5. An apathetic baby for an emotional man

      Ода никогда не встречал более неэмоционального ребёнка, в этом он был уверен.       На самом деле, он не знал, может ли младенец вообще быть «неэмоциональным», но этот младенец был.       Рюноске (так звали мальчика, как Ода узнал по маленькой бирке, неуклюже пришитой к маленькому, полностью черному комбинезону) никогда не плакал. Он никогда не кричал, у него никогда не было истерик, ничего. Он не хихикал (или как назвать вот этот игривый звук, который у Оды ассоциировался с младенцами?).       Иными словами, Рюноске всегда был молчалив. Пугающе молчалив.       Куникида обвинил его в том, что он слишком внимателен к мальчику, но пока ребенок не научился говорить, это был единственный способ для Оды узнать, действительно ли с ребёнком что-то не так.       Чтобы выразить неудовольствие, маленький Рюноске хмурил брови. И, в довершение всего, у других детей, которых видел Ода, были обычно более светлые глаза и волосы, глаза же и волосы Рюноске были абсолютно черными.       Лично Ода считает мягкий пучок чёрных волос на голове Рюноске бесконечно очаровательным (ещё бы он не считал, ведь крошечные пальчики ребёнка обвивают его мизинец), но если ему кто-то задаст еще один вопрос о том, почему его малыш выглядит как дьявольское отродье, он потеряет самообладание и убьёт кого-нибудь.       ***       Тихий вечер.       Рюноске сидит на своем высоком стульчике так спокойно, что Ода мог бы подумать, что его ребёнок мёртв, если бы не видел, что несколько минут назад он моргал.       Йосано определила возраст мальчика примерно в год. А это значит, что он всё ещё должен кушать детскую смесь. На это указывали также и баночки с порошком в разгромленном здании, где они нашли ребёнка. То, как Ода выводил «формулу» этого зелья, именуемого детским питанием, больше походил на войну, но теперь он, вероятно, мог бы делать это с закрытыми глазами, одновременно решая сложные геометрические уравнения.       Когда он впервые увидел Рюноске, тот лежал в своей кроватке и смотрел на него большими тёмными глазами. Ода не знал, почему именно, но он был точно уверен, что это его ребёнок.       Куникида беспокоился, что усыновление будет слишком тяжелым испытанием для Оды, что Рюноске только усилит его усталость и тревожность, заставит его поседеть раньше своих лет, и вполне законно пытался отговорить Оду от этого.       Но Ода не считал, что у него есть какой-либо другой выбор. У Рюноске больше не было путей, кроме приёмной семьи (где с ним, скорее всего, будут плохо обращаться), и Ода, вероятно, проведет остаток своей жизни, жалея о том, что отказался от этого ребёнка. И, вопреки тому, во что верил Куникида, Рюноске не особенно тревожил Оду. На самом деле, Ода был уверен, что Рюноске отвлекает его от этой самой тревожности.       Криков не было, и Ода мог спокойно отдохнуть, хотя и с Рюноске, свернувшимся калачиком на его груди, и съемными «перилами» на кровати, чтобы предотвратить возможный побег.       В тот день, когда Рюноске даже всхлипнул, что смутно намекало на то, что он может быть расстроен, Ода ликовал. Он позвонил всем, кого знал, чтобы рассказать им о том, что его малыш умеет плакать!       Куникида назвал его сумасшедшим, но это было сказано с легкой долей нежности и облегчения.       Джуничиро и Наоми немедленно объявили себя его они-саном и ане-сан, несмотря на бесчисленные протесты Оды и обещание «Чёрт возьми, если мой ребёнок скажет что-нибудь о ком-либо из вас, прежде чем он скажет «папа», вы все трупы!» (и он не был уверен, что клятва была шуткой)…       Когда Ода готовил смесь, на фоне мягкого гула телевизора он услышал какой-то тихий шум со стороны Рюноске, который он не смог точно различить. Он повернулся и направился к высокому стулу, наклонился, чтобы быть на уровне глаз ребёнка.       — Что ты только что сказал? — спросил он, несмотря на то, что чувствовал себя немного нелепо, задавая ребёнку вопросы подобным образом.       — Папа, — повторил Рюноске совершенно ровным голосом. Он потянулся, чтобы обхватить ручками лицо Оды.       Ода, едва дыша, выхватил свой телефон.       — Повтори ещё, малыш! — велел он, едва сдерживая чистый, ничем не замутнённый восторг.       Нежный, детский лобик нахмурился, когда Рюноске повторил:       — Папа.       Ода выключил запись и бросил свой телефон на стол, прежде чем подхватить Рюноске на руки и поцеловать его в крошечную щечку.       — Я так люблю тебя, дружок… — прошептал он. — И я никогда, никогда не позволю никому навредить тебе.