Мира Джонс и день родителей

      Мэри Элизабет Валентайн скучала.       Она сидела за партой как можно прямее — так, что казалось, будто она проглотила линейку, — но на самом деле ей хотелось подложить под подбородок руку и уснуть. В саду было скучно. Пусть никто не называл его детским садом, даже её мама, миссис Дороти Валентайн, но это был именно он — вместе с навязчивым расписанием, уроками хороших манер и назойливыми нянюшками. Последние прикрывались идеально отглаженной формой и тем, что всегда говорили с приходящими сюда детьми заискивающе, словно те были королевскими особами. Но Мэри Элизабет не чувствовала себя принцессой. Да и не хотела ей быть — хотя её родители исправно дарили ей кружевные платья и короны, которые чудесно смотрелись на семейных портретах. В настоящей же жизни Мэри подвязывала новые платья так, чтобы они неровными волнами ниспадали ей на колени, и играла в исследователя.       — Твоя дочь слишком часто общается с этой твоей подругой, — говорил мистер Валентайн, не поднимая взгляда от утренней газеты. — Как её там. Которая бегает со значком несуществующего клуба.       — Наша дочь, — с вызовом отвечала миссис Валентайн, ставя чашку с утренним кофе обратно на блюдце. — Общается, с кем хочет. Бирюзовое общество вполне реально. И прекрати, половина города знает её фамилию.       — Это дурное влияние, — не сдавался мистер Валентайн. — А мы с тобой подобное уже обсуждали.       — Валя, — спокойно произносила Дороти, чуть приподнимая подбородок. — Если наша дочь захочет стать учёной, ты не сможешь этому помешать.       И тогда мистер Валентайн — Валя — вспыхивал, отбрасывал газету и гневно заявлял:       — Да за кого ты меня принимаешь, Доротея? Пусть выращивает одноклеточных в кухне! Пусть пялится на звёзды хоть все ночи напролёт! Пусть едет, не знаю, в Гиперболу, или куда только захочет! Но вот эта её слониха...       Миссис Валентайн немного успокаивалась и унимала поднимавшуюся внутри себя панику: если бы её муж всерьёз был против дочкиного любопытства, она бы забрала у него кольцо. Но единственным грешком мистера Валентайна был тот прискорбный факт, что он не отличал гиперболу от Гипербореи.       — Но это же совсем маленькая слониха, — удивлялась Дороти Валентайн. — Она помещается в коробке из-под обуви. И даже не трубит по ночам.       — Вот именно! — мистер Валентайн переходил на заговорческий шёпот. — Это очень воспитанная слониха.       — Не вижу никакой проблемы, — миссис Валентайн пожимала плечами и возвращалась к своему остывающему кофе.       — Это ты её пока не видишь! — остывал мистер Валентайн и наклонялся за лежачей под столом газетой. — Может, в следующий раз она подарит ей настоящего слона.       Дороти Валентайн задумчиво хмурилась и добавляла в кофе ещё сахара.       — Валя, не мели чепухи...       — Попомни мои слова! Я не собираюсь пристраивать для него навес!       — ...как Мира довезёт его досюда? Это ведь ужасно непрактично.       Мистер Валентайн несколько мгновений молчал, а потом тяжело вздыхал.       — То есть, если бы не способы транспортировки, её бы это не остановило?       — Думаю, Мира понимает, что дарить целого слона одиннадцатилетней девочке — крайне неудобно.       — А если бы она подарила полноразмерного слона, скажем, тебе?       Миссис Валентайн ударяла по чашке ложечкой и пожимала плечами.       — Его всегда можно передать в зоопарк. Но я сомневаюсь, что мы когда-нибудь окажемся в такой ситуации.       И Дороти Валентайн была права. Но Валентин Валентайн продолжал бурчать.       А Мэри Элизабет Валентайн продолжала скучать в детском саду.       Последним уроком должно было быть знакомство с родителями, но Мэри Элизабет точно знала, что её мама и папа не смогут его посетить. И она на них не обижалась: в конце концов, работа у них была не такой уж и скучной, а отлучаться из дома им приходилось не так уж и часто. Просто сегодня был именно такой день.       Потому, когда сразу после звонка в колокольчик в классную комнату впустили взрослых, и среди них мелькнула знакомая форма Бирюзового общества, Мэри Элизабет чуть не закричала от восторга. И сдержали её вовсе не хорошие манеры (разве что чуть-чуть), а тот факт, что громкие приветствия могут дорого обойтись любому исследователю. Даже сама Мира Джонс — которая стояла у стены, в шеренге остальных родителей — сталкивалась с подобной проблемой, и не один раз! Хуже всего ей пришлось тогда, когда она пыталась наладить контакт с племенами, жившими на кисельных берегах, и своим приветствием вызвала молочную лавину.       — Добрый день, тётя Мира, — Мэри Элизабет Валентайн подошла к леди Джонс не торопясь и почти не теребя от волнения подол своего платья. — А что вы тут делаете?       — Маскируюсь под мистера Валентайна, — Мира кивнула на свои испачканные красками руками и подмигнула. — Как, по-твоему — у меня получается?       Мэри заулыбалась и фыркнула.       — Нет, конечно. Папа никогда бы не надел такую шляпку.       Мира Джонс поскорее стянула её — вместе с Бирюзовым значком — и встряхнула кудрями.       — А так?       Мэри прищурилась и скрестила руки на груди.       — Уже лучше. Но папа собирает волосы в хвост, иначе они ему мешаются.       Мира полезла в карман — может, там у неё была припрятана и резинка для волос как раз для такого случая, — и Мэри поспешила задать ей ещё один вопрос.       — Вы же не будете рассказывать о том, как быть художником, правда?       Мира Джонс сделала вид, словно всерьёз подумывает именно так и сделать. Но потом качнула головой.       — Об этом твой папа расскажет сам в следующем году. Мои способности к рисованию, увы, оставляют желать лучшего.       — Тогда почему у вас все руки в краске? Только ради меня?       — О, — Мира чуть наклонилась вперёд. — Об этом я сегодня и расскажу. Идёт?       И Мэри Элизабет Валентайн кивнула. Похоже, скука на сегодня отменялась.       Выходившие к доске родители говорили мало и с неохотой — может, дело было в том, что в классе в основном учились девочки, и, соответственно, пришли сюда в основном неработающие домохозяйки, которые рассказывали о вышивании крестиком, игре на фортепиано и пении. Мэри было снова заскучала, — обо всём это она слышала и в прошлом году — но сидевшая рядом с ней Мира реагировала на каждый рассказ так радостно, словно матери хвастались победой над тигром, сообщали о поимке сасквача или читали лекции о трёх желаниях, которые ни в коем случае нельзя загадывать. Она просила схемы для вышиваний, интересовалась моделями спиц и выпытывала, какая музыка лучше всего подходит для комнатных растений, не желающих расти. Мэри сидела, как на иголках, и отчаянно краснела — не может быть, чтобы Мира Джонс была источником подобных переживаний! Вот уж от кого-кого, но от неё такого нельзя было ожидать! Но чем больше Мира задавала вопросов, тем охотнее отвечали выступающие, тем больше вспоминали забавных случаев, и вскоре Мэри и сама начала поднимать руку.       Целый урок пролетел так быстро, словно был праздником — Мэри Элизабет Валентайн замечала, что последние имеют привычку заканчиваться слишком рано. Особенно, если ты этого не хочешь.       Мама Элизабет Гаскелл заканчивала рассказ о том, как однажды попала на спиритический сеанс, зашла не в ту комнату и в течение часа наблюдала за тем, как незнакомые ей люди выстукивают каблуками что-то на азбуке Морзе.       — Я думала, может, это репетиция какой-то пьесы — сейчас чего только не ставят, помостки всё стерпят. А прерывать их было как-то невежливо...       Один из немногих мальчиков класса подал голос.       — И вы понимали всё, что они говорят?       — О да, молодой человек, — радостно отозвалась миссис Гаскелл.       — Но где вы этому научились?       — Если у вас есть достаточно времени и упрямства, можно научиться, чем угодно.       По классу пронеслись одобрительные вздохи.       Одна из нянюшек прозвенела в колокольчик.       — Извините, что приходится вас прерывать, но наша школа скоро закроет свои двери, и мы просим прощения...       Оставшиеся слова потонули в шуме разгоревшихся местных разговоров. Мальчишки подскочили к Элизабет Гаскелл и её маме, чтобы узнать, нельзя ли им одолжить самоучитель по азбуке Морзе. Ещё один мальчик долго мялся, прежде чем заказать у миссис Летарди станок для гобелена. Стайка девочек облепила брата и сестру Чибнелл: их дети, тоже мальчик и девочка, ходили сюда вместе. А рассказывали они о приюте для животных, который содержала ещё одна их сестра, бездетная. Не исключено, что теперь туда заявится весь класс, чтобы погулять с собаками и погладить изголодавшихся по ласке кошек.       Мэри Элизабет Валентайн подскочила с места, собираясь присоединиться к обсуждению, а потом нахмурилась и посмотрела на сияющую Миру.       Улыбка последней тут же потухла.       — Что такое, Мэри?       — А вы так и не успели.       — Чего же? — удивилась Мира.       — Рассказать о своей работе.       Мира Джонс махнула испачканной краской рукой.       — Да по сравнению со всеми этим, — она обвела класс рукой. — Это так, пустяки. Мэри Элизабет догадывалась, что на языке Миры «пустяки» означали совсем не то же самое, что на языке всех собравшихся. Но она всё равно спросила:       — А о чём вы хотели рассказать?       — О картине, которую я нашла, когда вышла выбросить мусор.       Мэри поникла.       — Вы поэтому в краске? Картина ещё не высохла, и вы случайно её задели, да?       — О, нет, — Мира попыталась стереть с указательного пальца большое голубое пятно. — Я случайно провалилась в картину.       Мэри чуть приоткрыла рот в удивлении. А потом тихонько попросила:       — Но вы ведь расскажете мне про это потом? Да?       — Только после того, как заглянем в приют, — выдохнула Мира и мечтательно добавила. — И испечём тех печений по рецепту миссис Бигл. Думаю, твои родители им тоже обрадуются.       Мэри чуть склонила голову, а потом кивнула.       Может, Мира расскажет про свои приключения внутри картины, когда они будут печь.

***

      — И печенья получились просто обалденные! — радостно закончила Мира, отпивая чай из фарфоровой чашки и блаженно жмурясь.       Сидящий напротив неё Пикман — завёрнутый в несколько слоёв чего-то очень тёплого на вид — хмыкнул.       — Не верю.       — Чтоооо, — протянула Мира, поджав губы, а потом произнесла почти нараспев. — Что я такого сделала, что последний мой верный соратник отринул истину, оторвался от истока, бросил на произвол судьбы...       — Твои печенья получали похвалу только один раз в жизни. И ты знаешь, почему.       — Это всё волшебный рецепт миссис Бигл. Я его, кстати, записала.       Пикман так быстро выхватил бумажку из рук Миры, что она даже не заметила, что он вообще двигался.       — Попробую завтра.       Мира поморщилась.       — Завтра четверг. Послезавтра.       — Ох уж эта твоя дурацкая...       Мира скорбно сдвинула брови.       — Хорошо-хорошо. Послезавтра, — согласился Пикман и кивнул в сторону камина, куда Джонс тут же подкинула пару поленьев.       — Тебе как раз станет получше.       — Откуда такая уверенность?       Мира качнула головой.       — Ты снова вредничаешь. Значит, поправляешься.       Пикман фыркнул.       — Мира Джонс, сколько ты меня уже знаешь? Я вредничаю всегда.       И Мира улыбнулась в чай. Потому что теперь точно была уверена: Пикман идёт на поправку.       — Так что ты ещё сегодня узнала? — спросил он, уставившись в огонь.       И Мира Джонс с энтузиазмом поведала ему о секретах вязания, разоблачении спиритического сеанса и о том, как дети наперебой задавали вопросы. А Пикман подумал, что на месте нянюшек сада стал бы чаще приглашать её на уроки. В образовательных целях.