Но разрешение на венчание мы получили с трудом. Нам сначала везде отказывали, потому что для нее наш брак был четвертым, но в итоге нас обвенчали по специальному разрешению патриарха, по его благословению.. Мы создали семью.. Мы любили друг друга и были по-настоящему счастливы.. Я не был никогда счастливее, чем в тот чудесный период, но, к сожалению, продлился он недолго, хотя я думал, что все это навсегда.. вроде бы и она так думала.. Мы с ней мечтали о ребенке, много раз пытались, но Бог почему-то не давал, случались выкидыши.. Она даже приостановила ради этого свою карьеру, многим пожертвовала.. Но у нас так и не получилось.. Это сильно по ней ударило, она очень переживала.. – Филипп на несколько секунд прервался на этом моменте. – Моя же карьера шла в гору, я давал много концертов в разных городах и странах, на меня свалились и слава, и деньги, которые я тратил больше в свои же шоу; меня часто не было дома, с ней.. Я считаю это одной из своих главных ошибок – что я будто предпочел Алле сцену, что ли.. Мы стали меньше времени проводить вместе, отдалились друг от друга, наверное.. Она от меня немного закрылась, одно время вообще хотела, чтобы я нашел себе какую-то девушку другую, чтобы она мне ребенка родила. Но я ее переубедил вроде бы.. Старался, по крайней мере. Возможно, у нее не получалось смириться с тем, что она не смогла родить ребенка.. Ее и сейчас это беспокоит, хоть и все в этом плане изменилось давно.. Но мы все равно любили друг друга.. Хоть и, бывало, ссорились, скандалили.. Ну, как по классике бывает – с битьем посуды, ваз.. Но ее саму я ни разу не тронул, никогда, у меня даже мысли такой не возникало, Боже упаси! Но скандалили, да, ругались, я ее еще очень ревновал, и из-за этого тоже случались ссоры.. Мой вспыльчивый характер и ревность – тоже мои ошибки, и то, что я ей не уделял достаточно внимания.. Но потом, после ссор, мы обычно быстро мирились, и все налаживалось.. Все равно счастье было, несмотря на все это.. И любовь наша. Мы старались каждый год или хотя бы каждый год ездить в Иерусалим, туда, где мы венчались, для нас это было святым местом. Только счастье наше закончилось семь лет спустя.. И все пошло наперекосяк. Но, как говорится, ничего не предвещало.. Летом 2001 года, как и в предыдущие годы до этого проходил один музыкальный фестиваль в Беларуси, и мы туда приехали вдвоем.. На одном из мероприятий я познакомил ее с одним начинающим артистом. Если бы я только мог тогда предположить, во что выльется это знакомство!.. – Филипп, подойдя к началу болезненной для него темы, ненадолго прервался и посмотрел на Красный угол. Увидев в нем ту самую икону Божией Матери – Федоровскую, он прерывисто вздохнул и, переступая через себя, продолжил: - В общем, Алла с этим артистом, Максим его зовут, начала общаться.. Понравился он ей, - «появилось ужасное сексуальное влечение, я от себя даже не ожидала »- его память тут же услужливо подкинула ему подходящую цитату Аллы. Отогнав от себя наваждение, снова взглянув на икону, Филипп снова заговорил: - Они созванивались, встречались на каких-то мероприятиях и даже просто вдвоем ходили куда-то, типа на дружеские встречи. У них появились творческие планы, они записали дуэт, потом на него клип начали снимать.. в общем, много времени проводили вместе. Максим стал типа другом семьи. А я все так же часто уезжал.. С Аллой мы стали общаться еще меньше.. А когда я возвращался домой, то часто видел эту чудесную картину: свою жену в компании этого Максима. А наши семейные ужины вдвоем стали гораздо реже, они стали превращаться в какие-то посиделки втроем, довольно странные.. – его подсознание не сплоховало и на этом моменте – слова Аллы, которые были не вопросом, а всегда утверждением: «Филя, Максим сегодня с нами поужинает, не отпущу же я его голодного» или «Мы же идем в тот ресторан сегодня? Я Макса еще позвала, он тоже захотел пойти». А Филипп продолжал свой рассказ дальше: - Мне это, конечно же, было неприятно, она переключалась на него, а я был там как третий лишний, которого вообще непонятно зачем позвали. Я неоднократно пытался с ней поговорить начистоту, откровенно, спрашивал напрямую, но внятного ответа так и не получил.. Она все больше отдалялась от меня, я чувствовал, что теряю ее, теряю связь с ней, хотя и долго не хотел себе в этом признаваться. Исчезли и наши откровенные разговоры по душам, которые до этого мы с ней часто вели, старались все обговаривать и не скрывать ничего друг от друга, чтобы не оставалось никаких недосказанностей. А тогда она от меня закрылась.. На мои вопросы она или отшучивалась, или переводила тему на что-то другое, или же сама упрекала меня в чем-то, уходя от ответа, максимум – она говорила, что Максим наш друг, мол, почему я против, чтобы он составлял нам компанию. Хотя это скорее уже я им составлял компанию, видимо не всегда нужную, скорее это было просто для галочки. А ее какие-то упреки часто перетекали в скандал, хотя я старался с пониманием относиться ко всему, что она говорила, спокойно ей отвечать, как-то исправить ситуацию.. Но она словно стала искать малейший повод, чтобы поссориться, и часто находила.. Любая моя попытка спокойно и откровенно с ней поговорить заканчивалась неудачно. Я никак не мог достучаться до нее, до ее души, хотя мы прежде были очень близки.. Я пытался множество раз, но она не шла на контакт и прерывала любые мои вопросы, не только про Максима, а просто о ней самой, о ее состоянии, о том, что ее, может быть, тревожит.. Осенью того же года я умудрился заболеть ветрянкой, подхватив ее от нашего внука, Никиты. Алла тогда решила уехать в гостиницу и пожить там, чтобы не заразиться. Это, наверное, было правильным решением, с точки зрения того, чтобы ей не заразиться. Я бы не простил себе никогда, если бы она, не дай Бог, заболела из-за меня. Только вот после нашего с Никитой выздоровления обратно в наш дом на Истре она решила не возвращаться.. Сказала, что нам надо пожить раздельно, и так и осталась жить в гостинице на несколько лет.. – а в голове у Филиппа мгновенно проносится: «Филя прекрасно понимал, что это уже не житуха. Я ему говорила, что я тот человек, который, если ему что-то не понравится, сразу уходит. Я налево не хожу, я только прямо хожу.. <…> Бог исправил мою ошибку. Вот он меня сначала наказал Киркоровым, прилично наказал. <…> Я долго просила прощения и за то, что я венчалась, а потом развенчивалась. И вот мне дали такое утешение в виде Максима. Он переживал это, как настоящий нарцисс. О чем вы говорите? Это и угрозы были, и что умру или покончу с собой. Я говорю: давай, давай. Я же прекрасно знала, что этого не будет. И поэтому я говорю: знаешь, меня это уже не остановит. Ничего не остановит. Он, конечно, переживал, но переживал не из-за того, что меня теряет, а из-за себя любимого». – Мне было очень тяжело и больно принять это ее желание, ее решение, я чувствовал, как у нас все еще больше разваливается.. Я продолжал много работать, но теперь уже в тщетных попытках отвлечься и забыться, и в то же время пытался ее вернуть – увы, напрасно. А чуть позже я узнал, что к ней в гостиницу часто ходит Максим. Я был.. очень неприятно удивлен и.. будто разочарован, хотя в глубине души будто подозревал, что так и будет, что так и есть, но до последнего не хотел узнавать и верить. Но пришлось.. А потом я узнал еще более предательский факт, и это достаточно сильно меня подкосило, ранило, да и до сих пор ранит: 15 ноября она первый раз мне изменила с ним.. Я еще как-то считал, сверял по датам.. Это было в день, когда у нас была маленькая годовщина – семь с половиной лет со дня венчания, а еще.. выходит, это произошло как раз в тот период, когда мы с Никитой лежали на Истре с ветрянкой.. - на этом моменте Филипп снова прервал повествование, проглатывая комок, вставший в горле и мешая ему говорить. Он прерывисто дышал, а в его темных карих глазах стояли слезы. Затаенная боль, которую долгие годы по возможности сдерживали и прятали как можно глубже, начала выплескиваться наружу. Эта незаживающая рана и так всегда кровоточила в его сердце, вне зависимости от того, сколько времени прошло с тех пор. Но это происходило внутри Филиппа и чаще всего было скрыто от посторонних глаз. А сейчас он озвучивал ее, вытаскивал из глубин своей раненой души на поверхность. Пока что это было болезненно. Но потом должно стать легче. Отец Михаил внимательно его слушал, не перебивая, понимая, насколько ему непросто опять все это проживать. Проглотив слезы и отдышавшись, Филипп продолжил, переведя взгляд себе под ноги: - В то время я еще не знал точной даты, но она мне была и не нужна. Я просто узнал о том, что.. у них с Максимом отношения слишком выходят за рамки дружеских, что.. моя любимая жена мне изменяет.. Я узнал это уже тогда, когда они уже далеко не один раз были близки и продолжали это делать. А Алла будто не пыталась даже от меня это специально как-то скрывать.. Ну, как обычно там жены своих любовников маскируют.. Тогда у меня будто мир рухнул, а земля ушла из-под ног. Для меня это было предательство, как нож в спину.. Говорят, предательство – это убийство в тебе чего-то.. Это убийство во мне произошло.. Да и не один раз. Во мне куча недостатков, да и в нашем браке я, к сожалению, наделал кучу ошибок, я Аллу, бывало, обижал, не ценил, как нужно было ценить, но у меня никогда и мысли ни единой не было ей изменить, я всегда был ей верен.. Я до последнего отказывался верить, что это правда, считал, что она мне верна, неважно, что говорят другие, нас не один раз клеветали.. Я никак не хотел верить, не хотел признавать, что она осталась жить в гостинице не для, чтобы побыть одной, подумать и как-то пересмотреть наши с ней отношения, что она спит там с ним.. Проводит время это еще ладно, их дружеские встречи я еще как-то пытался принять, но измена.. Я просто не понимал, как такое возможно, как она так может, неужели ее ничего не гложет.. Мы же клялись друг другу в любви и верности перед алтарем. Ее измена стала вторым таким болезненным ударом для меня, после ее переезда в гостиницу. Но, увы, это было лишь начало.. Но мои чувства к ней не изменились, я как ее любил, так и продолжал любить. Я пытался вернуть ее домой, но она.. отказывалась, но не просто отказывалась, а неприятно подкалывая меня и мои попытки все наладить, иногда даже смеялась мне в лицо, бывало, демонстрировала мне их с Максимом идиллию.. Наши отношения постепенно превращались в какой-то хаос, чем-то они даже стали напоминать цирк. Или театр.. Театр абсурда. Театр одного актера.. Она тогда почти постоянно играла, притворялась, я переставал видеть в ней ту ее, искреннюю, которую вроде бы неплохо знал.. Может, в это время она как раз и начала терять себя настоящую.. Но я все равно верил, что это все скоро закончится, что это ненадолго, что у нас все еще наладится.. Пытался как мог что-то для этого делать.. Но нет.. Трудно было еще и потому, что мы оба публичные люди.. Нам приходилось вместе выходить в свет, делать вид, что все у нас якобы нормально, все как прежде.. Хотя людей-то не проведешь, многие поняли, что что-то не так, поклонники подходили, просили не разводиться, писали письма.. Да и понятно, что наш разлад был заметен, она с Максимом появлялась на публике гораздо чаще, чем со мной, ездила с ним на его же концерты и в другие города, и в другие страны, они вместе и выступали, и отдыхали.. Когда у меня была возможность, я к ним присоединялся.. Это было унизительно, конечно, но я теперь только так мог побыть с ней рядом, провести с ней время.. Приходилось мириться с присутствием Макса.. А близкие, друзья уже знали, что происходит.. Меня раздражали эти сочувствующие взгляды.. Не люблю, когда меня жалеют, вообще не люблю жалость.. Хотя я тогда и был жалким, наверное.. Алла много раз называла меня так.. Ладно бы их с Максом отношения не выставлялись так напоказ, хотя она меня сама обвиняла в этом же. Но они не просто вместе выступали и куда-то ходили.. Она публично начала меня как-то высмеивать, подкалывать.. вместе с Максом, он юморист.. пела частушки, например, про то, как она мне новые рога наставила.. – Филипп усмехнулся. – Да и вообще много такого было.. Она даже прямым текстом говорила, что любит Максима, когда мы еще были женаты.. Слова очень сильно ранят, хуже ножа.. Где-то я услышал фразу, что «слова способны выпотрошить не хуже клинка». Это действительно так.. Своими словами она высмеивала не только меня, но и нашу с ней любовь, а мои извинения, очередные признания в любви она принимала снисходительно, мол, так уж и быть.. А иногда они перерастали в очередную ссору, Наверное, и себя саму, мол, посмотрите, какой я плохой выбор сделала. Конечно, мне было очень обидно, даже больно.. Но я держал свои обиды внутри, старался ей не показывать особо.. Алла – единственный человек в моей жизни, которому можно все, понимаете?.. Она для меня все, она мой мир, моя вселенная.. Без нее меня словно нет. Для меня главным было иметь возможность находится рядом с ней, видеть ее, слышать ее, разговаривать с ней.. Даже если она уже не моя, и с ней другой человек. Я был готов, лишь бы она вернулась, лишь бы все было, как раньше.. Хотя было понятно, что как раньше уже не будет, но все равно продолжал надеяться.. Надеялся услышать от нее «прости», хотя бы раз. Мне не нужно было многого, просто хотя бы одно «прости».. Хотя я и так ей все был готов простить.. Почти все, - уточнил Филипп дрожащим голосом. – А если не простить, то хотя бы принять. Так и прошло около четырех лет.. Мы еще в это время с ней вместе делали один крупный проект, вложили в него много денег, и ее, и моих, но прогорели на этом деле, остались с большими долгами.. В этом есть моя вина, что все так произошло.. Это еще сильнее нас друг от друга оттолкнуло.. Все чаще стал обсуждаться наш развод.. Точнее, она его предлагала, а я до последнего старался его избежать, а потом, когда понял, что он неизбежен, - хотя бы отложить, насколько возможно.. Но все равно все к этому пришло, мы развелись.. Я ее отпустил.. потому что всегда хотел ей только счастья.. я не мог ее удерживать, если наш брак делал ее несчастной, как-то ей мешает, вызывает негативные чувства.. А забирать документы о разводе она приехала с Максимом.. Потом они поехали его отмечать, меня еще с собой звали, но я отказался.. Я был просто в отчаянии, я не понимал, что со мной происходит.. Я угрожал, что наложу на себя руки, но она только подначивала меня, мол, давай, иди, прыгай, я посмотрю.. Словно ей было все равно, есть я или нет.. Она начала говорить, что никогда меня и не любила.. Что она сразу пожалела, что за меня замуж вышла, или уже через день, или через год.. Что наш брак был ошибкой, что зря мы это все.. А я был будто не в себе. Мне было ужасно плохо.. Просто отвратительно. Помню еще новогоднюю ночь с 2005 на 2006 год, я тогда праздновал один.. Ну, как сказать, праздновал.. Просто выпил, смотрел телевизор, но не мог вникнуть в то, что там показывали. Я был полностью один, семьи у меня не стало.. В душе была пустота.. Как, знаете, черная дыра.. Она все больше затягивала меня в себя, я даже думать о самом страшном, не покончить ли мне сейчас с собой.. Не представляю, как я тогда удержался от этого шага.. Но я был близок к этому.. - Филипп вновь замолчал, переводя дыхание. С каждым словом, с каждым событием, которое он вспоминал, ему становилось все труднее и больнее. Он, конечно, понимал, что будет непросто. Но не ожидал, что настолько. На него словно разом наваливалась все события этих лет. И сейчас, когда он доставал это из себя наружу, высказываясь кому-то, становилось невыносимо больно, но вместе с тем его понемногу отпускало, а на душе становилось ощутимо легче, с нее словно начинал уходить этот болезненный груз. Переживать все эти события за раз было в разы сложнее, чем по-отдельности, но, когда, переступая через себя, он продолжал говорить, словно невидимая рука промывала его незаживающие раны, останавливая кровотечение, длившееся долгие годы, не останавливаясь. – Наша с ней история не закончилась после развода.. Мы все равно продолжали общаться, теперь уже как друзья, хотя какие могут быть «венчанные друзья»? Но при этом мы иногда просыпались в одной постели.. Этими ночами она, бывало, отпускала себя, я видел ее искренность в такие моменты.. Но Алла будто теперь боялась своей открытости, не только передо мной.. И друзья это замечали.. Когда она замечала, что открывается, становится настоящей, она практически сразу пресекала это, снова закрывалась.. В такие моменты достучаться до нее снова становилось невозможно, хотя ночами казалось, будто возвращалось на свои места, будто мы все еще женаты, что все как прежде, и она почти такая же, как была.. А на утро все обрывалось, Алла снова нацепляла на себя свою непроницаемую маску, за которой ее открытость, естественность пропадала.. Она либо уходила, пока я спал, громко хлопнув дверью, либо мы все-таки просыпались вместе, и она начинала метать гром и молнии, говоря, что все было ошибкой.. А я напрасно умолял ее вернуться.. Она все равно уезжала обратно к Максиму и обязательно перед уходом мне об этом сообщала.. Чтобы сделать еще больнее, наверное.. Но я снова собирал себя по кусочкам, и мы опять продолжали наше «дружеское» общение.. Я шел на это, потому что люблю, я хватался за любую возможность где-то пересечься с ней, встретиться, поговорить.. Пусть в кругу друзей, пусть еще как-то. Я оставался верен ей еще около двух-трех лет после развода.. Потом наши такие ночные встречи стали гораздо реже, природа все же взяла свое, но в моем сердце всегда была и есть лишь она. Поэтому отношений я не заводил, хотя иногда делал вид, что они у меня есть, просто для вида, на публику.. Но.. дальше – больше. В один день Алла заявила, что мы теперь развенчаны, что нас с ней уже точно ничего не связывает.. Я был просто ошарашен.. не мог в это поверить.. как это вообще возможно? Венчание – это же один раз и навсегда.. Я попросил ее хотя бы документ какой-то показать, но она сказала, чтобы я верил ей на слово, мол, она не обязана ничего мне показывать.. Как же было горько осознавать, что даже эта ниточка, связывающая нас, оборвалась. Во мне что-то сломалось, из меня словно часть души вынули.. – На этом месте батюшка заметно удивился, он даже собрался, было, что-то сказать, но решил повременить, понимая, что потом Филипп уже не расскажет все остальное, что было дальше. – В общем.. Они потом съехались с Максимом, стали жить вместе.. Много чего еще было сказано, но особенно меня подкосила ее слова: «Слава Богу, что не родила от Киркорова!» А я помню, как она мечтала, чтобы у нас появился ребенок.. Помню, как она с гордостью говорила, что он будет носить мою фамилию.. Что мне нужно стать отцом.. Мы столько пытались.. Она лежала в лучших клиниках, но ничего не помогло. Она так переживала, плакала после каждой неудачи, еще и старалась мне не показывать.. И эта ее фраза прозвучала для меня, как гром среди ясного неба – желая меня задеть, она ударила по самому больному для нас обоих. Но я промолчал тогда, не ответил ничего.. Что же касается детей.. Мне было так невыносимо одиноко, что я стал о них задумываться.. Конечно, я хотел, чтобы мои дети были от Аллы, но это уже было невозможно.. Но если мать моих детей не она, тогда никто. Я воспользовался услугами суррогатного материнства, и у меня появилось двое детей, Алла-Виктория и Мартин.. Девочку я назвал в честь двух главных женщин в моей жизни, самых любимых – Аллы и мамы.. Наверное, только осознание, что я нужен своим детям, и остановило меня от шага в пропасть. А Алла тем временем вышла замуж за Максима.. Я был на их свадьбе.. типа как друг семьи.. Они меня пригласили.. Это известие стало для меня очередным ударом, хотя я где-то в глубине души понимал, что все к этому идет и что рано или поздно это произойдет.. Они демонстрировали свои обручальные кольца, на банкете напоказ целовались.. Я их поздравил, спел, мы с Аллой даже танцевали.. Я улыбался.. Улыбался через силу. Никто не знал, чего мне стоила эта улыбка. Тогда остатки моей призрачной надежды практически испарились, их толком не осталось.. Я отступил, лишь бы Алла была счастлива, пусть и без меня, пусть с другим.. На крестинах Аллы-Виктория Алла и Максим присутствовали, конечно, я не мог ее не пригласить, приглашать пришлось и ее новоиспеченного супруга.. Алла тогда еще предложила мне назвать сына, если он у меня будет, Максимом, в честь своего нынешнего мужа.. - Филипп снова замолчал, вновь переживая эти чувства. Он помнил это ни с чем не сравнимое, непередаваемое ощущение святости и счастья, когда крестил свою дочь. Но также помнил и разливающуюся внутри горечь от издевательского предложения любимой женщины, в такой важный для него день. Чем дальше он говорил, тем более темные для него времена наставали, переживать это снова не хотелось, но было необходимо. Филипп понимал, что останавливаться нельзя и, словно ища поддержки у полюбившейся ему иконы, посмотрел на нее и продолжил: - Потом, где-то через год, Алла и Максим стали задумываться о суррогатном материнстве, чтобы стать родителями, даже советовались со мной об этом.. Алла заморозила яйцеклетки в 2001 году, на будущее.. Тогда суррогатное материнство еще только начинало развиваться, мы не были готовы на такой шаг, но надеялись, что, может быть, потом что-то получится.. А с Максимом она толком не была еще тогда знакома.. И вот, в 2013 году у Аллы и Максима родились двойняшки.. Тогда мой мир в очередной раз рухнул.. Почему все так? Почему со мной столько времени ничего не получалось, а с ним получилось? Нет, я был очень счастлив за Аллу, тут я не мог на нее никак злиться.. Она просто создана, чтобы быть матерью. Она столько мучилась, чтобы у нее появились дети.. Она заслужила это счастье. Я очень люблю их, Гарри и Лизу, правда не видел очень давно уже.. Но самый страшный для меня удар был еще впереди, он практически меня убил, раздавил на части, уничтожил.. В 2017 году Алла с Максимом обвенчались, 18 ноября.. – На этом месте священник удивился еще больше, в его взгляде явно читалось опровержение этих слов, но Филипп этого не заметил, все так же смотря на Федоровскую икону Божией Матери, продолжая говорить, в его голосе послышались слезы. - Это было самое ужасное предательство, которое она могла совершить. Хотя я думал, что не могла.. Думал, что такого вообще быть не может, что так нельзя, так не бывает.. Но, как оказалось, я ошибался. Это все-таки произошло.. После этого ее венчания с Максимом и ее измена, и наш развод, и все ее язвительные фразы в мой адрес показались настолько ничтожными, что об этом даже не стоит упоминать. Она тогда сломала меня окончательно.. Помню, как я звонил ей в тот день вечером, я плакал.. не смог сдержаться.. я просто рыдал взахлеб, у меня никак в голове не могло уложиться, что она действительно могла так поступить. А она говорила, что все правильно, что все так, как и должно быть, что она, наконец, все сделала правильно, исправила свою ошибку венчания со мной... Упрекала меня, что я за нее не радуюсь, не могу поздравить нормально, сопли распустил.. я же эгоист, только о себе думаю всегда, – Филипп горько усмехнулся, утирая выступившие на глазах слезы. Помню ее слова, которые она в тот день написала в одной соцсети: «Я всю оставшуюся жизнь буду каяться за первое венчание и просить прощения у Бога. Это был необдуманный, спонтанный и достаточно наивный шаг. Бес попутал. Слава Богу, что мне еще можно второй раз венчаться. Сегодня это осмысленное и праведное действо во имя любви и верности до конца моих дней.» – закончив дословно цитировать тот пост Аллы в Инстаграме**, Филипп снова прервался. Чем ближе он подходил в своем рассказе к настоящему времени, тем воспоминания были ярче, и этим они для него тяжелее. Филипп все чаще останавливался, пережидая новые приступы острой боли. Сейчас, дойдя до самого болезненного и самого горького для него момента, он замолчал на более длинный промежуток времени, чем в предыдущие разы, запрокинул немного голову вверх, словно останавливая вновь подступившие слезы. Получилось это у него не до конца, одна слезинка все же скатилась по щеке, но он ее незамедлительно вытер и, сделав глубокий вдох, продолжил: - Но мы все равно продолжили общаться, переписывались, созванивались, встречались иногда.. я приезжал в гости к Алле и Максиму домой, мы отмечали вместе праздники, наши дети тоже дружили.. Но на мой день рождения произошел конфликт, очень серьезный. Она пришла одна, подарила подарок, много чего тогда наговорила горького.. Еще и при всех гостях.. Например, она сказала: «может тебе уже хватит ко мне приставать? Забудь меня уже».. Так было мне тогда неприятно и обидно, конечно.. Я до сих пор не могу понять, то ли она искала повод, то ли у нее все накопилось за долгое время, все претензии ко мне, недовольство нашим общением.. Не знаю. Но буквально за две недели до этого мы отмечали ее юбилей, и все было замечательно.. Не знаю, что за эти две недели могло вдруг пойти не так. Она ушла.. Я несколько раз звонил ей, писал, но все было безрезультатно – ответа не было.. И ко мне словно пришло осознание: «Хватит! Так больше не может продолжаться.. Во мне будто совсем кончились силы, чтобы бороться, чтобы продолжать на что-то надеяться и снова стучаться в закрытую дверь.. Я больше не мог общаться с ней в таком формате, в котором мы общались в то время. Это стало выше моих сил. Я сдался? Да, я сдался.. Да и Алла ясно дала мне понять, чтобы я от нее отстал. Я ушел из ее жизни, ушел с мыслью, что больше никогда не вернусь, но буду продолжать любить на расстоянии. Мне было невыносимо сложно сдерживать себя в том, чтобы не писать ей и не звонить, это было хуже пытки. Но я держался, хоть и с огромным трудом. Я понимал, что на свои сообщения и звонки я не получу ответа.. или снова буду послан. На день рождения моей дочери Алла не пришла, хотя и обещала ей. Алла-Виктория очень расстроилась, конечно, обиделась, даже плакала тогда, спрашивала меня, почему ее тезка не пришла.. Она как-то еще спросила у меня: «Алла меня разлюбила?», а я не знал, что ответить.. Только сказал ей, что дело не в ней, что она ни в чем не виновата. Еле как у меня получилось тогда её успокоить, отвлечь.. Она к Алле очень была привязана. А моя жизнь превратилась в кромешную тьму, из нее окончательно исчез свет. Ведь моим светом, моим лучиком всегда была Алла.. Без нее стало темно, пусто, холодно.. Я продолжал жить ради детей.. Я с головой ушел в работу, в творчество, пытаясь как-то отвлечься, найти утешение хоть какое-нибудь, загрузить себя делом, чтобы оставалось как можно меньше времени на тяжелые мысли.. Иногда так хотелось просто лечь, уснуть и не проснуться.. Отвлечься у меня никак не получалось, очень многое напоминало мне об Алле. Творчество, в котором я пытался забыться, посвящено ей, каждую песню я пою ей. Но моя профессия давала положительный эффект – кромешную усталость. Я приходил домой и часто просто падал в постель, на большее меня не хватало. Времени думать о своей неудавшейся личной жизни почти не стало. Но я фоном все равно постоянно прокручивал какие-то моменты у себя в голове, даже если был занят чем-то другим. Я стал жить будто на автомате, жизнь превратилась в гонку какую-то, а конечной цели у этой гонки будто не было.. Я не понимал, зачем все это.. Зачем я играю на публику, зачем постоянно эпатирую ее, распускаю слухи о себе же самом, зачем стараюсь любыми способами удержаться на плаву? Может, чтобы окончательно не уйти на дно. Это чуть-чуть помогало, эпатаж, скандалы давали мне какие-то эмоции, подзарядку, хотя вся моя жизнь сплелась с игрой или же окончательно превратилось в нее. Я не знаю. Я пытался хоть чем-то заткнуть эту щемящую пустоту в груди. Это никак не получалось. В таком состоянии я прожил четыре года, с Аллой мы за это время пересеклись только пару раз на юбилее ее взрослой дочери, с которой мы давние близкие друзья. Когда.. началась спецоперация, Алла с Максимом и детьми уехала за границу, и наша с ней последняя тоненькая ниточка окончательно оборвалась. И все. Тишина. Еще большая пустота, которая съедала меня, не давала даже нормально дышать, - Филипп замолчал, закончив со вторым томом их истории, готовясь открыть третий, начавшийся всего два месяца назад. Потерев глаза рукой, он продолжил: - Может показаться, что наша история полностью закончилась на этом моменте, но нет. Именно в тот момент, когда я окончательно смирился с тем, что нам никогда не быть вместе, и, что мы, скорее всего, больше даже не увидимся, она вернулась в Россию. Тайно, конечно, об этом до сих пор пока почти никто не знает. Как я об этом узнал? Мне позвонила Кристина, ее старшая дочь, с которой мы дружим, я уже говорил, и она мне сообщила, что Алла в Москве, что она тут одна, без мужа, без детей. Сказала, что ей очень одиноко, что, кроме меня, никого у нее здесь нет. Сама она пока живет в Америке. Ну, и она попросила меня позвонить Алле, пригласить ее к себе жить на время. Сказать, что я был удивлен – не сказать ничего. Я был ошарашен. И неожиданной новостью, и ее предложением. Но я согласился, я обещал и себе, и Алле, и Кристине тоже, что я всегда буду рядом, если это будет нужно, всегда помогу, чем смогу. Я никак не мог отказать, тем более, просьба же о том, чтобы помочь Алле. Я не верил только в то, что на это предложение Кристины согласится Алла, если она меня не хочет видеть, если я ее достал и все такое.. Честно, я боялся встречи с ней. Боялся соглашаться. Думал, что это пять будет мазохизм, причем ежедневный. А я и так с большим трудом обрел хоть какое-то шаткое равновесие в жизни. С ее приездом оно могло запросто пошатнуться. Я ей позвонил в тот же день, старался разговаривать с ней как-то не особо жестко, но не получилось. Да и я отвык от наших с ней бесед, хоть и очень скучал по ним. Я по сути просто поставил ее перед фактом, предупредил, что скоро за ней заедет мой водитель и отвезет ее к себе домой. А Алла разговаривала вообще по-другому.. Я ожидал всего, привычных колкостей, насмешек, но не услышал ничего такого. Она говорила как-то робко, тихо, пыталась как-то отказаться от моего предложения, но я просто скинул звонок.. Уже ближе к ночи она приехала в мой дом, но мы пересеклись только утром, за завтраком. Там она вела себя так же.. непривычно тихо, это было для меня странно. Но я тоже отвечал коротко, думая, что на мои фразы тут же прилетят привычные язвительные подколки, но их не было. Потом мы не виделись несколько дней, она вообще не выходила из своей комнаты.. но в один из них она встретила меня, хотя это и была глубокая ночь, приготовила запеканку, которую я люблю. Я был крайне удивлен, слишком это было непохожее на нее поведение. С чего бы ей что-то для меня делать, что на нее нашло? Потом, в один из вечеров Алла пришла ко мне и… Вдруг начала извиняться передо мной. Было видно, что она волновалась.. Она, наверное, подготовила речь, думала, что сказать.. Это было для меня полным шоком, я не понимал, что происходит. Она говорила, что очень сожалеет о своих поступках и словах, что хотела бы вновь со мной общаться, я сказал ей, что подумаю, хотя в глубине души уже знал ответ, знал, что не смогу от нее отказаться. Но ее извинения.. Это было настолько для неожиданно, что я даже не знал, что сказать. Я и подумать не мог, что она когда-нибудь скажет мне «прости», для меня это было что-то за гранью реальности. Когда-то мне очень хотелось от нее услышать это слово, но я быстро понял, что этого не будет. Она никогда мне так не скажет. Поэтому я ее речь, ее просьбы о прощении поначалу воспринял, как какое-то издевательство, хотя Алла была искренней. Я очень давно ее такой не видел.. Потом она пересеклась с моей дочерью, и та прямо высказала ей все свои обиды.. Оторвой она у меня выросла, конечно,- Филипп на мгновение улыбнулся. – Потом спросила у меня, что Алла здесь делает. Она у меня все чувствует.. от нее ничего не скроешь. Она любит меня так и не хочет, чтобы мне опять было больно. Но я попросил ее не трогать Аллу. Я видел, что она сейчас совсем другая, что она очень изменилась. Я пошел в комнату к ней и, как оказалось, очень вовремя – ей стало плохо с сердцем, она лежала на кровати и тихо плакала.. Я успел дать ей нужные таблетки, и ей вроде бы стало легче.. Но я удивился, что она винила себя в произошедшем, а не мою дочь.. А я думал, что будет наоборот, что она обвинит меня в том, что я плохой отец, что дочь плохо воспитал, теперь из-за моего воспитания страдает и она, ну, что-то такое.. Алла порывалась уехать, но я окончательно принял решение и попросил ее остаться. Вечером я снова пришел к ней в комнату, мы поговорили. Больше говорила она.. что всю жизнь любила только меня, только отрекалась от этой любви, что до сих пор любит.. А Максима никогда не любила. Сообщила мне, что у них начался бракоразводный процесс. Я не мог поверить тому, что услышал. Это будто происходило не со мной, а в какой-то параллельной вселенной, где мои давно уже разбитые мечты становились реальностью.. Выходило, что мы с Максимом т еперь местами поменялись. В один момент это мне напомнило какую-то новую игру. Но я знал, чувствовал, что Алла мне не врет! Я видел, что она терзается, что извиняется искренне, пытается как-то обо мне заботиться.. Она хотела, чтобы я выговорился, накричал на нее, выплеснул эмоции, хотя ей тоже из-за этого было бы больно. Так непривычно мне ее такой видеть, если честно.. Воспринимать ее заботу, ее любовь.. Я так отвык от этих ощущений, в свое время еле себя от них отучил. Только сама Алла теперь стала совсем другой. Она словно сломалась.. Она так себя ненавидит за все, это невооруженным глазом видно.. Она постоянно передо мной за все извиняется, даже за то, в чем не виновата, просит прощения.. И постоянно себя ругает, постоянно уничтожает себя за все, что делала раньше.. с нами. Издевается над собой.. То есть, я имею в виду.. например, специально причиняет себе боль, специально делает так, чтобы замерзнуть, и таким образом себя будто наказывает, что ли.. Она ни во что себя не ставит, боится даже просто разговаривать со мной или написать мне сообщение в телефоне.. Мы месяца полтора пытались как-то вновь сближаться, но у меня никак не получается вновь открыть ей свою душу.. И она ничего практически не говорит про себя.. А позавчера ночью, в годовщину их венчания с Максимом, меня накрыло.. Я не выдержал, слишком больно было снова это вспоминать. Я напился, приехал домой пьяным.. А Алла у порога меня встретила, хотя была уже ночь.. Я сорвался, выплеснул на нее все самое наболевшее, а она ни одному моему слову не возразила, только пыталась поддержать и снова просила прощения.. Но в тот момент я не мог ее видеть и попросил ее уйти. У меня перед глазами стояли эти фотографии и видео с их венчания, а в голове опять проносились те ее слова из публикации в соцсети, которые глубже всего меня ранили. Она ничего не сказала, просто ушла.. Я уснул, а на утро Алла меня встретила на кухне в уличной одежде и сказала, что уезжает, отдала мне свое письмо.. Она там написала так все.. Обо всем.. Мне больно было его читать.. во многих местах. Все ее слова запали мне в душу, немного растопили мое сердце.. Дали мне силы бороться за нее, за нас. Я не отпустил ее. Я не мог еще раз ее потерять, я никогда бы этого себе не простил. Я и сейчас очень боюсь ее потерять. Боюсь, что она уедет, что она.. может как-то себе навредить.. У меня такое ощущение, что ей все равно, жить или нет.. Будто она.. – Филипп боялся озвучивать самое для него страшное. – Будто она готова уже уйти.. совсем.. – на этих словах его голос сорвался. – Мне так больно за нее. А я не могу ее толком поддержать! Не могу ничего сделать с ее такими мыслями, не могу с ней поговорить по душам, помочь, как хотел бы.. Я никак не могу ей открыться, хотя чувствую ее искренность, любовь. Да я сам все так же ее люблю. Но не могу. Она сейчас отдает мне всю себя, дарит мне свою любовь, делает все, что может, а я.. Я смотрю на нее, на свою любимую женщину, а вижу тот или иной болезненный эпизод, который с ней связан; если она говорит мне что-то хорошее, у меня в голове набатом стучат какие-то ее давние колкие фразы, которые мне запомнились дословно.. Я много пытался, но никак не могу пересилить себя, открыть ей душу. И это меня убивает.. потому что это убивает ее. Я не могу больше так, что мне делать?.. – на этих словах Филипп замолчал, закончив свой долгий рассказ, с болью смотря на священника, который был для него последней надеждой. Монах же задумчиво смотрел на него, но, наконец, заговорил: - Да, Филипп, тяжелая у тебя очень история. Не каждый бы это вынес. Но Господь всем дает крест по их возможностям. Я попробую тебе объяснить какие-то моменты, что-то посоветовать. Насколько я понял, самыми страшными ударами для тебя стали ваше развенчание и ее второе венчание? – Филипп кивнул. – Тогда можешь больше не терзаться по этому поводу: ни первого, ни второго не было. - Что?! Как?.. – Филипп ошарашенно уставился на батюшку, ожидая дальнейших объяснений. - А вот так. В православной церкви нет такого понятия, как развенчание. Кто тебе этот бред сказал? Ты думаешь, там Бог наверху сидит и разбирает бумажки: кого обвенчать, кого развенчать? Венчание – это на всю жизнь. Это необратимое событие. Развенчание априори невозможно. Это все равно что перебрать соль от сахара. Так что развенчаны вы никогда не были. Можно сказать, что по-прежнему женаты. - Как это?.. Ведь… - он был настолько удивлен, что даже не находил слов. - Смотри, церковь не признает гражданский брак, даже если он был зарегистрирован в ЗАГСе. Если пара не обвенчалась в храме, то она все равно живет в блуде. Но первое венчание – оно навсегда. Это не просто «разрешение на блуд», это – родство душ. А оно бывает только раз в жизни. И даже если здесь вы развелись, то перед Богом все равно женаты, и после смерти будете там вместе. - Но как же ее второе венчание?.. Его-то почему не было? - Филипп, ну как ты себе это видишь? Для нее это пятый брак, а венчают лишь до третьего. То, что вас с ней обвенчали, – лишь Божья воля. Значит, дано было Патриарху знать свыше, что так надо. Неужели ты думаешь, что после этого ее благословили на второе венчание? Если она была тебе неверна, а не ты ей? Если это второе венчание с тем человеком, с которым она тебе и изменяла, с которым она жила в блуде столько лет! С человеком, которой разрушил благословленный Господом брак. Тем более, он же атеист? - А откуда Вы?.. - Филипп-Филипп, потому что не ведут себя так православные люди. Да даже просто верующие хоть во что-то, ведь каждая религия ратует за семью. Да хотя бы с моральными устоями и понятием чести. - Получается, она обманула меня?.. Но она бы сказала сейчас. Нет… Неужели она опять?.. – для Филиппа картинка не складывалась, за две минуты в его жизни все поменялось на 180 градусов. И стало настолько противоречивым, что он не знал, что ему чувствовать, радоваться ему или расстраиваться. - Вовсе необязательно. Она сама может об этом не знать. Как и о том, что вы не развенчаны. - Как такое возможно?.. - Да очень просто, подошла к кому-то в храме в обоих случаях, а попались меркантильные служащие. Сказали, что что сколько стоит. Она отдала деньги, вот и ей дали добро. Поговори с ней, узнай, как все было. - Да, хорошо.. Но что мне делать дальше?.. - Филипп, все в жизни ошибаются. Не спорю, то, что ты пережил, во много крат больше твоих ошибок в браке. Но подумай, ведь ты же ждал ее все эти годы? Хотел снова быть с ней вместе? - Да, конечно, - не раздумывая, кивнул Филипп. - Любишь ее? - Да, - снова уверенный кивок. – Больше жизни. - Хочешь, чтобы все было как во времена вашего брака? - Конечно! Хочу, чтобы было как можно лучше.. Счастливее.. - Так может тогда стоит отпустить больное прошлое? Я не предлагаю тебе его забыть, потому что это невозможно. Это все равно часть тебя, часть вас.. Забыть не получится, но можно не вспоминать. Уверен, что твоя жена сделала выводы, и это стало ей уроком на всю жизнь. Она очень за тебя переживает и очень корит себя. - Но как мне это сделать?.. - Давай я тебя поисповедую, отпущу грехи. А там сам увидишь. На этих словах у Филиппа сжалось сердце, все же он сам тоже натворил немало за те двадцать лет, что не исповедовался. Но он все же согласно кивнул головой. Это было необходимо, чтобы двигаться дальше. - Давно был последний раз на исповеди? – спросил его батюшка, вставая с кресла и надевая епитрахиль. - В 2005 году. После развода, – ответил Филипп, так же вставая и походя к аналою, на который отец Михаил уже выложил крест и Евангелие, начав читать молитву перед исповедью: «Бо́же, Спаси́телю на́ш, И́же проро́ком Твои́м Нафа́ном пока́явшемуся Дави́ду о свои́х согреше́ниих***…». Филипп слушал, опустив голову, вспоминая все свои прегрешения за этот огромный промежуток времени. Было страшно, но вместе с тем приходило осознание, что этот груз давит на него не слабее, чем его горькие воспоминания о личной жизни в прошлом. С этим приходило и осознание того, что он без всякой жалости от этого всего избавится. Батюшка, меж тем, закончил с молитвой и, жестом пригласив его вплотную к аналою, начал слушать. Филипп говорил, начав с того самого 2005 года, неожиданно для себя вспоминая те грехи, о которых, казалось, давно забыл, но теперь они сами ему вспоминались. Он говорил, и его душа словно постепенно отмывалась от многолетней копоти. Он говорил, словно вытаскивая одну за другой занозы из своей души. Монах слушал, не перебивая. Как он сначала дал этому человеку выговориться, так и сейчас давал покаяться в том, что он сам натворил за свою жизнь. Наконец, Филипп закончил, сказав: «Все, батюшка». Отец Михаил склонил его голову на Евангелие, накрыл епитрахилью и начал читать разрешительную молитву: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти чадо Филипп, и аз недостойный архиерей властию Его мне данною прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь****». Филипп слушал слова молитвы, чувствуя, как его отпускают боль воспоминаний и тяжесть собственных грехов. Как раны, переставшие кровоточить спустя столько лет, словно наполняются лечебным бальзамом, обещая затянуться полностью, оставив лишь рубцы на сердце. В реальность его вернул батюшка, убрав с его головы епитрахиль со словами: «Крестись и целуй крест с Евангелием, а потом складывай руки для благословления». Филипп сделал, как ему сказали, и, поцеловав руку священника, почувствовал, что у него словно камень с души упал. Его плечи расправились, он почувствовал, что снова может дышать полной грудью без постоянной боли. - Спасибо Вам! Спасибо огромное! – ощутив сильную признательность, переполнявшей его душу, Филипп начал благодарить батюшку, вынимая из кармана пиджака конверт. - Убери это, - сказал отец Михаил. - Пожалуйста, возьмите. - Филипп, - батюшка говорил ласково, но твердо, - я архиерей Божий, игумен монастыря Федоровской иконы Божией Матери. Мне не нужно таких благодарностей, я по силам своим спасаю души людей. Не меня благодари, а Бога. - А как тогда?.. - Отдай деньги на строящийся храм. Рядом с нашим монастырем как раз строится церковь в честь святых благоверных князя Петра и княгини Февронии. Они, кстати говоря, тоже покровители семьи. День их памяти - 8 июля, так и называется - «День семьи, любви и верности». Приходу храма тяжело, средств не хватает. Помоги им. - Спасибо, буду знать. Помогу обязательно. Спасибо Вам еще раз за все! - Не за что, Филипп, не за что. Пообещай мне только две вещи. - Какие? - Первое, не забывай Бога. Может, из-за того, что ты забыл про Него тогда, все так и случилось. Господь приводит к себе каждого своим путем. Помни о Нем, ходи в храм. - Обещаю, – Филипп кивнул головой. – А какая вторая? - Не забывай, что ты все равно муж, пусть в ваших паспортах и стоит штамп о разводе. Когда все наладится, приезжай ко мне с супругой. - Хорошо. Мы приедем , – Филипп кивнул второй раз. – Извините, а Вы меня не узнали? – не удержавшись, он все же задал волнующий его вопрос. - Филипп-Филипп, - улыбнулся батюшка. – Твои два метра сложно не узнать, да и монахи не живут в полной изоляции от мира. Не волнуйся, я никому не расскажу о нашей беседе и твоей исповеди, - опережая его просьбу, сказал священник. – Тайна исповеди священна. Ты ведь не мне это рассказал, а Господу, в лице меня. А перед ним все равны. И обычный человек, служащий в офисе, и Филипп Киркоров. Давай я помажу тебя святым маслом с Афона, и езжай с Богом. - Спасибо Вам. За все, - искренне, от души поблагодарил его Филипп. – Храм я обязательно помогу достроить. Отец Михаил, помазав его, проводил до ворот монастыря и, благословив на прощание, пошел к храму. А Филипп, перекрестившись, вышел за ограду, и вдохнул полной грудью морозный воздух, почувствовав такую легкость на душе, которую не чувствовал уже четверть века, и сел в машину.

«Всего-то навсего - полюби,

Всего-то навсего - не суди,

Всего-то навсего - не грусти,

Всего-то навсего - всех прости!»

«Всего-то навсего»

Сестры Свято-Елисаветинского монастыря

*Заповеди блаженства: Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. ** Организация признана экстремистской, запрещена на территории РФ. *** Молитва священника, перед исповедью мирян: «Боже, Спаситель наш! Ты через пророка Твоего Нафана даровал покаявшемуся Давиду прощение его согрешений…» **** Разрешительная молитва: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, по благодати и щедротам Своего человеколюбия, да простит тебе, чадо (имя), все согрешения твои, и я, недостойный архиерей, властью Его, мне данною, прощаю и разрешаю тебя от всех грехов твоих во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.» *****Заживление вторичным натяжением (лат. - per secundam intentionem), или заживление через нагноение (или заживление посредством гранулирования – лат. - per granulationem),наблюдается обычно при обширных ранениях, сопровождающихся размозжением или некрозом тканей, проникновении в рану инородных тел, микробов. Заживление вторичным натяжением происходит через нагноение с образованием видимой соединительной ткани и последующим развитием грубого рубца.