Том III глава 18 «Макабр» 1/2

      Пиликание приборов, стук колёс каталки о неровности кафельной плитки, сумбурная речь врачей и ещё множество звуков улавливали уши Селены, однако перед ней простиралось отнюдь не то, что связано с операционной. Она стояла посреди нескончаемого и озаряемого Луной поля, на узкой тропинке. В центре её поля зрения была женщина, «до боли» похожая на неё. Эта женщина, заведя руки за спину, кротко прогуливалась вдоль дорожки, будто вовсе не заметив появления за своей спиной гостьи.       Селли сощурилась. Кто та таинственная незнакомка? Могла ли она быть ещё одной Селеной?       Однако, прежде чем бежать за ней, девушка решила «прислушаться» к своим ощущениям. Уши её улавливали шум больницы, а тело будто до сих пор находилось в положении лёжа, даже лёгкая боль от капельницы ощущалась. Это значило, что в этом пространстве она пребывала лишь ментально.       Тем не менее, одно заставило её нахмуриться — по субъективным ощущениям, она провела в «театре» около двух часов. Это было бы очень странно, если бы её целых 2 часа катали на каталке. Будто кто-то поставил жизнь на «паузу», и для окружающих не прошло ни миллисекунды.       Это чем-то схоже с паузой в видеоиграх. В реальном мире, относительно игрока, время продолжало течь, но относительно персонажей в игре, оно останавливалось. И, что самое интересное, если бы у игровых персонажей было сознание, они бы этого даже не заметили.       Девушка сорвалась с места и помчалась в сторону женщины. Всё здесь ей казалось мнимым и хрупким, даже собственный бег. Селене чудилось, будто, чтобы двигать ногами, ей не нужно было прилагать никаких усилий. Оно и понятно, ведь, она находилась тут лишь ментально. — Кто ты и что это за место? — догнав её, спросила Сель.       Незнакомка остановилась. Через некоторое время она повернула голову вбок, окинув своими глазами девушку позади. — А ты как думаешь? — прервала напряжённую паузу она. — Ты, ведь, не «ещё одна» Селена, да? — спросила Селли, разглядывая женщину впереди. — Ещё одна?.. — в недоумении вторила незнакомка, — Так ты была «там»? — «Там» — это где? — конкретизировала Сель. — Вне системы. — устало вздохнула женщина. — Вне системы? — удивлённо округлила золотые глаза Селли, — Так это правда? — ахнула она. — Я всего лишь выразилась наиболее понятным для тебя образом, не более. — нахмурилась незнакомка. — Наиболее понятным? — выгнула бровь Сель. — Слышь, прекращай обрубками фраз говорить! Тебя так никто не поймёт, кроме тебя самой! — скривила губы от возмущения женщина, поставив руки на бока. — Кроме меня самой? — пробубнила себе под нос Селли.       Незнакомка недовольно цокнула и повернулась, раздражённо прожигая взглядом Селену. — Да что тебя так не устроило-то? — вопрошала Сель, уставившись на собеседницу, — Точнее… меня саму…       Женщина впереди неё выглядела в точности как она: то же лицо, те же глаза, практически та же причёска, но были и различия: костюм, небольшие крылья и светлые перья, торчавшие из волос, а также вытянутые, словно кошачьи, зрачки.       Селена вспомнила метку на шее Су, которая, по его словам, появилась к него после операции, а также хвост и уши Пардофелис. — Точнее… Симург… — поправила она саму себя. — А ещё точнее говорить можешь? Как я могу понять, что ты мямлишь, когда ты даже мысль сформулировать не можешь? — хмуро попросила «Селена». — Ты Симург? Нет, ты это я в будущем, да? — предполагала Селли. — Стой! Я за твоим потоком мыслей следить не успеваю… — угрюмо проворчала Симург. — За моим потоком мыслей? Почему ты выглядишь в точности как я? — поинтересовалась Сель. — Потому что, во-первых, я твоя тень, а тени свойственно повторять облик того, на кого падает свет Солнца, во-вторых, в какой-то степени, я всегда была тобой. — объяснила «Селена», успокоившись. — Подожди, но, ведь, ты выглядишь как большая птица. — насторожилась Селли, — Выходит, ты приняла мой облик лишь после того, как попала в моё тело? — Ты права, — кивнула Симург, — с вашей точки зрения, Хонкай-звери и правда выглядят как монстры. Но они, пусть и считаются тенями, на самом деле являются искажёнными коррозией прототипами здешних душ. Проще говоря, они явились с внешней стороны системы. — объяснила она. — Так, всё-таки, это правда, что мир — симуляция, и что мы все существуем внутри компьютера? — спросила Селена. — Я же чётко сказала, что выражаюсь наиболее понятным для тебя образом. — вздохнула «тень» Селены, — Правды же не существует, помнишь? Каждый воспринимает информацию с субъективной точки зрения. Хотя, я не спорю, что слова «компьютер» и «симуляция» вполне неплохо передают суть. — А что за коррозия? — поинтересовалась Сель. — Ничего особенного, люди всего лишь снова сунули свой любопытный нос туда, куда не следует, и теперь отвечают за содеянное. Им не привыкать. — беззаботно пожала плечами «тень» Селены. — Значит, ты тоже оттуда? А если ты мой прототип, то это значит, что я, по идее, тоже должна быть с Земли? — размышляя, неуверенно спросила Селли. — Нет, ты меня не так поняла. — мотнула головой Симург, — Я говорила про них, а не нас. Мы отдельный случай, нас вообще существовать не должно.       В памяти Сель «всплыли» размышления трио о том, как обойти антивирус, и наиболее оптимальным способом повторного входа в систему без потери данных старого аккаунта было создание их резервной копии. — Ну конечно, ты моя резервная копия! Это объясняет и то, почему ты выглядишь, как я. — словно прозрев, произнесла Селли. — О, как. Ну, ладно, резервная копия так резервная копия. Оставим такое обозначение меня, оно тоже вполне неплохо передаёт суть. — спокойно согласилась «копия» Селены.       Если суждение Селен верно, то у каждой из них должна была быть своя резервная копия, а это значило, что у каждой из них Симург была разной. — К слову о Хонкае и Хонкай-зверях, почему они нацелены на людей? — поинтересовалась Селли, — И почему тени людей пытаются убить самих людей? — Тени существуют с внешней стороны системы и внутрь неё они никак не могут попасть, однако, система использует их данные для создания «мобов» с определённым алгоритмом действий. Стоит ещё отметить, что Хонкай-звери — лишь одна из форм проявления Хонкая. — рассказала Симург. — Тебе известно, что такое Хонкай? — спросила Сель. — На самом деле, нет. Мне известно ровно столько же, сколько и тебе, в конце-концов, я твоя копия, а не создательница. Просто я смотрю на наши знания под другим углом. — пояснила «тень» Селены, — Но, насколько я поняла, целью Хонкая являются не люди сами по себе, а то, что они могут нести. Вредоносный файл, например. — То есть, ты хочешь сказать, что Хонкай является инструментом системы по очистке от вредоносных файлов? — выгнула в недоумении бровь Селли. — Возможно. Ты, ведь, тоже об этом думала? — усмехнулась Симург, на что девушка задумчиво кивнула. — Су как-то мне сказал, что Хонкай может быть чем-то вроде «зеркала» человечества. И, судя по твоим словам, причиной коррозии является любопытство людей. А эта коррозия, в свою очередь, как-то проникла внутрь системы, и теперь люди, сами того не осознавая, расплачиваются за собственное прегрешение. — рассуждала Сель, — Выходит, у Хонкай-зверей есть что-то вроде инстинкта. У тебя тоже, да? — Нет. — мотнула головой «тень» Селены, — Я же сказала: нас вообще существовать не должно. Причиной нашего рождения стала некая ошибка в системе, и благодаря этому стало возможным существование Хонкай-зверя с самосознанием и абстрактным мышлением, то есть, меня. — А у других этого нет? — вопрошала Селли. — Конечно же, нет. Я так понимаю, доктор МЭЙ или Мёбиус не удосужились тебе рассказать обо мне? — с наигранной досадой произнесла Симург, — Я единственный Хонкай-зверь, подающий признаки разумности. Поведение же остальных основывается на инстинктах. — рассказала она. — То есть, тогда, в Первом институте, ты убила сотни людей и, при этом, понимала всё, что ты делаешь? А сколько жизней ты до этого загубила? Ради чего? У тебя, ведь, был выбор этого не делать. — строгим голосом укорила её Селена. — Забавно это слышать от тебя, Селена. От той, кто с самых первых дней жизни убивал животных ради пропитания, насмотревшись на охоту волков, а потом любовался охотой сорокопутов и висящими после этого тушками мелких животных на деревьях. Для тебя это всегда было само собой разумеющимся. — упрекнула её в ответ «тень», — Я убиваю далеко не ради убийства, а для того, чтобы подыграть системе, прямо как ты сейчас в Коконе. — Но, ведь, у тебя же есть способ свести жертвы к минимуму, даже если убийство необходимо. — нахмурилась Сель, — Так почему ты им не пользуешься? — А ты? Почему ты просто не могла перестать убивать зайчиков в пустыне? — поддразнивала её Симург, — Хватит строить из себя праведную, когда ты тоже начала познавать мир с разрушения. Ты думаешь, что поступила бы как-то по-другому, не окажись в социуме и не привей тебе этот социум моральные принципы? Хватит обманывать саму себя и свою «тень». В конце концов, мы обе стараемся соответствовать чужим ожиданиям. — приблизилась к лицу Сель она, пальцами подхватив её подбородок.       Для Симург акт разрушения был чем-то трепетным. Она играла в «кошки-мышки», охотилась и умертвляла свою жертву из чистого любопытства. Для неё смерть не была чем-то страшным, наоборот, она видела в ней эстетику.       Селена и Симург были двумя сторонами одной медали. Обе стремились к разрушению, но обе реализовывали эту страсть по-разному. Кто-то направлял все свои чувства во внешний мир, а кто-то внутрь, пытаясь сжечь себя до тла.       Селли сошла с тропы и побрела в поле, после чего заметила, что у неё всё это время не было тени. Она присела, протянув руку к траве, кончики которой будто защекотали её ладонь. Сель свалилась на землю, распластавшись по ней звёздочкой, и взглянув на «небо», на котором не было ни единой звёздочки, лишь одинокая Луна. — Ты когда-нибудь чувствовала себя одинокой? — тихо поинтересовалась Селена. — Не знаю. — уныло ответила Симург.       Девушка немного удивилась тому, что голос её «тени» будто перестал иметь пространственный источник. Он был всеобъемлющим, будто звучал в её собственной голове. — Что ты чувствовала, когда поняла, что среди Хонкай-зверей ты единственная имеешь сознание? Что ты единственная, кто понимает, какой большой и неизвестный мир вокруг, или осознаёт себя? — вопрошала Сель. — Я никогда не думала об этом в таком ключе, но… иногда мне и правда было грустно, что они не могут понять ни себя самих, ни меня. Тогда я подумала, что отсутствие разума, наверно, не такое уж и плохое явление. По крайней мере, они не обременены так называемым «горем от ума». — высказалась «тень» Селены. — Ты понимаешь человеческую речь? — внезапно спросила Селли. — Нет. Сейчас я с тобой могу говорить лишь потому, что мы существуем в одном сознании, и я могу пользоваться твоими знаниями. — ответила Симург, — Да и как я бы на ней разговаривала? Ты мой клюв вообще видела? Мой ротовой аппарат, как и у других Хонкай-зверей, вообще для этого не предназначен. — Что же, выходит, что наша с тобой природа — это корень нашего одиночества. — робко проговорила Сель.       После разговора с Длинноволосой Селеной девушка будто посмотрела на себя со стороны. Концепция того, что она могла чувствовать себя одинокой, всегда была для неё далёкой, потому что она считала себя существом, независимым от социума. Возможно, в действительности так оно и было, однако, нетрудно догадаться, что такое существо, прожив так долго бок о бок с людьми, начнёт сравнивать себя с ними.       Она всегда бежала от собственных чувств вместо того, чтобы принять их и ситуацию, в которую она попала. Бегство — тоже способ борьбы с болью. Однако, боль — тоже чувство, иначе говоря, это всё было замкнутым кругом.       И прямо сейчас Селене тоже хотелось сбежать. Стать единым целым с травой и одинокой Луной.       «Интересно, что произойдёт, если меня отключат от ИВЛ?» — задумалась девушка. Согласно законодательству, пока не была констатирована смерть мозга, прекращать искусственную вентиляцию лёгких нельзя, ибо это будет расцениваться как убийство. Однако, Селена находилась в Восточном отделении MOTH, по сути, в автономной области, где законодательство Китая могло и не действовать, так что, возможно, здесь неоднократно его нарушали.       «Моё тело вряд ли погибнет и начнёт разлагаться, однако… — размышляла она, — я же, ведь, не знаю, как здесь утилизируют тела погибших». Селли неоднократно видела работу группы очистки, как они заворачивали бездыханные тела в специальные мешки и отправляли их восвояси на фирменной мотылёвской труповозке, которая в Коконе уже стала мемом; только вот, куда трупы направлялись дальше — вопрос открытый.       «Надо было всё-таки у Су поинтересоваться, куда деваются тела» — досадовала Сель.       «Интересно, почему здесь нет звёзд?» — продолжила размышлять Селена. Звёзды, в большинстве своём, символизировали надежду, вечность и бессмертие. Возможно, их тут, в пространстве сознания Селли, не было из-за её душевного состояния? — Ты же появилась практически одновременно с Херршером Смерти, да? — поинтересовалась Селли. — Могла бы это и с своих мыслях спросить. — цокнула Симург. — Ты всё слышала? — удивилась Сель. — И всё, что ты вспоминала, видела. — добавила «Тень».       Услышанное заставило Селену рассмешиться. Это место — пространство её сознания, и, по сути, она мыслила в собственных мыслях. И этот парадокс ей показался забавным. — Ты когда-нибудь думала о самоубийстве? — спросила девушка.       Симург молчала, будто у неё не было однозначного ответа на этот вопрос. — Не сказала бы, что мне прям нравится существовать, но даже несмотря на своё «одиночество», я бы даже сказала, что «цепляюсь» за жизнь. — ответила «Тень», — Если бы я не хотела продолжать жить, то мы бы с тобой не встретились. Знаешь, как люди меня ловили? Они в меня чуть ли не бомбами пулялись, лишь бы хоть как-то остановить регенерацию моей оболочки, потому что я могу воскреснуть чуть ли не из пепла, если от моего тела останется хоть одна живая клетка. — Элизия бы сказала, что это очень романтично. — прокомментировала Селена. — Романтично? — недоумевала Симург. — Я, наверное, никогда не пойму концепцию романтики, но твоё стремление к выживанию сравнимо с тем, как сама Жизнь приспосабливается к новым условиям и раз за разом восстаёт из пепла. Прямо как растения в пустыне, цветы между напольных плиток в заброшках или архозавры после Пермского вымирания. — с неким трепетом произнесла Селли.       Девушка повернулась на бок, спиной к Луне и лицом к отбрасываемой её «телом» тени, и провела рукой по тёмной стороне земли. — Кто бы мог подумать, что та, кто «сеет семена» смерти, окажется олицетворением самого явления жизни… — робко проронила Сель.       Жизнь была эгоистичной. Жизнь должна была прибрать к своим рукам все ресурсы планеты, чтобы выжить. Она должна была адаптироваться и эволюционировать, чтобы продолжиться. Чтобы приумножить своё величие. Чтобы никогда на умереть.       Это заставило Селену вспомнить один важный момент — её эмоции родились именно тогда, когда она познала Жизнь. — Симург, ты… и есть жизнь. — прошептала она, стараясь сдержать слёзы.       Её «Тень» вновь умолкла, будто задумчиво отвернулась, выжидая, что Селли скажет далее. — Когда я вставила ключ в своё сердце, первым, что я увидела, была ты. Та, кто приносит конец тем, кто оказался ниже тебя по «пищевой цепи» и кто слабее и менее приспособлен, чем ты. Но перед этим я поняла, что тем, что я всегда искала, всегда была я. А я всегда искала свой собственный конец. — тихо призналась Сель, — И прямо сейчас, разговаривая с тобой, я понимаю, что у меня, спустя столько лет поисков, наконец, появился шанс… — Хочешь, чтобы я стала твоей смертью. — догадалась Симург, на что Селена кивнула, — Селена, почему? Почему ты так сильно хочешь исчезнуть? — Потому что ощущаю, что меня не должно существовать… У меня нет никакой ценности, меня даже живой назвать сложно. Я просто… Существую… Как камушек, о который все спотыкаются. Какой смысл в пустом существовании? Какой смысл в той, кто появился из ничего? — безрадостно проговорила Селли.       Для Селены ценность жизни определялась не столько тем, что индивид дал миру, а совокупностью того, что он привнёс и чем мир ради него пожертвовал. Живые существа рождались, эксплуатируя тело другого организма. Камни на асфальте формировались миллионы лет из остатков горных пород. Планета Земля родилась из космической пыли, которая соединилась с помощью силы притяжения. Луна образовалась из осколков Земли и столкнувшейся с ней другой планеты.       Ничто в природе не возникало из ничего, даже сама Вселенная.       Рождение Селены произошло из ничего. И она ничего так и не смогла привнести в этот мир. Поэтому она считала своё существование бессмысленным. — Быть может, смерть — это единственный шанс для меня обрести ценность. — взволнованно произнесла Сель, — Я знаю, что Пардо и Су наверняка будут грустить, но… Если они будут грустить, если моя смерть вызовет в них хоть что-то, значит, я хоть как-то повлияю на этот мир. Значит, моя жизнь возымеет хоть какой-то смысл. — Селена, хватит искать смысл своей жизни такими изощрёнными способами. — прервала её «Тень», — Ничего не появляется из ничего. Даже у ошибок в системе есть первоисточник. Ты только представь, через что пришлось пройти нашему создателю, чтобы мы просто смогли существовать в системе. И ты своей смертью можешь просто обесценить это. — возразила она, — Вспомни Су и то, сколько он сделал для тебя. Ты правда хочешь, чтобы все его труды оказались напрасны?       Селена замерла, удивлённо уставившись на появившуюся из её тени Симург, лицо которой выражало негодование. — Ты считаешь, что причина твоей боли в твоей природе, но вспомни, когда ты эту боль впервые почувствовала. Если бы дело было в твоём естестве, то ты бы чувствовала это с самого рождения. — привстала на локти «Тень». — Это началось, когда я восхитилась цветами нарцисса. — пробубнила Селли. — Вот именно! Это началось тогда, когда ты начала ощущать эмоции. Так, может, дело в них? — спорила Симург.       Девушка молча поднялась и села на землю, подогнув под себя ноги. — Или вспомни, как ты убегала от волков, когда они погнались за тобой после того, как заметили, как ты подошла к самке с детёнышами слишком близко. Почему ты убегала? Разве тебе не хотелось бы покончить с собой и смиренно отдаться волкам, чтобы они раздербанили твою тушку и скормили кормящей волчице? Или, например, зачем ты упорно училась плавать, если могла просто утопиться? — вопрошала «Тень», — Селена, в тебе всегда была тяга к жизни, но под давлением обстоятельств ты свою разрушительную силу начала проецировать на себя. Ты не считаешь себя жизнью, но ты всегда была её совершенным проявлением. Знаешь, что объединяет всех живых существ? Страх смерти. — Но я не боюсь смерти… — тихо возразила Селена. — Дело не в ощутимом тобой страхе, а в том, что твоё тело попросту не даёт тебе умереть. Как думаешь, какую роль вообще играет смерть? Это закономерный итог жизни, справедливость, карма всего живого. — объяснила Симург.       В каждое существо был «вшит» страх смерти. Каждый индивид желал жить вечно, не старея, не болея и, как следствие, не погибая. Тела живых существ были слабыми, но изменчивыми благодаря эволюции, которая диктовала, что выживет лишь сильнейший и самый приспособленный.       Даже для взрослого человека концепция смерти была ужасающей и далёкой, потому что он не мог представить потерю связи с миром и своё полное исчезновение как личности. Люди грезили о вечной жизни, где не было бы места этому страху. — Отрицание смерти — это воистину цель всего живого. И организм, её отрицающий, есть проявление эгоистичного желания индивидов на жизнь. Селена, ты не просто совершенное проявление жизни, а ответ Вселенной на людские грёзы о Вечности. — произнесла «тень», взяв Селли за холодные плечи и притянув её к себе, руками обвив её стройное дрожащее «тело».       По щекам Селены покатились маленькие слезинки. А потом ещё и ещё. Словно звездопадом, блестящие бусинки падали на Симург.

***

День 2. 2019.02.14, четверг, 12:21.

      Су аккуратно дёрнул ручку достаточно тяжелой белой двери и тихо вошёл в палату, в которой гремели устройства, поддерживавшие жизнь пациента. Посреди небольшой комнаты стояла кровать, по бокам от которой и стояли шумящие приборы. Казалось, они занимали даже больше места, чем койка. На ней, на белых простынях, в том самом операционном халате, лежала Селена. Из её рук, будто нитями, струились катетеры, а на лицо была надета прозрачная маска, через которую, с помощью аппарата искусственной вентиляции лёгких, она могла дышать.       Врач с неуверенностью стоял в дверном проёме, боясь сделать лишнего движения. В его полуприкрытых глазах, устремлённых в пол, и опущенных бровях читалась горечь. Он разомкнул бледные сухие губы в глубоком вдохе, после чего раскрыл веки и мягко улыбнулся. Уголки его рта подрагивали. — Привет, Селли, — тепло произнёс он, стараясь спрятать неуверенность, — прости, что не пришёл к тебе вчера, меня не пустили. — посмеялся он.       До ушей и сознания Селены донёсся нежный мужской голос. Он был словно тёплый морской ветер, бриз, приносивший свежесть. Её сердце с трепетом пропустило удар, что отразилось и на частоте пульса в реальности.       Су, будто осмелев, сделал шаги в сторону койки, после чего пододвинул ближе к ней стул и сел на него. — Я надеюсь, тебе тут не сильно одиноко. — произнёс он, положив предплечье на перила кровати.       Врачу то, что он видел прямо сейчас, напомнило самый первый день, когда он её увидел. Перед ним лежала слабая и изнемождённая девушка, которая казалась настолько хрупкой, что если надавить на неё, она бы сломалась. Как фарфоровая кукла. — Знаешь, какая сегодня дата? — ласково поинтересовался он, уткнувшись подбородком в руку, — Сегодня наш с тобой праздник, 14 февраля. — Су протянул ладонь к Селене, с нежностью погладив её пальцы, — Сегодня, правда, в Китае принято именно мужчинам дарить подарки, а женщинам только через месяц, в Белый день. — вложил он свои тёплые пальцы в её холодную ладонь, — Ничего страшного, самое главное, что ты жива, пусть и не совсем здорова. Я подожду тебя, цветочек.       К его горлу подкатил болезненный ком, а краешки век защипали. — Всё будет хорошо, радость моя. — сильнее сжал он её ладонь, — Ты справишься, я верю в тебя.       «Су…» — с волнением прошептала Селена. — У меня, кстати, есть хорошая новость: Пятому департаменту в кои-то веки выделили финансирование! Правда, не на разработку своего, а на копирование чужого препарата, но всё же. Помнишь, 2 месяца назад, когда мы нашли Шни, я во время родов дал ей таблетку? MOTH, наконец, обратили внимание на эту разработку Эц-Хаимов, и приказали выяснить, что и как туда намешали. — поделился Су.       «Хоть какая-то от мотылей польза будет, а то только бомбами разбрасываться и научились» — хмыкнула Селена. — А ещё у меня новый пациент… — начал рассказ врач, но в последний момент притих, — Он… С Хонкаем… — неуверенно добавил он.       Су уже давно не работал с этой «заразой». Не только потому, что он теперь директор, но и потому, что MOTH пресекали любые риски возникновения эпидемии на территории отделения. Если Хонкай начнёт распространятся, то город вымрет за считанные недели, в первую очередь из-за его изолированности.       В Восточное отделение нельзя попасть, минуя пункт досмотра, на котором людей, въезжавших туда и выезжавших оттуда, их багаж и машину пропускали через чувствительные к Хонкаю рамки, из-за которых, зачастую, автомобили могли долго стоять в пробках. А если у кого-то найдут Хонкай-инфекцию, то его уже никто и никогда не увидит. По всей видимости, пациент Су — это подопытный, которого решили не уничтожать, а проверить на нём действенность лекарства. — Знаешь, я, наверное, скажу неподобающую моему статусу речь, но я не люблю пациентов с Хонкаем… Мне кажется, я больше не могу с ними нормально работать. Они всегда умирают. Всегда. Всё, что я могу сделать, это присвоить им паллиативный статус и поддерживать их быстро угасающую жизнь. — признался мужчина с удручённым видом, — Я… уже перестаю понимать, врач я или гробовщик. — его голос дрогнул, — Все говорят просто выполнять свою работу, но… Моя работа — лечить, а не хоронить… Я же доктор! Я не должен показывать свои чувства, я должен вселять в людей уверенность. Но как я должен её вселять, если я им даже в глаза смотреть не могу? Я знаю, что их конец близок, так почему я должен вселять в них ложную надежду?! — опустил голову он, лбом оперевшись о предплечье.       Ему казалось, что, подними он взгляд, встретится с её пристально смотрящими на него глазами. За его спиной оказался бы пронзительно глядящий на него директор Спирс, а за ним мать, отец и сестра Су. А за ними все его умершие пациенты. И все они смотрели на него холодным и пустым взглядом. — Раньше я думал, что усердный труд обязательно окупится, но… Сейчас я уже сомневаюсь абсолютно во всём. — устало вздохнул врач, — Селли, я… — дрожащим голосом произнёс он, но прервал речь, — Я, наверное, тебе уже надоел своим нытьём, да? Знаю, ты сейчас сказала бы, что высказываться и плакать — это полезно для психики, но я, наверное, выгляжу… очень жалко…       Селена слушала его монолог, и всё, что ей хотелось сделать, это молча прижать его к своей груди. В конце концов, людям становилось спокойнее в объятиях, а Су… сейчас казался особенно хрупким, как хрусталь.       Мужчина поднял голову и окинул Сель вновь смягчившимся взглядом. Он убрал своё предплечье с перил, и освободившейся рукой потянулся к её голове. — Мой цветочек… — дотронулся он кончиками пальцев её макушки, — Иногда мне кажется, что ты лучшее, что случалось в моей жизни. — запустил он пальцы в её светлые волосы, — Даже сейчас я чувствую себя лучше, просто зная, что твоё сердце ещё бьётся. — наклонился он к её голове, соприкоснувшись лбом, — Селли, спасибо. Благодаря тебе я знаю, что мне есть ещё за что бороться.       На щеках Су заиграл румянец, а уголки его губ приподнялись в мягкой улыбке. Он сел обратно на стул, продолжая держать холодную девичью ладонь. Врач молча наблюдал за её вздымавшейся с помощью аппарата ИВЛ грудью, за нацепленным на её палец пульсоксиметром, показывающим, что её сердцебиение в норме.       В его голове крутилось множество мыслей. Как будто он должен был находиться не здесь, а в своём кабинете или в палатах других пациентов. Писать отчёты, проводить испытания в лаборатории, бегать от больного к больному, чтобы скорректировать лечение, словно он не имел права сидеть здесь. Не имел права чувствовать, не имел права отдыхать, не имел права выговариваться. Как будто, став врачом, ему дóлжно отодвинуть собственное «я» на второй, а то и третий план.       Однако, он не спешил покидать палату, даже если его собственные мысли доведут его до слёз.       Ему было страшно. Очень страшно. Страшно, что если он хоть на секунду отвернётся, то кривая линия на пульсоксиметре станет прямой. Держа девушку за руку, он ощущал хоть какой-то контроль, хрупкий и мнимый, как паутинка.       Всё, к чему он касался, разрушалось. Всё, что он любил, ломалось. Всё, до чего дотягивались его руки, трескалось, словно старинный фарфор.       Его мир давно рухнул. Сейчас он лишь пытался по кирпичикам восстановить то, что когда-то было утрачено, но стоило сделать одно неаккуратное движение, и всё, чего он достиг, разрушалось. Всё, что ему оставалось, это пытаться восстановить всё снова. И снова, и снова, и снова. Су не из тех, кто так просто сдастся. — Прости, цветочек, что не могу на подольше остаться. — спустя долгое молчание произнёс мужчина, — У меня обед скоро закончится, мне пора идти.       Врач аккуратно встал, поставил табуретку на место и отпустил ладонь Селены.       «Он уже уходит?» — разочарованно вздохнула Селли, потянув руку в левую сторону, откуда «доносились» мягкие касания, звуки и его запах. — До завтра, Селли, не скучай! — ласково произнёс он, помахав ей рукой.       Он вновь робко остановился в дверном проёме, не решаясь выйти.       «Тебе нужно идти» — вздохнул Су, обратившись к самому себе. Его взгляд помрачнел. «Разве что-то изменится, приди я позже?» — с удручённым видом рассуждал он.       «Су… — прошептала Селли, — Ты, ведь, так и не ушёл…»       Через пару мгновений дверь палаты открылась, и человек, чей успокаивающий голос казался ей даже мелодичнее пения одной певицы с волосами кофейного цвета, оказался по ту её сторону.       Врач, спрятав ладони в халат, будто бесцельно плёлся по коридорам и лестницам, пока не набрёл на собственный кабинет. Точнее, на временный собственный кабинет.       Достав из кармана ключи, он отпёр дверь и зашёл внутрь. Повсюду стояли коробки с документами и папками, оставшимися от предыдущего владельца, на подоконнике красовались горшки с еле живыми растениями, а на столе лежали ноутбук Су и две кучи с отчётами.       Прежде чем приступить к работе в данном помещении, врачу пришлось привести его в порядок: протереть пыль, помыть окна и пол и не дать растениям окончательно засохнуть. Благодаря нему здесь хотя бы стало чисто.       Мужчина подошёл к креслу, откатил его от стола, повернул к себе и сел, поставив руки на подлокотники и вытянув ноги. — М-м-м, м-м, м-м, м-м-м. — по памяти напевал лейтмотив он одной из песен Эден, стуча кроксами друг о друга в такт.       Её музыка была нежной, эмоциональной и атмосферной. Многие даже называли её элитарной. В её текстах сложные чувства передавались тонкими метафорами, а простые вещи обретали невиданную глубину.       Она часто пела о любви, потому что любовь — это то, что волновало большинство молодых женщин, которые и были её целевой аудиторией. Именно с одной из таких песен Су и познакомился с её творчеством. В её тексте лирическая героиня размышляла о том, могли ли люди по-настоящему любить.       «Я, рядом с тобой, спускаюсь в темень души своей К звезде, спрятавшейся в глубине, Чтобы найти ответ в груди твоей И взрастить грех в твоём ребре»       Религиозные мотивы часто застраивались в её текстах, в конце-концов, Эден родилась в семье очень верующих людей. В одном из интервью она говорила, что священные писания очень вдохновляли её, потому что она часто задумывалась о любви Бога. И о той самой, божественной, любви и была та песня.       Су, вспоминая мелодию, невольно улыбнулся: в его голове всплыла память о том, как Кевин пытался записать её с радио на диктофон телефона, а будущий врач старался не издавать ни звука, потом они сидели рядом, прислонившись лицами друг к другу, и через одни наушники слушали эту песню до тех пор, пока не наскучит. Но двум мальчикам никогда не надоедало.       Мужчина подпёр щёку ладонью, погрузившись в размышления. Во время уборки он нашёл семейное фото, на котором были изображены женщина, маленькая девочка и глава семейства в лице прежнего хозяина кабинета. Блондин с то ли зелёными, то ли коричневыми радужками глаз. Сейчас они все давно мертвы. Жизни жены и дочери были унесены «хонкайской чумой», а отец позже стал одноруким инвалидом и исследователем, разработавшим злосчастный антидот от болезни со стопроцентной смертностью. А также тем, кто взял под своё единственное уцелевшее крыло Су.       Везде, куда ступал Хонкай, оставались лишь руины. Но чем он был? Может, лишь тенью или отражением человечества? Бесконечная война, порочный круг насилия и мести.       Первородный грех человечества.       Директор Спирс всегда говорил, что Су, словно герой сказки, был слишком самоотверженным и наивным. Но жизнь — не волшебная история. Магии не существовало, а мир не крутился вокруг людей.       Су уже не знал, куда и откуда он шёл. Всё, что ему оставалось — идти вперёд, в неизвестность, не видя даже смысла того, куда он направлялся.       Какой смысл бороться с тем, что нельзя побороть? Однако, если он сейчас всё бросит, не обесценит ли он всё те жертвы, на которые пошли другие ради его будущего? Груз тысячи жизней, что он нёс на своих плечах, был невыносимым. Он так и не смог оправдать ничьи ожидания, так и продолжив скитаться во мгле.       Какой смысл от его собственной жизни?       Су отвлёк крик ворон за окном. Врач, вздрогнув, обернулся. Ветер шуршал голыми ветвями деревьев, по которым прыгали воробьи. Он окинул взглядом оконную раму в непонятном порыве чувств, будто именно окно было тем, что могло его спасти. Но его мысли заставили его ужаснуться.       Тем не менее, он встал с кресла и, будто загипнотизированный, побрёл к подоконнику.       «Это всего лишь второй этаж» — пытался успокоить себя Су, трясущимися руками поворачивая ручку.       Стоило ему открыть окно, как его обдало прохладным ветром. Он снял халат, свернул и положил его на стол, затем поднял ногу и забрался на подоконник. Врач не понимал, почему вообще хотел это сделать, будто это чудесным образом решит все проблемы в его жизни. Однако, внутри него кипело непреодолимое желание ощутить момент падения. Оно грубыми толчками выталкивало его наружу, но он сопротивлялся, будто крича о помощи, о том, чтобы его оттащили от окна.       Но его никто не слышал. Всюду была зловещая и давящая тишина, будто он на этой планете остался один. Тет-а-тет с ним.       Одно мгновение, и Су уже летел вниз. Падение, боль в ногах от не самого удачного приземления и ощущение, что он сделал какую-то глупость. Мужчина сел на асфальт, уткнувшись в стену в попытке осознать, что вообще произошло.       Ему было больно шевелить ступнями, но не настолько, чтобы там был перелом. Благодаря тому, что он летел вниз ногами, он отделался лишь этим и парой синяков. «Это, наверное, выглядело очень глупо» — усмехнулся он.       Он всё ещё не мог понять своего порыва. Однако, одно он мог сказать точно: ему стало немного лучше.

***

День 8. 2019.02.20, среда, 8:40.

      Маленький мальчик сидел на полу, держа в руках куклу. Он расчёсывал её светлые канеколоновые волосы большой маминой расчёской, а её голова пахла не клеем, а лавандовым шампунем. Мальчик ухаживал за ней так, будто она была вовсе не игрушкой, а чем-то бóльшим.       Ребёнок любил свою куколку, однако, одного ухода за ней и игр ему было мало. Он хотел сделать для неё что-то, как-то проявить свою любовь к ней. Поэтому он взял ножницы и отстриг её волосы, потому что ему показалось, что ей подошла бы эта причёска. После этого он взял ручку и фломастеры, и украсил её лицо макияжем. Подкрасил брови чёрными чернилами, веки — оранжевыми, а губы — алыми.       Сначала он восхитился своим творением, но кратковременный восторг сменился осознанием: игрушка настолько сильно ему нравилась, что он ненароком сломал её. Его любовь изуродовала её. По комнате раздался плач, на который сбежались его родители, увидевшие, как их сын прижимал к груди любимую куклу и кричал от злости на самого себя.       «Ей, должно быть, очень больно и обидно» — думал он.       Родители заключили мальчика в объятия, заверяя, что кукла не живая, а всего лишь пластиковая игрушка, что у неё не могло быть чувства боли или обиды. Она была предметом, роль которого сводилась к эксплуатации человеком.       «Почему, тогда, люди делают кукол настолько похожими на себя?» — вопрошал ребёнок.       Родители не смогли дать ответ на этот вопрос. Неужели человек хотел иметь безропотного пластикового раба, с которым можно было делать всё, что тот пожелает?       «Почему они не понимают, что у куколок тоже могут быть чувства?» — сострадательно заплакал он. Их «сын» часто воспринимал тех, кто внешне похож на него, как себе подобных.       С тех пор он не перестал «играть в куклы», просто его «игра» видоизменилась. У него на полках красовалось множество красивых игрушек, только теперь он даже не доставал их из упаковки и не трогал, лишь любовался ими издалека, любя их тихо и незаметно.       Через мгновение мальчик оказался в чёрном бесконечном пространстве. Он сел «на пол», поджав ноги к груди, и оперся спиной о что-то невидимое и твёрдое. Ребёнок закрыл глаза и умиротворённо положил голову на колени, как через некоторое время он почувствовал, как что-то сзади тихонько припало к тому, к чему он прислонился. Мальчик осторожно обернулся, и увидел, как с другой стороны прозрачной стены его разглядывала девочка.       Она была низенькой и хрупенькой, примерно одного с ним возраста; у неё были светлые, почти белые, волнистые волосы, фарфоровая кожа и блёклые, будто неживые, жёлтые глаза с необычным узором на радужке. На ней было надето нежное светло-розовое платье, как у винтажных кукол, а худенькие ножки были босыми.       Мальчик повернулся к ней, разглядывая уже её. Казалось, что она такая же, как он — птичка в клетке. Между ними было что-то общее, знакомое, родное, такое тёплое и нежное. Мальчик, что до этого очарованно смотрел на неё, прислонил свою ладонь к поверхности стены. Через некоторое время, девочка повторила за ним.       На щеках мальчика заиграл лёгкий румянец, а его губы, что до этого были разомкнуты, уголками чуть поползли вверх. Лицо девочки же почти не изменилось, разве что её прекрасные глаза стали чуть шире.       Мальчик заметил, что стена между ними начала становиться всё толще, и их ладони, что до этого были в считанных сантиметрах друг от друга, отдалялись всё больше. Он, сжав руку в кулак, ударил по поверхности и что-то прокричал, но что, он сам не слышал, будто пустота вокруг поглощала все звуки. Его рот скривился от чувства обиды, а по щекам потекли ручейки из слёз. Он ничего не мог сделать с этой проклятой стеной. Мог лишь наблюдать, как его маленькая подруга становилась всё дальше и как её поглощала абсолютная тьма.       Малиновые глаза распахнулись, и их обладатель приподнял свою голову, что до этого томилась на его предплечьях, скрещенных на столе. Он устало взглянул на лежавший рядом телефон, на котором вот-вот сработает будильник.       Мужчина с изнурённым выражением лица выпрямился, задрал руки вверх, выгнул спину и потянулся. После этого он шмыгнул носом, будто из него что-то текло. Врач провёл рукой по лицу и обнаружил, что его пальцы намокли.       «Почему я вообще так рано проснулся?» — задумался он, глядя на ладонь.       Вспомнив события сна, мужчина догадался, что причиной его пробуждения были эмоциональные переживания произошедшего там. Иначе говоря, он заплакал из-за кошмара. И это не единичный случай за неделю.       Су, вздохнув, разблокировал телефон и выключил будильник за ненадобностью, после чего надел очки, встал с кресла и поплёлся в соседнюю комнату, где был умывальник.       Последний раз дома он был 3 дня назад, и то, зашёл туда только чтобы принять душ и взять мыльно-рыльное, поэтому, можно считать, что он буквально жил на работе. Мужчина сполоснул лицо водой, даже не используя пенку для умывания; почистил зубы, и хорошо, что хотя бы пастой; прополоскал рот от пены. После этого он расстегнул рубашку, оголил торс и помыл с мылом подмышки, которые хорошо было бы ещё и побрить, однако, бритву он забыл дома.       После того, как Селена впала в кому, он практически перестал следить за собой. Максимум, что он мог сделать, помыться да парфюмом побрызгаться. Он даже линзы перестал носить, заменив их очками, а иногда и вовсе не надевал ни того, ни другого, потому что врождённая миопия у него только на правом глазу, а на левом зрение было стопроцентным.       Врач вытерся полотенцем, оделся и ленно вышел из комнатки, чтобы снова сесть за стол. Дни и ночи он проводил над документацией, редко прерываясь на отдых, будто не позволяя себе думать о чём-то другом, кроме работы. Су, оглядываясь назад, сам недоумевал над тем, как всего за полгода он из трудолюбивого и подающего большие надежды юноши превратился в уставшего от жизни работягу. Будто ему было не 23, а уже все 33.       Конечно, он помогал Спирсу с заполнением документации, когда тот ещё был жив, а Су был его ординатором, но если бы первый ему сказал, что бытие директором Пятого департамента на 90% состояло из бюрократии, на 5% из исследований и ещё на 5% из свободного времени, он ни за что бы не согласился на эту должность. Только сейчас Су понял, насколько по-хитрому поступил его учитель, не рассказав обо всех тонкостях работы, потому что тот осознавал то, что поставить юного упрямого врача перед фактом — единственное верное решение.

***

2019.02.20, среда, 12:11.

      Этот «мир» был статичным: Луна всегда была в одном положении, ветер всегда дул в одну сторону и всегда с одинаковой интенсивностью, на небе всегда была ночь, и здесь всегда царило блаженное спокойствие. Словно сладкий сон, маленький мир среди других миров.       Танцевальные шаги девушки быстро сменяли друг друга, перемещаясь по мягкой изумрудной траве, а её руки плавными движениями как будто гладили «воздух». На фоне одинокой Луны она казалась феей, исполнявшей сольную партию адажио.       Она кружилась в одиноком танце уже несколько часов, и готова была продолжать ещё очень долго. Однако, на сколько её хватит? Как быстро ей это наскучит? Человеческая психика требовала разнообразия для образования новых нейронных связей. Если люди проживали каждый день одно и то же, они могли сойти с ума.       Но «лунная фея» не была человеком, её психика была гораздо более выносливой и долгоиграющей. Возможно, это связано с её продолжительностью жизни, потому что, чем дольше существо жило, тем меньше в течение неё с его субъективной точки зрения что-то менялось.       Селене хотелось остаться здесь до «конца». Она больше не желала возвращаться в бесконечно изменявшийся мир, за которым она не поспевала, больше не желала чувствовать что-то, кроме умиротворения, больше не желала играть на публику себе во вред, стараясь угодить ожиданиям других.       Если она не могла изжить свои чувства, то почему ей нельзя сделать их менее болезненными? Почему она должна была цепляться за жизнь, которая ничего не стоила?       И тем не менее, кое-что не давало ей покоя, точнее, кое-кто. — Ты всё ещё колеблешься? — спросила её «тень», появившись у неё за спиной.       Селли остановилась, опустив руки и вздохнув. — Ну, а что я могу сделать? Прошло уже 8 дней, и все мои попытки проснуться оказались тщетными. — с хмурым видом ответила Сель, поставив руки на бока. — Ты до сих пор не поняла, почему? — поинтересовалась Симург. — Нет. Я правда не знаю, что должна сделать, чтобы вернуть контроль над телом. — устало мотнула головой девушка. — Я уже тебе сказала причину, как только появилась за тобой. — намекнула «тень». — Я всё ещё… колеблюсь? — неуверенно предположила Селена. — Именно. — произнесла Симург, — Ты не человек, и тебе не стоит рассчитывать на тело и на то, что оно само проснётся.       Организм животного — это сложная система, в которой все части зависели друг от друга. Например, мозг регулировал гормональный фон с помощью желёз, но вещества, ими выделяемые, влияли на него самого. Тестостерон, вырабатываемый семенниками, повышал агрессивность и так далее. Этот процесс назывался нейроэндокринной регуляцией.       В организме Селены было то, что работало на «автопилоте»: менструальный цикл, дыхание, пищеварение, мочевыделение и другое, но даже всё это она могла, при желании, взять под свой контроль. Причина заключалась в том, что связь между её сознанием и телом была неправильной, если судить с точки зрения органических существ.       Так, например, у неё с рождения не было эмоций, то есть, фактически, гормонально регулируемого отклика нервной системы на возбудитель извне. Тем не менее, с её железами было всё в порядке, она ничем не болела.       Эти особенности «ставили в тупик» не только врачей, но и саму Селену. Она сама знала слишком мало про себя.       Девушка услышала, как дверь палаты кое-кто аккуратно постучал и через пару секунд открыл её и прошёл внутрь. — Привет, Селли. — в своей привычной манере поприветствовал её этот «кое-кто».       Су был предсказуемым, но, в то же время, никто не знал, что у него на уме. Селена удивлялась тому, что он за всё то время, что её тело было в коме, ни разу не разговаривал с ней в отличной от второго дня интонацией. Возможно, на это повлияла его профессиональная деформация, из-за которой он и начал говорить определённым образом, а, возможно, он просто усердно держал себя в руках.       Мужчина так же, как и во второй после операции день, придвинул стул к кровати и сел на него, так же, как и тогда, осторожно взял её за руку, так же, как и тогда, склонил голову над перилами кровати. — Я надеюсь, у тебя ничего не болит, и тебе комфортно здесь лежать. — ласково прошептал он.       В нём что-то изменилось. Потихоньку, что-то поглощало и изнемождало его, и он затухал, словно умиравшая звезда, и тускнел, как залежавшийся в породе изумруд.       На третий день он чем-то холодным обмотал её запястье, на четвёртый день он особенно долго сидел и занимался чем-то, что включало в себя тихий лязг железных шпилек друг о друга.       Врач выпрямился и положил на колени клубок белых ниток с воткнутыми в него спицами. В последние дни обучение вязанию крючком стало его отдушиной, благодаря которой он хоть немного мог отвлечься от тревожных мыслей. — Тебе, наверное, интересно, почему, когда я прихожу к тебе, то почти ничего не рассказываю. — предположил Су, — Возможно, у просто меня ничего интересного не происходит. Типа как «дом — работа — дом». Я бы мог тебе рассказать о чём-то из прошлого, но… — замялся он, — У меня последнее время будто все истории из головы вылетели, а грузить тебя своими нынешними проблемами на работе я не хочу.       Мужчина взял в руки спицы и посмотрел на висящие на них изделие, которое он старательно вязал все эти дни. Вязал и распускал, вязал и распускал. Он уже успел пожалеть о том, что вообще за это взялся, потому что у него не выходил аккуратный узор. Однако, если он видел цель, то не видел препятствий. — Кстати, у меня скоро будет готов маленький подарок для тебя. Надеюсь, я успею доделать его до твоего пробуждения. — ласково произнёс врач.       Узелок за узелком, мягкая нить превращалась в узор, как паутинка, сплетаемая пауком. Только вот, если пауки плели её для вылавливания добычи, то с какой целью это делал Су? Было ли это актом самоуспокоения или чем-то большим? Какой был в этом смысл? Как будто Селена проснётся, узнай она, что он что-то ей вязал.       Стоило врачу задуматься об этом, как тихий лязг металлических спиц прекратился. — Знаешь, в последние дни мне такие странные сны снятся. — тихим голосом сказал врач, — Вчера, например, мне снились наши с Кевином одноклассники. Я не помню деталей сна, но они почему-то все так странно смотрели на меня, будто со мной было что-то не так, будто я был белой вороной. Даже Кевин был заодно с ними. — поведал он, — А потом всё вокруг меня начало полыхать, я пытался бежать, но потом словно под текстурки провалился, и я проснулся. А сегодня… — замялся он, будто не решаясь рассказать до конца, — А сегодня мне снилось, как я очутился в тёмном пустом пространстве, а потом я обернулся и увидел тебя. Только, почему-то, ты выглядела как десятилетняя девочка, хотя, это, наверное, потому, что я сам тоже был ребёнком. Пространство начало расширятся, и ты становилась всё дальше и дальше от меня, пока полностью не исчезла в пустоте. — рассказал Су.       Взгляд мужчины помрачнел. Его пугали эти сны, но не только тем, что в них происходило много ужасных вещей, а тем, что в них его собственные страхи становились явью, как сюжеты из аниме, словно он подсознательно пытался сорвать корки с и без того еле заживших ран.       Внезапно в его память врезались ощущения, что он испытал в сегодняшнем видении. То, как он не мог поймать Селену, будто она сорвалась с крыши и летела вниз, те беспомощность и ужас, с которыми он смотрел на её отдалявшуюся фигуру. Прямо как сейчас, когда её жизнь висела на волоске, и он ничего не мог сделать для её сохранения. — Селли, — робко прошептал он, — ты такая врушка.       Су вяло поднял малиновые глаза и мягко посмотрел на неё, чуть улыбнувшись уголками губ. — Ты, ведь, с самого начала это планировала, да? — промолвил врач, бросивший спицу на колени и потянувшийся к её ладони, — Селли, скажи мне, почему? Почему ты так сильно желаешь умереть? — дрожащим голосом вопрошал он.       Селена почувствовала тепло его рук. Они были мягкими, нежными и бархатистыми. Его пальцы такие же худые и костлявые, как у неё. Девушка обхватила свою «потеплевшую» ладонь второй рукой, будто желая накрыть его пальцы своими, сказав, что она была здесь, всё слышала.       «Ты, ведь, по-любому даже сейчас улыбаешься, да?» — пролепетала она, прижав свои пальцы к губам и поцеловав их.       Её сердце пропустило трепетный удар, когда она поняла, что хотела бы показать ему это место. Хотела бы увидеть, как его волосы освещал лунный цвет. Желала подарить ему хоть секунду спокойствия, спрятав его, словно пёрышко, в своём сознании.       «Почему-то я даже тоскую по тебе» — прошептала она, свернувшись калачиком. — Неужели в этой жизни нет совершенно ничего, что бы тебя радовало? — спросил мужчина.       «Наверное, есть. И это ты, моя маленькая угасающая звёздочка» — с особой нежностью пролепетала Селена.       Селена и правда была «врушкой». Вся её жизнь состояла из лжи, она врала другим, но, прежде всего, самой себе. Чем дольше она жила, тем больше становился этот ядовитый клубок, тем больше она смотрела на себя чужими глазами, тем больше она погрязала в пучине.       Возможно, не встреть Селли Лукаса, она бы не думала о том, что недостойна любви; удели ей приёмные родители чуть больше внимания, она бы не стремилась заполнить внутреннюю пустоту бесконечным поиском того, кто бы смог её полюбить. Быть может, не произойди всего этого, она стала бы более свободной. Однако, была бы она той, кем являлась сейчас? Осталась бы она собой?       Кто такая Селена? Кто такая «Тень» Селены? Люди считали, что их личность могла существовать в сознании другого человека. То, что они называли «Я», в головах других становилось «Им». Тень, рождённая из восприятия людей, следовала за человеком по пятам, повторяя его движения, образ, но «Она», будучи воображаемой, могла иметь совершенно разное наполнение. Она могла быть красной, жёлтой, бирюзовой, розовой, такой, какой «её» представил человек, в сознании которого «она» отразилась.       «Тень» Селены была Селеной, а Селена была собственной «Тенью», как Инь и Ян. — Неужели ты и правда считаешь, что в твоей жизни нет смысла? — сильнее сжал её ладонь Су, пока его голос становился всё тише и беспокойнее.